Текст книги "Книга формы и пустоты"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kniga-formy-i-pustoty-254361.jpg)
Автор книги: Рут Озеки
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Это же мальчишки, – сказал он. – Я прослежу, чтобы никто не был уничтожен.
И действительно, все как-то обходилось. Правда, после смерти Кенджи мальчики перестали приходить. Когда Аннабель заговорила об этом с сыном, он пожал плечами:
– Да они мне все равно не нравились. Придурки.
Похоже, он не испытывал из-за этого беспокойства и не ощущал одиночества, и Аннабель почувствовала облегчение. Не считая постоянной неопределенности с ее работой, они были, можно сказать, благополучной семьей.
А вот работа вызывала беспокойство. Когда они с Кенджи познакомились, Аннабель только начала учиться на библиотекаря и была на первом курсе. Она с детства мечтала стать библиотекарем. Аннабель была единственным ребенком в семье, и книги стали ее лучшими друзьями, а Публичная библиотека – любимым прибежищем. Мать не любила читать, отчим пил, а библиотекари всегда добры и приветливы. Когда ее приняли на библиотечный факультет, Аннабель была просто счастлива. Но потом она забеременела, и когда на свет появился Бенни, поняла, что на деньги, которые Кенджи зарабатывает своими концертами, прожить будет трудно, поэтому она бросила колледж и устроилась на работу в местное отделение национального агентства по мониторингу СМИ, где так с тех пор и работала. Она была читчиком в отделе печати. Ее работа заключалась в том, чтобы быстро прочитывать кипы газет, выходивших в городе и штате. Их доставляли в офис каждое утро, и из них нужно было вырезать статьи на темы, интересующие клиентов. Клиентами агентства были корпорации, политические партии и другие организации со своими интересами, так что статьи были в основном о местной политике и промышленности, лесном хозяйстве, рыболовстве, добыче нефти, угля, газа и прочих ресурсов, об экологических проблемах, контроле над вооружением, а также о государственных и муниципальных выборах. В том же офисе работали ребята, мониторившие телевидение, радио и онлайн-СМИ, но общаться с ними было не очень интересно. Что делало работу приятной, так это ее коллеги, как их называли, «леди-ножницы».
Когда она начинала работать в Отделе печати, их было четверо. Они так умело орудовали своими ножами, ножницами, металлическими линейками и ковриками для резки, все такие бойкие, что ей даже стало страшновато, но коллеги приняли ее хорошо, и Аннабель быстро освоилась. Они сидели теплой компанией за одним большим столом, болтая, вырезая стати и делясь интересными историями, но их команда потихоньку сокращалась. Предпоследней ушла чернокожая старушка, на пенсию, после неё – женщина средних лет из Пакистана, в совершенстве владевшая английским, она получила сертификат преподавателя ESL[6]6
Английский как неродной язык.
[Закрыть]. Аннабель по ним скучала. Они по-доброму к ней относились. Когда Кенджи погиб, местные газеты писали об этой истории обидные вещи, смакуя всякие подробности о кричащих цыплятах, летающих перьях и наркотиках, но Аннабель заметила, что «леди-ножницы» быстро вырезали и спрятали от нее эти статьи, позволив ей нести свое горе с достоинством.
Вспоминая доброту бывших коллег, Аннабель ещё сильнее жалела об их уходе, но времена менялись, и расцвет интернет-новостей означал, что Отдел печати доживает последние дни. Видеомагнитофоны и кассеты давным-давно пошли в утиль, озвучивание радио и телевидения теперь производилось компьютерами и цифровым оборудованием. Стеллажи, на которых когда-то хранилась аппаратура, собирали пыль пустыми полками и напоминали скелеты ископаемых животных. Из коллег остались только мужчины с переносимыми[7]7
Навыки, которые можно использовать при переходе на другую работу.
[Закрыть] навыками, те же самые парни, которые когда-то от скуки рассеянно пялились на ее грудь. Аннабель с юности была пышногрудой красавицей в стиле ушедшей эпохи; ее вполне можно было представить эротично растрепанной, в халатике и корсаже, или какой-нибудь молочницей с ведрами. Правда, все это было до того, как умер Кенджи, а она начала толстеть. Теперь коллеги понимали, что дни ее сочтены, и прятали глаза за мониторами, скрывая жалость к ее незавидному положению. Одетая в мешковатые брюки с высокой талией и просторную толстовку, Аннабель одиноко и царственно сидела с ножницами в руке за длинным рабочим столом, в окружении газетных стопок и компании пустых табуретов. Она была последней из «леди-ножниц», живым памятником ушедшей эпохи.
