Читать книгу "Регион деятельности"

– М-да, и кровать уставшая.

Переключал каналы, не замечая, что там появляется и исчезает на экране. Уговаривал себя подняться, достать из сумки папочку с набросками статьи о говорах Сапожковского района, которую давно уже надо было написать.

Никто эту статью не ждал, нигде ее не заказывали, но… Зря, что ли, в позапрошлом году он три раза побывал в этом углу Рязанской области, объездил два десятка деревень и поселков?

В каждом населенном пункте свой говор, свои словечки, обороты… Одна фраза: «пойду куплю хлеба» звучит настолько по-разному, самобытно, оригинально, что и не сразу поймешь ее… Ведь интересно же, и нужно это зафиксировать.

«Надо, надо», – соглашался с собой Сергей Игоревич, а глаза вяло искали, чем бы отвлечься. Книги, телевизор, Интернет.

И сейчас, лежа на «ноющей» кровати, он уговаривал себя заняться статьей, а сам переключал программы. И минуты сгорали одна за другой, и всё ближе подходило время обеда.

Вот уже третий час. Теперь надо уговаривать себя не писать, а побриться. Побриться уговорить оказалось легче.

Ровно без десяти три, свежий, бодрый Сергей Игоревич спустился в вестибюль гостиницы.

Любовь Петровна была не одна, а с высоченным, метра под два, бородатым – курчавые с седыми прядями волосы от самых глаз спускались на грудь – мужчиной.

– А это Дмитрий Абрамович, – представила его. – Он и явился, так сказать, инициатором вашего приглашения.

– Очень приятно. – Сергей Игоревич протянул великану руку, тот крепко, но явно вполсилы ее пожал.

– Дмитрий Абрамович живет в селе. – Далее прозвучало какое-то нерусское название. – Фольклорист, краевед, защитник коренных народов.

– Вы, может, подумали, что я из этих, – одышливо перебил женщину великан. – Так нет, ни капли.

– Не из кого? – улыбнулся вежливо Сергей Игоревич.

– Ну, не из этих, не из евреев.

– Хм. Почему мог подумать? Вовсе не думал…

– Ну, отчество-то такое, да и защищают коренных они в основном. Я из староверов. Отец, Абрам Феодосьевич, еще держался, а я – так… Но и он понимал, имя дал человеческое хоть… Сейчас возрождаются староверы, но, я считаю, смех это, театр. Ушла старая вера, да и всякая из души уходит…

– Понятно, – изобразив грусть, покивал Сергей Игоревич. – Может быть, за столом поговорим?

– А, да-да. Извиняюсь.

Меню было богатое, разнообразное, но официантка сразу сказала, что лучше заказать комплексный обед. Остальное будет готовиться около часа.

Последовали ее совету.

– А насчет пропустить по капельке? – прогудел вкрадчиво великан-краевед.

Он после этого, в лоб, разговора о евреях стал Сергею Игоревичу не очень-то симпатичен. Правда, желание выпить перевесило:

– Я не против.

Любовь Петровна забеспокоилась:

– Может, после мероприятия?

– Да мы не водку же. Коньячка.

– По сто граммов коньяка, – подтвердил Сергей Игоревич.

– О, само оптимально!.. Так вот… – Великан устроился на стуле удобнее. – Бесполезно, считаю, возрождать прошлое. Мы уж всё… Развращены всем. А малым помогать – надо. У них запросов-то: не мешайте, и всё. Вот наши думают, что это капризы – тундру не трогать, трубы не класть. А на деле – олень не пойдет через трубы, распаханные эти полосы вездеходами да вахтовками. Он лучше с голоду сдохнет… Ему чистая тундра нужна.

Принесли простенькие салаты – кружочки огурцов, политые майонезом, – и графинчик с коньяком.

– Любовь, будешь? – занес великан коньяк над пузатой рюмкой.

– Нет-нет, рабочий день!

– Тебе видней. Я считаю, не повредит.

– Не искушайте…

Только выпили и захрустели огурцами, в зал вошла молодая женщина. Ничем вроде не примечательная, но Сергей Игоревич сразу поймал ее взгляд и задержался на нем. Вернее, последовал за ним. Взгляд был беспомощно-ищущий, неустойчивый.

Он знал, что так вглядываются близорукие люди, попадающие в просторное помещение. Сто раз сталкивался с этим взглядом, но всегда, особенно если это был взгляд молодой женщины, девушки, чувствовал волнение. Словно бы это ищут его…

– О, вот и Еленка, – обрадовался великан. – Елена Юрьевна, мы тут!.. Обещала приехать и, вишь, не подвела.

– Я, Дмитрий Абрамыч, вообще не подвожу. А когда подвожу – хочу этого и заранее даю понять, – подходя и протирая тряпочкой очки, ответила молодая женщина. – Холодрыга какая, стекла матовые за пять секунд…

Протерла, надела очки, поздоровалась с Любовью Петровной и, как показалось Сергею Игоревичу, мельком, небрежно с ним.

– Присаживайся, пообедай, – пригласил Дмитрий Абрамович. – И вот тебя как раз фужерчик дожидается.

– С удовольствием. Машину припарковала, зарегистрируюсь потом.

Она сняла синюю с меховой полоской на воротнике куртку, осталась в сером свитере, голубых джинсах, но не в обтяжку, просторных… Впрочем, и под этой свободной одеждой было заметно, что фигура у нее неплохая, спортивная.

– Барышня, – крикнул великан официантке, – еще одну порцию, пожалуйста… И, – сбавив громкость, – позволь, Елена Юрьевна, представить тебе Сергея Игоревича Палагина, филолога из Москвы…

– Я о вас много слышала, – перебила она, глядя на Сергея Игоревича теперь, сквозь стекла очков, твердо и смело, – и вот специально приехала послушать.

– Спасибо, очень приятно…

– А это, – продолжал великан-краевед, посапывая, покашливая, – наша бесценная Елена Юрьевна. Директор Дома памяти. Три года назад возникло такое уникальное место в округе, и жизнь наша обрела некий смысл.

От словосочетания «Дом памяти» повеяло чем-то оруэлловским, и Сергею Игоревичу стало неуютно. «Как Министерство правды…»

– Очень рад знакомству, – поднял он рюмку с коньяком и улыбнулся. – Чокнемся?

* * *

Лекцию читал без особого вдохновения. Чувствовал, что говорит складно, увлекательно, с художественными приемами, но того полета, какой случался время от времени и приводил в восторг его самого, не было.

Может, из-за публики. Люди, в большинстве узкоглазые – видимо, ненцы, – сидели напряженные, непроницаемые; библиотекари и прочие культурные работники больше волновались за то, как пройдет мероприятие, чем слушали; на лицах немногочисленных русских мужчин Сергей Игоревич видел усмешку, наверное, невольную, но все равно обижался на нее: «Конечно, усмехаетесь – вы-то матом разговариваете, куда вам диалектные жемчужины». Единственное, что притягивало к себе, оказались глаза Елены Юрьевны…

Лекция была рассчитана на полтора часа. Поглядывая в мобильный телефон, Сергей Игоревич однажды заметил, что миновало час пятнадцать, и стал плавно закругляться.

Закруглился, отпил из стакана воды, сказал:

– А теперь, пожалуйста, вопросы. Или, может, у кого-то есть дополнения, есть чему меня научить? Вам, живущим здесь, наверняка известно больше, чем мне…

Зал молчал. Поднялась заведующая библиотекой.

– Смелее, смелее, товарищи.

– Может быть, у кого-то есть свои примеры диалектных, иноязычных слов, которые прижились в русском, или, скажем, ненецком? – добавил Сергей Игоревич. – Кроме, конечно, «спутника», «космоса», «банка».

– А вот, – загудел своим одышливым басом Дмитрий Абрамович, – меня бабка в детстве ландуром называла. До сих пор гадаю, что эт такое.

По интонации Сергей Игоревич догадался, что самому великану ответ известен, но спросил нарочно, чтобы поддержать его. Слава богу, и Сергей Игоревич знал, что такое ландур.

– Если не ошибаюсь, так ненцы называют вислоухих, понурых оленей. Замухрышек, в общем. По вам не скажешь, что в детстве вы были таковым.

– Да уж, – хмыкнул Дмитрий Абрамович, – спасибо диабету…

В зале невесело хохотнули, а Сергей Игоревич почувствовал одновременно и неловкость, и облегчение: «Не туберкулез, значит».

– Впрочем, – воодушевившись, продолжил, – в разных местностях тот же «ландур» может иметь разные значения. Так, например, со словом «увал». Чаще всего это вытянутая невысокая возвышенность. Но также может быть и только южным склоном этой возвышенности. Я не раз слышал такие диалоги: «Где столько клубники набрал?» – «Да вон прошел по увалу». И спрашивающий сразу понимает, что набравший прошел именно по южному склону. Вот такие нюансы.