Никто не удивился, когда из штаб-квартиры корпорации пришло электронное письмо с сообщением о реорганизации агентства. Все региональные офисы, и их в том числе, закрывались; к счастью, говорилось далее в письме, это не приведет к дальнейшему сокращению рабочих мест. Вместо этого агентство обещало оснастить сотрудников оборудованием и широкополосным доступом в Интернет для работы дома. Коллеги Аннабель бурно выражали восторг. Им нравилась идея бесплатного широкополосного доступа на дому. Им нравилась перспектива не ездить на работу, а выбираться из постели и работать в нижнем белье. Но Аннабель не знала что и думать. В письме из штаб-квартиры ничего не говорилось об Отделе печати, и она, последняя из «леди-ножниц», приготовилась к худшему.
Страх наваливался, как ненастье. Боясь, что ее опасения подтвердятся, Аннабель ждала, не пытаясь заговаривать с начальником и делая вид, что разделяет энтузиазм своих коллег. Она старалась настроиться на позитив. Может быть, ей арендуют рабочее место в каком-нибудь маленьком офисе. Вот было бы здорово! Или, если они все-таки уходят от работы с печатной продукцией, можно попросить, чтобы ее переучили на компьютеры. Хотя этот вариант казался маловероятным: агентство было печально известно своей сексистской позицией, а кроме того, сама Аннабель была скорее «аналоговым человеком». А может быть, увольнение – это именно то, что ей нужно? Может быть, Вселенная дает ей знак, освобождая место для новой работы, какой-нибудь более творческой и полезной?
Через четыре дня тревожного ожидания Аннабель получила сообщение от своего начальника, где говорилось, что газеты, с которыми она работала, будут доставлять ей на дом, а завтра привезут и установят компьютер, модем и высокоскоростной сканер.
В тот же день Аннабель попрощалась с коллегами и отправилась домой, чтобы приготовить помещение. Их квартира занимала половину небольшого старого двухэтажного дома: внизу – кухня-столовая, гостиная и кладовка, а наверху – две спальни и ванная. Единственной комнатой, пригодной для устройства рабочего места, была гостиная. В свое время Кенджи соорудил здесь вдоль стен полки, где хранил свои инструменты, аудиоаппаратуру и виниловые пластинки. Кроме того, на полках нашли пристанище книги Аннабель, принадлежности для рукоделия и коллекции всякой всячины – старинные оловянные игрушки и кусочки фарфоровых кукол, старинные флаконы из-под лекарств и старые сувенирные открытки с чужих праздников; туда же в конце концов отправился и прах самого Кенджи. Аннабель так и не удосужилась сделать настоящий буддийский алтарь, поэтому пепел обосновался на полке, возле обувной коробки с неразобранными фотографиями. Все лето она собиралась развеять где-нибудь прах мужа, хотела сделать из этого некую церемонию с участием Бенни, но прошло несколько месяцев, а они так и не выкроили на это времени. Да и у кого сейчас есть время на церемонии? Она теперь вдова и одинокая мать, которой нужно растить маленького сына. Аннабель перенесла коробку с пеплом наверх, в свою спальню, и положила ее на верхнюю полку шкафа, подальше. Может быть, когда все наладится, они смогут придумать что-нибудь подходящее, например, арендовать лодку и выйти в море. Может быть, когда-нибудь они даже смогут съездить в Японию и развеять пепел там.
Свои коллекции и книги она перенесла наверх, в спальню, игрушки расставила на подоконнике, а книги сложила стопками у стен, до той поры, пока не купит для них новые полки. Принадлежности для рукоделия отправились в ванную – опять-таки временно, пока не найдется подходящее место. Утирая пот со лба, Аннабель вернулась в гостиную и посмотрела на оставшиеся вещи. Нужно было придумать, куда деть вещи Кенджи. Но инструменты были его самым дорогим имуществом и могли когда-нибудь понадобиться Бенни. Среди пластинок было несколько раритетных и, вероятно, дорогих, но чтобы продать их, нужно найти оценщика. Единственное, что остается, решила Аннабель, упаковать это все в коробки и перенести в шкаф Кенджи.