– Понятно, – кивнул великан-краевед.

– Так, еще вопросы? – взглядом хищной птицы оглядела заведующая сидящих. – Что ж, если вопросов нет, поблагодарим нашего гостя.

Люди с готовностью и, кажется, облегчением захлопали.

Потом сидели в кабинете за традиционным чаем и печенюшками, и так же традиционно, как почти повсюду, заведующая тихо и осторожно спросила:

– Может быть, чего-нибудь покрепче?

Сергей Игоревич тоже осторожно ответил:

– Не откажусь.

Появились коньяк, водочные стопки. Дружно, даже Любовь Петровна, чокнулись и выпили… Разговаривали о библиотечном фонде, проклятых тендерах, которые пока пройдут, нужных книг закупить уже не получается – кончились, и приходится приобретать вместо них всякую ерунду, чтобы деньги были освоены… О русском языке заговорили – что ребятишки из коренных народов учат его всё с меньшей охотой, некоторые и нескольких слов не могут сказать. И по этому поводу возник легкий спор.

Великан взял и бухнул:

– И правильно, я считаю. Чего им толку от русского языка?

– Как это – чего им толку? – возмутилась одна из сотрудниц библиотеки, маленькая и худенькая, почти старушка. – Вы, Дмитрий Абрамович, из-за любви к ним готовы остальное отрицать.

– А чего им черпать из русского языка? В смысле, чего полезного для их жизни?

– Вся культура, всё буквально к ним пришло благодаря русскому языку!

Дмитрий Абрамович поморщился иронически:

– А что им культура… По сути, культура только развращает народы. История показывает: книги, театры, кино всякое приносят больше вреда, чем пользы.

– О господи! – почти старушка схватилась за сердце.

– Ладно, ладно, – примирительно улыбнулась Елена Юрьевна, – Дмитрий Абрамыч у нас известный спорщик. На самом деле он так не думает.

– Да почему…

– В идеале бы, – перебил закипающего великана Сергей Игоревич, – им нужно знать и свой язык, и русский, конечно.

– И нам, русским, которые тут живут, так же, – поддержал Дмитрий Абрамович. – От них-то мы требуем, а сами… Моя бабка знала по-ненецки хорошо, родители – так уже, фразы, а я – десяток слов всего. Мои дети так и вовсе разбежались отсюда. Поэтому я не могу коренных винить. Мы должны им пример показывать.

– Это да, – вздохнула заведующая, – это вы правильно…

Елена Юрьевна, вовремя сгладив обострившийся было спор, слушала говоривших с улыбкой. Но не с той насмешливой, к какой Сергей Игоревич привык в Москве, какую встречал уже и здесь, а с доброй, вроде бы сочувственной.

– А что это за Дом памяти? – спросил, решив завязать с ней разговор напрямую, поближе познакомиться, что ли.

– Выделили нам помещения, проводим мероприятия, – сбивчиво, словно смутившись, заговорила молодая женщина, – чтения. В начале июня у нас фестиваль…

– Елена Юрьевна скромничает, – перебила ее заведующая. – Дом памяти – это наше спасение. Связь с большим миром. Сколько интересных людей благодаря ему в округ приезжает, да и в деле сохранения истории много чего именно Дом памяти делает. Департамент культуры, мягко говоря, дремлет, а Дом памяти…

– Департамент культуре нам очень помогает, – не согласилась Елена Юрьевна. – Зря вы так.

– Ну, помогает, чтобы самому не просыпаться…

Коньяк кончился, темы для разговоров иссякли. Стали прощаться.

– В гостинице для вас заказан ужин, – говорила Сергею Игоревичу вновь ставшая деловитой Любовь Петровна, – а завтра, в восемь утра, я заезжаю за вами.

– Понял…

– Да зачем? – подошла директор Дома памяти. – Я ведь на колесах. Довезу вашего дорогого гостя до самого аэропорта.

– Правда? Это хорошо бы…

– Вы как, Сергей Игоревич, согласны ехать со мной?

В тон ей, слегка игриво, он ответил:

– Не вижу никаких причин отказываться.

В гостиницу пошли втроем – великан-краевед, Елена Юрьевна и он, диалектолог из Москвы.

По часам было начало девятого, а посмотришь вокруг – глубокая ночь. Многие окна в домах черны: то ли не живут там, за ними, то ли уже спят.

Сергей Игоревич зевнул, выпустив изо рта плотный столб пара, скорее прикрыл рот ладонью; великан моментом среагировал на зевок:

– Слушайте, а чего нам на покой? Может, еще посидим? Тут магазин рядом – коньячишки возьмем, сыру. Мне завтра опять к себе в нору дальнюю, опять полгода без людей…

– Как без людей, – засмеялась Елена Юрьевна. – А как же ненцы ваши любимые?

– Эт другое. Они – светлые души. Я за них… Но я ведь, ребятки, тоже цивилизацией развращен, культурой нашей, всем этим… Общаться тянет, философствовать… Тут друг у меня, вы, Елена Юрьна, знаете – Коля Лысков. Его позовем. Коля, – повернулся великан к Сергею Игоревичу, – гений наш непризнанный. Но не бойтесь – не буйный… Ну как?

– Я не против, – сказал Сергей Игоревич, хотя такого уж большого желания пить, есть, общаться у него не было: все-таки устал. – Можно посидеть за бутылочкой. В номере, как в комнате общежития…

Дмитрий Абрамович тут же достал из недр своего полушубка маленький сотовый телефон, потыкал кнопки, стал звать в гостиницу непризнанного гения.

– И гитару, гитару прихвати!

«Будет Визбор», – вздохнул про себя Сергей Игоревич.

Зашли в супермаркет и стали собирать продукты в пластиковые корзинки. И Сергей Игоревич, и Дмитрий Абрамович не хотели показать себя скрягами, брали одно, другое, третье, четвертое.

– Вы как на неделю запасаетесь! – в конце концов не выдержала молодая женщина. – Перестаньте… Дмитрий Абрамыч, ну зачем нам сосиски? Где мы их сварим?

– Ну да, ну да, увлекся.

– Тем более заказанный ужин можно будет в номер принести, – вспомнил Сергей Игоревич.

Выложили часть, прихватили недалеко от кассы по бутылке «Старого Кенигсберга».

– А вот коньяка маловато, – сняла с полки еще бутылку Елена Юрьевна. – Потом ведь мучиться будете, в ресторан побежите.

– Еленка у нас профи.

– Да уж, сколько банкетов-фуршетов отвела…

* * *

Дмитрий Абрамович звал к себе в номер так настойчиво, что Сергей Игоревич не стал спорить. Сходил к себе за бокальчиками, стулом, потом спустился в ресторан взять заказанный организаторами ужин. Там возникли неожиданные сложности: официантка не хотела отпускать его с тарелками:

– Да здесь поешьте – и всё. Зачем туда?

– Я хочу в номере. Везде разрешают.

– Ну, я не знаю… – На лице женщины изобразилось смятение.

– Поверьте, посуду я не украду. Завтра принесу на завтрак.

Разрешила с величайшим трудом и внутренней борьбой.

Около двери номера Сергей Игоревич остановился – вдруг возникло желание взять и отказаться от посиделок. То ли эта борьба с официанткой отняла остатки сил, то ли легкое опьянение сменилось тяжестью. Прямо придавило, тарелки с салатом и отбивной котлетой показались булыжниками… «Устал… завтра снова в самолет… извините…»

«И кем я для этих людей останусь? Приезжал, мол, из Москвы один, и, как все москвичи, с закидонами. Накупил еды, выпивки, а потом отказался сидеть, спрятался в комнате».

Директор Дома памяти резала кривым охотничьим ножом колбасу; Сергей Игоревич невольно на нее засмотрелся. Сейчас, без очков, в легкой светлой блузке, она казалась совсем юной, свежей, щеки после прогулки по морозцу были ярко-розовыми, глаза улыбались.

– Так, – хлопнул ладонями, будто полиэтиленовый пакет лопнул, Дмитрий Абрамович, – надо срочно по двадцать грамм. Колю не будем ждать – он и трезвый, как бы слегка датый всегда, так что нам надо ему соответствовать. Но он… как это… адекватный, вы его, Сергей Игоревич, не бойтесь.

– Вы уже предупреждали.

– А, ну да. – Великан, посвистывая легкими, сорвал фольгу с горлышка, отвинтил крышку, налил в стаканчики действительно граммов по двадцать.