Она решительно поднялась в спальню. Она не заглядывала в шкаф мужа с той самой ночи, когда выбирала одежду для его похорон. Собравшись с духом, она открыла дверцу. Висевшие аккуратным рядком фланелевые рубашки, проснувшись от движения воздуха, приветствовали ее робким взмахом рукавов, но все внимание Аннабель сразу же приковал запах – запах Кенджи, острый и соленый, как ветер с океана. Он застал ее врасплох. Закрыв глаза, она наклонилась, чтобы запах окутал ее, нежась и согреваясь на ее коже. Она вдохнула – до предела, сколько поместилось в легкие – а потом выдохнула все разом, с долгим прерывистым стоном. Не открывая глаз, она запустила руки в ряд висящей одежды и обхватила кучу рубашек толщиной с человеческий торс. Вытащив охапку одежды из шкафа, Аннабель бросила ее на кровать, потом добавила туда куртки, затем футболки, потом свитеры, пока шкаф не опустел, а все его содержимое не очутилось на кровати. Раскрасневшись от работы, она присела на край матраса. Она собиралась лишь несколько секунд передохнуть, но вместо этого вдруг повалилась спиной на груду одежды, зарывшись в мягкие, как суглинок, поношенные рубашки мужа, его выцветшие джинсы и потертые пиджаки..
По материалу ткани разливалось странное тепло, словно хозяин еще жил в нем, и Аннабель зарылась глубже, прижимаясь лицом к воротникам, карманам и рукавам, вдыхая запах дыма и виски – стойкие ароматы ночного клуба, которые напомнили ей, как он в первый раз положил руки ей на плечи, повернул к себе, и они поцеловались. Она задрожала от этого воспоминания. Ощущать кожей колючую шерсть и мягкую фланель было приятно, но ей хотелось большего. Аннабель села и стянула через голову толстовку, но, вставая, чтобы снять спортивные штаны, случайно взглянула в зеркало на задней стороне дверки. На несколько секунд она застыла, глядя на свое отражение: большое бледное тело с тяжелыми складками плоти, торчащими из-под нижнего белья, затем отвела взгляд. Взгляд остановился на угловатых красных цифрах электронных часов возле кровати. Было уже почти три часа, пора идти за сыном в школу. Бенни терпеть не мог, когда она опаздывала. Аннабель медленно натянула толстовку обратно, а затем вновь уселась на краешек заваленной вещами кровати и потеребила рукав зеленой фланелевой рубашки, который лег ей манжетой на колено. Это была любимая рубашка Кенджи, в красивую клеточку неяркого цвета, с желтыми и синими полосками. Из нее можно сделать чудесное лоскутное одеяло, подумала она. Люди же так делают – шьют из одежды ушедших близких лоскутные одеяла на память. Это была действительно прекрасная мысль: дать старой одежде новую жизнь, а себе – возможность укутаться в воспоминания.
Бенни
Погоди-ка, ты что же, не будешь рассказывать, как они познакомились? Я не хочу мешать тебе или там учить, как надо работать, но ты же пропускаешь все хорошие, счастливые моменты, а если ты о них не расскажешь, читатели не узнают, как нормально все было вначале и как мама с папой любили друг друга, ведь именно поэтому ей потом стало так хреново. Подумают: а, эта Аннабель – просто большая старая неудачница – но это же неправда.
Да в общем, и мне самому тоже интересно. Ещё когда папа был жив, они иногда при мне вспоминали, какой у них был крутой роман, но что-то недоговаривали, ну, там, говорили, что папа влюбился в маму с первого взгляда, и она была такая красивая, а он такой добрый, и что они были созданы друг для друга, и все такое. Но я чувствовал, что они о чем-то умалчивают. Иногда, когда они глядели друг на друга, у них в глазах прямо искрились эти тайны, о которых им не хотелось говорить при ребенке, и тогда они улыбались и отводили взгляд или вдруг меняли тему. Я не обижался. Хорошо, когда у людей есть секреты, которые приносят им счастье. Но когда папа умер, мама стала несчастной, и эти тайны перестали искриться, а если все дело в этом, то уже нет смысла держать их в секрете, правда? Само собой, есть вещи, которые ребенку не следует знать о своих родителях, но что-то ведь можно и рассказать.
А, стоп, мне вот сейчас пришло в голову: может, ты просто ничего не знаешь про их секреты? Я-то думал, что книги знают все, но может, ты глупая книга или ленивая, из тех, что начинаются с середины, потому что не знают, с чего начать рассказ, а разбираться им лень. Я угадал? Ты тоже такая? Ну, если так, то может, тебе лучше пойти поискать какого-нибудь другого ребенка и рассказать о нем. Какого-нибудь милого нормального ребенка с широким кругом общения, который не умеет слышать или не хочет слушать. Таких детей полно, так что, пожалуйста, не стесняйся. Выбор за тобой.