Когда чокались, Сергей Игоревич взглянул на женщину, та ответила какой-то смущенной и в то же время ободряющей улыбкой. Выпили.

– То, что вопросов не задавали, вы не обижайтесь. Люди здесь не очень коммуникабельные. Но между собой еще долго будут обсуждать, вспоминать.

Дмитрий Абрамович поддержал:

– Да-да, скромные больно. Некоторые и нахамить могут, но от скромности.

– Но ведь пожилые люди другие, – сказала Елена Юрьевна. – Шестидесятники…

– А где они? По домам сидят, больные и плюнувшие на всё. Тут, знаю, их звали, звали, и толку-то…

– Да, это правда – шестидесятники уходят. Молодежь в соцсетях. Там дружат, такие послания шлют друг другу, а в реальности встретятся – и молчат.

– А вы, Елена Юрьевна, – сказал Сергей Игоревич, – себя к молодежи не относите?

Она махнула глазами на него и усмехнулась:

– Я в свои двадцать восемь себя иногда динозавром чувствую.

«Двадцать восемь», – отметил Сергей Игоревич, и в груди стало как-то сладостно и грустно.

Дмитрий Абрамович поднял бутылку:

– Предлагаю за молодежь. Чтоб о важном, когда встречается, не забывала. А то действительно род человеческий из-за компьютеров вымрет.

– Может, не будем торопиться? Колю дождемся.

– Ничего-ничего, он не обидится.

Выпили. Стали закусывать.

– Что там Москва? – спросил великан явно для поддержания разговора. – Пульсирует?

– Хм, пульсирует. И пульс все учащеннее… Иногда страшно становится – кажется, сейчас как лопнет. Или провалится… Москва ведь, по существу, на пустоте стоит – сплошные туннели, подземные сооружения. Не так давно сваи заколачивали и пробили перекрытие туннеля метро. И это не первый случай… Жутковато, конечно. – Сергей Игоревич почувствовал, что разоткровенничался, и кашлянул.

– Да, такие города – эт аномалия. Одно дело, какой-нибудь Сингапур, где, кроме столицы, и жить негде, земли попросту нету, а другое дело – мы… Сгрудились и давимся… Ну, я обобщенно… Я бы столицу каждые десять лет менял. Сначала, например, в Томск, потом – в Иркутск, потом – в Курск куда-нибудь.

– Но Москва – это ведь символ, – заметила Елена Юрьевна.

– Пускай и будет символом. Какой-нибудь духовной столицей. Как Питер – культурная. Правильно? А администрацию – отдельно.

Сергей Игоревич сказал:

– Страна разорится дворцы для думы строить, министерств, резиденций…

– А пускай имеющееся приспосабливают. Везде ведь остались обкомы, горкомы.

– Вы идеалист, Дмитрий Абрамович.

Постучали в дверь.

– Открыто! – гаркнул великан так, что номер вздрогнул.

Вошел парень, именно парень – лет сорока. Истертые, почти уже продырявившиеся джинсы, куртка, перешитая из шинели; снял скандинавскую шапочку, и оказался с седоватыми волосами до плеч, но почти лысой макушкой. За плечами, как ружье в чехле, гитара.

– О, вот и Коляныч! – встал навстречу Дмитрий Абрамович. – Здоров, друг!

– Здравствуй! – сказала и Елена Юрьевна и тоже поднялась.

Парень недовольно или стыдливо бурчал что-то в ответ… Его познакомили с Сергеем Игоревичем.

– Что ж, вот все и в сборе. Весь актив. Надо это отметить возлиянием… – И под бульки коньяка в стаканчики великан спрашивал: – Как, Коляныч, жизнь? Чего нового сотворил?

– Так… – Парень сморщился; показалось, что сейчас добавит: «ничего стоящего», но он добавил другое: – Песен штук двадцать написал. Такие… Самому удивительно. Кого-то кризис среднего возраста импотентом делает, ну, морально, душевно, а меня прямо поперло.

«Действительно, как бы датый», – вспомнил предупреждение великана-краеведа Сергей Игоревич.

– Чего ж, продемонстрируй, Коляныч.

– А удобно? Они такие… откровенные.

– Разве это плохо? – спросил Сергей Игоревич. – Откровенное, по идее, должно быть самым сильным.

– Н-ну, наверно… – И, ободренный этим замечанием, Коля скоренько проглотил коньяк, достал гитару, потрогал струны. – Вроде строит… Сначала – «Экзистенциальный блюз». О человеке, который растерялся в этих нынешних политических делах… Ну, короче, сами поймете.

Он стал играть хоть и корявенький, хроменький, но действительно блюз, а затем запел гнусоватым и жалобным голосом:

 
Старый я,
Никчемный я дурак —
Ориентиров нет,
В башке гнилой сквозняк.
 
 
А вокруг кипят,
Требуют вставать,
Либеру давить,
Почву уплотнять.
 
 
Если не встаешь,
Могут объявить:
Из другой ты расы,
Нам с таким не жить.
 
 
И куда тогда
Мне, блин, дураку?
Ведь без почвы я
Выжить не смогу.
 

Коля сделал пальцами левой руки какой-то сложный переход и проныл, судя по всему, припев:

 
Это не песня – это плач,
Попытка объяснить душевный срач.
Я не пою, я скулю,
Мукой сокровенной тихонечко блюю-у.
 

Затем – не очень выразительное на акустической шестиструнке соло, второй куплет, из которого утомившийся слушать Сергей Игоревич уловил вот это:

 
Никак не научусь любить
И красных, и царя,
И не способен верить
И в коммунизм, и в Бога я.
 
 
Нужное восславлять
Тоже не могу.
Что же делать мне,
Такому дураку?..
 

– В коммунизм, Коля, – сказал Дмитрий Абрамович, наливая в стакашки уже граммов по семьдесят, – не верить надо. Его строить надо… А вообще – молодец. Продрала песня. Близка мне, хоть либералов я любить не могу.

– Я тоже их не очень-то. Но тут про другое.

– Ну да, ну да… Молодец, в общем. А вам как, Сергей Игорич?

Сергей Игоревич, не ожидавший услышать здесь подобной песни, по существу не нашелся что ответить. Выдавил нечто нейтральное:

– Смело, конечно… С ансамблем, наверное, еще сильнее бы получилось…

Коля осушил стаканчик в два громких глотка и покривился:

– Где его тут найти, ансамбль… Ансамбли до сих пор «Песняров» трынькают… Можно я еще одну, пока пыл не погас?

– Давай-давай, Коляныч…

На этот раз мелодия была жесткой, но динамичной, и слова вылетали из Колиного рта чаще, чем в предыдущей песне, этакими длинными очередями:

 
Болотная масса затопила страну,
Учат жизни мертвые живых.
На каждого вещает круглосуточный враг,
Статической инерцией питаются мозги.
 
 
Но если ты не слякоть – защищайся,
Если ты не слякоть – нападай.
Если ты не слякоть – защищайся!
Если ты не слякоть – нападай!
 

Елена Юрьевна поднялась, достала из кармана куртки сигареты, приоткрыла створку стеклопакета. Щелкнула зажигалкой… За весь день Сергей Игоревич и не замечал, что она курит… По номеру разбежался свежий воздух с легкой примесью табачного дыма…

 
Закрывают небо прелые кулисы,
Портреты паразитов на каждой стене,
Разбойничьи законы задавили правду,
Последних живых топят в говне.
 
 
Но если ты не слякоть…
 

Сергей Игоревич залюбовался изогнувшейся у окна, старающейся выдувать дым в щель рамы молодой женщиной… Голос певца уплыл, как радиоволна в слабом приемнике… Подойти, обнять за талию, провести губами по ее розоватой щеке. Прижать к себе, одинокую сейчас и, кажется, не очень-то счастливую.

– Зашиб-бись, Колямба! – рявкнул Дмитрий Абрамович. – Ух-х!.. Надо обмыть твою прям Болдинскую осень.

Елена Юрьевна вернулась за стол, лицо ее не выражало восторга. Приняла стаканчик, выпила на равных с остальными… «И ведь, кажется, не пьянеет», – удивился Сергей Игоревич и почувствовал: если проглотит еще три-четыре порции, начнет клевать носом.

– Коля, ты очень талантливый человек, я тебе это говорила тысячу раз, – начала директор Дома памяти таким тоном, что стало ясно, ее речь будет длинна и серьезна. – А сейчас воздержусь от похвал и скажу как лицо официальное, которое устраивает мероприятия… Николай, с такими песнями и при сегодняшнем положении дел, а оно вряд ли изменится в ближайшие десятилетия, ты так и останешься один, будешь петь дома или в лучшем случае в таком вот кругу. Если бы ты был посредственностью – и слава богу. Но ты талантливый, храбрый, ищущий человек…

– Помню, как Коляныч на юбилее округа, давно уж, свои песни протеста запел, – встрял Дмитрий Абрамович. – Чуть ведь со сцены не сбросили. Я встал стеной: пускай, говорю, допоет, а потом делайте что хотите.