Понимаешь, у меня-то выбора нет. Если ты – книга про меня, приходится быть внимательным. Либо так, либо снова спятить, а моя работа сейчас заключается в том, чтобы этого не допустить. Поэтому все, что я предлагаю – чтобы ты делала свою работу, а я буду делать свою. Начни сначала. Расскажи читателям, как мои родители познакомились. Начни с самого начала.
Книга
Истории никогда не рассказывают с самого начала, Бенни. В этом отношении они отличаются от жизни. Жизнь проживают с рождения до смерти, с начала до непознаваемого будущего. А истории рассказывают, как говорится, задним числом. История – это жизнь, прожитая задом наперед.
3
Познакомились они осенью 2000 года в джаз-клубе. Аннабель в то время училась на библиотекаря и встречалась с саксофонистом, который считал, что библиотекарши – «секси»; во всяком случае, так он ей говорил, ну, а у нее была слабость к музыкантам. Звали его Джо: высокий, худой, с каким-то волчьим выражением лица, запавшими глазами и широкой ухмылкой, медленно проходившей по его лицу, как трещина. Поначалу эта ухмылка казалась Аннабель иронической. Потом сардонической. Потом жестокой.
Джаз-клуб представлял собой забегаловку на окраине Чайна-тауна, музыканты собирались там на свои джемы. Небольшая самодеятельная джаз-группа, которой руководил Джо, часто там играла, и однажды он решил «для прикола» заставить Аннабель спеть. У нее был интересный голос, странный и немножко неземной, и петь она любила, но никогда раньше не выступала на сцене, и Джо знал, что одна мысль об этом приводит ее в ужас. Он дождался субботы, когда в заведении было многолюдно – хипстеры, программисты, всякие венчурные капиталисты и прочие далекие от музыки люди, решившие с недавних пор, что джаз-клуб – то самое место, где нужно бывать, чтобы приобрести имидж культурного человека и соответствующих знакомых. Аннабель сидела за столиком перед самой сценой – там же, где всегда. В середине программы Джо повернулся к своей группе.
– «Майн либлинг»[8]8
Очевидно, имеется в виду один из многочисленных вариантов известной композиции «Bei Mir Bist Du Schoen».
[Закрыть]? – предложил он, и у Аннабель упало сердце. Джо взял в руку микрофон.
– А сейча-а-ас, – протяжно возгласил он, – с особенным удовольствием, давайте поприветствуем очаровательную и талантливую мисс Аннабель Ланж!
Величавым театральным жестом он протянул руку, и вот тогда-то Кенджи в первый раз заметил Аннабель. Он впервые играл с этой группой и вообще недавно появился в городе, приехал из Токио по туристической визе ознакомиться с местной джазовой сценой. Английским он владел плохо, немецким вообще никак, но это вовсе не обязательно, если знаешь, что играть, когда скажут «майн либлинг». Лидер группы уже протягивал микрофон крупной бледной блондинке с ярко-розовыми прядями в прическе и ошеломительными лавандовыми глазами. Та испуганно покачала головой и умоляюще посмотрела на него, но Джо уже отвернулся и облизывал трость[9]9
Деталь язычкового духового инструмента.
[Закрыть] саксофона. Тогда девушка, очевидно, поняла, что выбора у нее нет. Она встала и поднялась на сцену, неуверенно покачиваясь на высоких каблуках, как маленькая девочка, нарядившаяся ради забавы в мамины туфли. Остановившись в тени, перед тем, как шагнуть в луч прожектора, она прикусила нижнюю губу и судорожно сглотнула. Какая у нее чудесная нижняя губа, отметил про себя Кенджи. Пухленькая такая. Причем без помады, вообще ни следа макияжа. Просто обнаженное чистое лицо в обрамлении золотых кудрей. Девушка окунула острый носок туфли в лужицу света и замерла в нерешительности, посмотрела на публику, затем на Джо, который наблюдал за ней из-под прищуренных век с той самой медленной ухмылкой, которая у него заменяла улыбку. Со своего места среди трубачей Кенджи видел, что девушку бьет дрожь.
Кенджи взял в руки кларнет и быстро перебрал пальцами клапаны. Начинали номер трубачи, а у него был проигрыш. Перед выступлением он выкурил с группой косячок и был готов к работе.
Джо нетерпеливо притопнул ногой, и Аннабель шагнула в луч прожектора. Ее винтажное коктейльное платье-футляр из аквамаринового атласа казалось слишком тесным и неудобным. Неужели Джо заставил ее это надеть? Атлас переливался. Среди длинных светлых локонов проглядывали розовые пряди, отбрасывая цветные блики на круглые обнаженные плечи. В ушах ее блестели капельки горного хрусталя. Духовые подняли свои трубы. Джо наклонил голову, дал отсчет, и они заиграли.
Первые мгновения казалось, что Аннабель вот-вот сбежит. Потом она чуть не упала, зацепившись каблуком за провод, но удержалась на ногах, схватившись за микрофонную стойку. Взяв в руку микрофон, она стояла и смотрела на него так, словно никогда раньше не видела. Затем осторожно провела пальцами по шнуру. Ударили барабаны, за ними шли духовые, шесть быстрых тактов, потом начиналась ее партия. Аннабель поднесла микрофон ко рту, и Кенджи показалось, что тот затрепетал от удовольствия находиться так близко к этим губам. Она запела.
До встречи с тобой, малыш, мне казалось, я знаю…
Ну, совсем не то, подумал Кенджи. Аннабель пела с придыханием, дрожащим голосом и так тихо, что ее почти не было слышно за трубами. Эту песню нужно было петь уверенно, если не в знойном стиле кабаре Цары Леандер, то, по крайней мере, по-американски бодро и оптимистично, как Марта Тилтон или сестры Эндрюс. Но не так, как она. Девушка не успевала за оркестром, ей не хватало оптимизма и уверенности в себе.
Множество слов о любви, но они все ушли…
Слушая эти сбивчивые фразы, Кенджи испытывал муки одиночества. Всего две строчки спела, а ей уже, можно сказать, конец. Никто уже не мог ее спасти. Он покачал ногой и снова облизнул трость, ожидая своего выхода и чувствуя, что его сердце вот-вот разорвется, и в этот момент, словно почувствовав его взгляд, девушка повернула голову и посмотрела ему лицо. Ее невероятные лавандовые глаза были полны слез.
Улетучились вдаль…
Никто не мог ее спасти, но Кенджи должен был попытаться. Он закрыл глаза, поднял кларнет и выдул волнистую череду нот, которая раскручивалась, как веревка, извиваясь между трубами, потом перекинулась через бас, подчинив себе малый барабан, и наконец, увернувшись от саксофона, добралась до певицы. Аннабель ухватилась за его импровизацию и позволила Кенджи повести ее за собой.
Нет слов в языках,
И песню где искать,
Такую, чтоб сумела передать?
Он играл для нее, он пронес ее через второй куплет, потом нахально повел через припев.
Это уже запела Аннабель, и когда ее голос взметнулся ввысь, гомонившие за столиками хипстеры затихли. Бороды повернулись к сцене, ботинки начали притопывать, пальцы пощелкивать, и наконец композиция дошла до своего финального медного крещендо и завершилась. Кенджи выпустил мундштук изо рта, опустил инструмент, с которого капала влага, вытер пот с глаз, а когда снова открыл их, то увидел, что девушка смотрит на него. Но теперь она улыбалась, а бледные щеки ее порозовели. Она встряхнула светлыми кудрями и повернулась лицом к аудитории. Аплодисменты усилились и стихли, когда она сложила ладошки лодочкой и неуклюже поклонилась. Джо шагнул к ней в луч прожектора и приобнял за талию, но Аннабель, слегка дернувшись, выскользнула из его объятий и, покачиваясь, вернулась к своему столику.
Позже тем же вечером, в темной спальне маленькой квартиры, которую Аннабель снимала на паях с двумя подругами, Кенджи расстегнул молнию на длинном атласном футляре ее коктейльного платья. Словно во сне, он снял покровы с ее круглых белых плеч, и платье стекло на пол, превратившись в сверкающую лужицу. Не верилось, что все это происходит наяву. Он расстегнул ее лифчик и помог Аннабель высвободить руки, а затем поддержал за локоть, когда она снимала трусики. Когда она полностью обнажилась, Кенджи чуть отступил, чтобы посмотреть на нее. Аннабель смущенно застыла на фоне окна, которое словно удерживало ее на месте, превратившись в раму картины. Свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь «газовые» занавески, отражался от ее кремовой кожи перламутровым сиянием. Она ждала, что он скажет, выразит одобрение или нет, но он молчал, и ее руки потянулись прикрыть грудь и пах. У Кенджи перехватило дыхание. Она была великолепна. Стоя в озерце дешевого аквамаринового атласа и потертых кружев, она была похожа на Венеру Боттичелли, выходящую из волн… или та стояла на ракушке? Он уже не мог вспомнить, но Аннабель, безусловно, была самой красивой из всех виденных им женщин. «Боттичелли», – пробормотал он еле слышно, со страшным акцентом, и Аннабель его не поняла. Смутившись окончательно, она отвернулась, и Кенджи опечалился. Он поспешно шагнул вперед, положил руки ей на плечи и повернул к себе, взял в ладони ее прекрасное лицо и поцеловал ее в губы. Тут он почувствовал, что она дрожит. Вся. Всем телом.