Коля покачал головой:

– В две тысячи третьем это было, еще при прежнем губере. С тех пор моего имени слышать не хотят, отовсюду вычеркивают.

– И будут вычеркивать, Николай. Будут вычеркивать! И я не могу тебе помочь. Я хоть и имею свободу, но должна согласовывать… И тебе надо ехать или в Питер, или в Москву, или же…

– Там тоже – попса, говнорок.

– Ну, наверное, – согласилась Елена Юрьевна. – Но я не договорила… Или, если ехать некуда, то, извини, конечно… и не считай меня конформисткой какой-нибудь… Или – писать другое.

– Х-хе! – болезненно усмехнулся Коля. – Не получается, Лен… Не получается.

– Так легче всего говорить. Неужели тебя не интересует тема, скажем, любви? Или природа. На крайний случай хипповское что-нибудь – поляны, «а вокруг такая тишина»… Сейчас не девяностые и даже не нулевые, когда «трехцветные кулисы», «камуфляжная масса» воспринимались на ура. Теперь за это при желании и срок дать могут. А припев вот этой второй песни можно рассматривать как призыв к насильственному изменению…

– Это из статьи Махно цитата, издано не так давно… легально, – словно оправдываясь, отозвался Коля.

– И что? Наверняка мы скоро увидим, как книги Махно да и более безобидных включат в список экстремистской литературы… Я как-то заглянула в Интернете в этот список – конца и края у него нет…

Елена Юрьевна разволновалась, и Сергей Игоревич, как бы успокаивая, положил ей руку на плечо, погладил, слегка сжал. Мол, успокойтесь… Она не отстранилась, а наоборот, к его удивлению, на сантиметр-другой подалась к нему.

– Я не хочу спорить, – заговорил Сергей Игоревич, хотя минуту назад решил не ввязываться в этот скользковатый разговор, – и Елена… Можно без отчества?

– Да пожалуйста! Сама хотела предложить…

– …И Елена права – ваш путь, Николай, драматичный и рискованный. Но, с другой стороны, везде, при любых режимах, есть, должен быть – андеграунд. Должны быть диссиденты, инакомыслие… Если их не будет – общество совершенно закостенеет, в нем отомрут все нервные окончания. Достаточно легкого удара – и все развалится, как кусок сухого коралла… Так, извините, я немного запутался в метафорах… Предлагаю выпить за смелость!

Тост приняли единодушно, и даже Елена, от которой Сергей Игоревич и зачем-то хотел, и боялся возражений, присоединилась вполне искренне.

Выпили, и как-то разом нарытые хмелем Дмитрий Абрамович и Коля заговорили между собой. Заговорили горячо, с болью. Сергей Игоревич не хотел вслушиваться, а сбоку разглядывал Елену. Она же с сочувствующей улыбкой наблюдала за говорившими…

Рука Сергея Игоревича поднялась со спинки ее стула и легла ей на шею под волосы. Кожа оказалась очень горячей и гладкой… Елена замерла и, не поворачиваясь к нему, ждала. Он был уверен, чувствовал через кожу, через какие-то токи, бегущие по руке, по воздуху, – ждала дальнейшего.

Сергей Игоревич накренился к ней – именно накренился всем туловищем – и сказал тихо в спрятанное за волосами ухо:

– Пойдем ко мне.

И сразу услышал твердое и довольно громкое:

– Да.

Сначала даже не понял, что это ответ, а не подтверждение каких-то слов горячившихся за столом напротив. Понял, внутри задрожало, задергалось; номер качнулся, поплыл, но сразу вернулся на место.

– Выходи первым, – сказала Елена, – я через пять минут.

– Да, хорошо… Двадцать первый номер.

Она кивнула. Он убрал руку с горячей шеи, внутренне собрался и встал твердо, как трезвый. Без спешки вышел в коридор, мягко прикрыл дверь.

Пошагал было к своему номеру, но остановился. Прислонился к стене. Резко ослабел, особенно ноги… Скорая близость с женщиной, о существовании которой еще утром не догадывался, волновала, возбуждала чуть не до потери сознания.

– Потеря сознания… Зря напился…

Эти слова, сказанные вслух, слегка успокоили. Надо сполоснуть лицо холодной водой, и все будет нормально.

* * *

Удачно попал ключом в щель двери, открыл, ключ вынул и вставил с внутренней стороны.

Метнулся в ванную, умыл лицо, шею. Стал было расстегивать брюки, чтоб помочиться, но вспомнил: в одной книге, кажется, у Лимонова, прочитал – если хочешь долгого секса, лучше иметь полный мочевой пузырь. И не стал…

В номере был порядок; завис над кроватью, решая, снять покрывало или оставить… Пусть пока так.

Стук в дверь. Сергей Игоревич успел зажечь светильник и выключить лампу на потолке и побежал открывать.

Она вошла со спокойной улыбкой. Словно просто в гости… Закрыл дверь, провернул ключ и обнял. Так, обняв, повел из тесной прихожей в комнату. Стал целовать.

Упругие щеки, круглый подбородок, подушечки губ. Губы приоткрылись, и он всунул за них язык. Ее язык встретил его там и стал с ним играть… А его руки мяли ее крепкую спину, перинку зада…

Она отстранилась, отступила на шаг, и Сергей Игоревич обмер от страха, что сделал что-то не то, не так и сейчас она уйдет. Посмеется, как взрослая над мальчиком-колокольчиком или, вернее, как юная над похотливым стариканом, развернется и исчезнет. И оставит здесь его одного.

Но она не ушла. Отстранилась, чтобы раздеться. Быстро, по-деловому расстегнула блузку и следом, без церемоний и игры, черный лифчик.

Грудь была небольшая, но… «Основательная», – будто кто со стороны подсказал. Два холма с пологими подъемами начинались чуть ниже ключиц. На вершинах – широкие розовые круги и штырьки сосков. Они смотрели на него, на мужчину, уверенно и надежно.

«Хорошо, что такие, – подумал Сергей Игоревич, стараясь проглотить твердую то ли от волнения, то ли от коньяка слюну, – хорошо, при беге не скачут…» И отметил, как это красиво – женщина с голым торсом и в джинсах, пусть и в таких, походных…

Она взглядом спросила: «А ты?» – и он стал скорее стягивать с себя свое – то, что вчера днем, после душа, выдала ему жена.

Несколько секунд понаблюдав за ним, в чем-то, видимо, убедившись, Елена расстегнула ремень на джинсах… Когда повернулась спиной, он увидел на ее трусах стрелку – сантиметр светлой кожи в окружении фиолетовой ткани, – и почему-то этот сантиметр заставил задрожать от желания.

Схватился за резинку ее трусов и спустил к коленям. Легко толкнул на кровать, и женщина послушно уперлась локтями в матрас.

С приятным усилием втиснулся во влажное, тоже раскаленное. Женщина отозвалась движением навстречу и тонким, беззащитно-покорным и словно благодарным стоном…

Однажды в давней экспедиции Сергей Игоревич видел, как пес задавил кошку… Пес бежал по деревенской улице, а на высоком, под два метра, заборе сидела кошка. Гладенькая, чистая, явно не бродячая.

Пес заметил ее и без лая, а с каким-то нутряным рыком бросился вверх. Не допрыгнул раз, другой; кошка с презрительной «улыбкой» наблюдала. Не соскочила во двор, даже не вздыбила спину, шипя. Спокойно сидела и наблюдала.

Но пес зацепил ее лапу зубами и сбросил с забора.

Еще в воздухе кошка метнулась прочь, стараясь упасть как можно дальше от врага, чтобы, пока он разворачивается, убежать. Может, снова вскочить на забор или юркнуть в крапиву… Не удалось. Пес умело сдавил ей горло зубами. И кошка негромко, но как-то пронзительно, вот так же беззащитно-покорно и словно благодарно простонала.

Сергей Игоревич подумал тогда: «Как девственница». А теперь, услышав стон Елены, вспомнил ту кошку…

Кожа была настолько гладкой, что ладони соскальзывали с ложбинок между бедрами и пахом. Он положил руки на ее плечи. Тугие, без косточек. Задвигал тазом сильнее, резче. Женщина тоже двигалась, но не от его толчков, а сама. Сначала не попадала в заданный им ритм, и было некомфортно, будто бежишь и спотыкаешься. Но вот подстроилась, созданный природой двигатель заработал.