Потом они занимались любовью, а после, когда они лежали на скомканных простынях, она шепотом на ухо пересказывала ему текст песни, а он курил косяк и, выловив у нее розовый локон из массы золотистых, накручивал его себе на палец.
Ду бист майн либлинг – вот!
Теперь любой поймет,
Что для меня ты просто вундершен!
– Вундершен? – переспросил Кенджи.
Она с любопытством смотрела, как его губы выговаривают незнакомое слово. Кожа его лица была гладкой и чистой. Она понятия не имела, сколько ему лет; она почти ничего о нем не знала.
– «Ты чудесная», – шепотом перевела она и покраснела. – Или «красивая». На самом деле и то, и другое сразу. «Чудеснокрасивая». В немецком языке слова как бы склеивают вместе. В песне это парень говорит девушке.
Кенджи удивился и приподнялся на локте. Грудь у него была узкая, но мускулистая.
– Так это парень говорит?
– Он говорит девушке, какая она красивая, на разных языках, – покивала Аннабель.
– Белла? Но это же твое имя! Я должен был спеть эту песню для тебя. – Кенджи потянулся к ней и отвел локоны с ее лица. «Белла, Белла», – пропел он ей в шею, и когда его губы заскользили по ее горлу, она выгнула спину и закрыла глаза. «Вундер…», – шептал он, забирая в ладони ее большие круглые груди и нежно впиваясь губами поочередно в каждый сосок, – «…шен».
Если граница, где заканчивается «я» и начинается «ты», проходит по поверхности тела, то в ту ночь они сделали все, что могли, чтобы нарушить ее. Для Аннабель это был новый опыт. Секс у нее и раньше был, но ее участие в этом акте всегда было вызвано не столько желанием, сколько смирением. Секс для нее был просто тем, чем принято заниматься в какой-то момент после определенного количества свиданий, ужинов или бокалов вина. В отношении Аннабель «заниматься», может быть, не совсем подходящее слово, поскольку она при этом, в общем, ничего не делала. Оно как-то само происходило, где-то там, отдельно, независимо от ее действий или их отсутствия. Удовольствие никогда не играло решающей роли, хотя у нее были и свои радости в виде долгожданного избавления от дискомфорта после завершения процесса.
Но секс с Кенджи оказался совсем другим. Физически он был полной противоположностью мужчинам, с которыми она обычно спала, – крупным, напористым мужчинам, типа ее отчима, с тупыми хваткими пальцами, потными лицами, на ощупь похожими на наждачную бумагу. Ей было шестнадцать лет, когда он начал приходить к ней в комнату, а может быть, и пятнадцать. То был год, когда ее мать лежала в онкологии, и воспоминания Аннабель о тех временах уже поблекли, но некоторые моменты она никогда не забудет. Звук его шагов в коридоре. То, как прогибалась кровать, когда он садился на край. Запах алкоголя и пот, который капал с его головы ей на лицо. Когда мать умерла, Аннабель ушла из дома; но хоть она и сбежала от отчима, ее следующие мужчины были похожи на него. А вот Кенджи не потел. Он был опрятным, гладким и сухим, с тонкими пальцами музыканта и тонким, нестрашным пенисом. Вдобавок ко всему он был меньше ее ростом, что поначалу вызывало у нее чувство неловкости. Привыкшее к подавлению тело Аннабель казалось ей самой слишком большим для него, а собственное желание – незнакомым и неуместным. Но то, как Кенджи занимался с ней любовью, все изменило, и к тому времени, когда они закончили, она чувствовала себя именно так, как надо – очень нескромно, но самым прекраснейшим образом. Он был без ума от нее, он так ей и сказал. Ведь она была самой красивой женщиной на свете. Так он подумал, когда в первый раз увидел ее на сцене; а потом, когда она позвала его за свой столик и позволила угостить ее выпивкой, Кенджи понял, что он самый счастливый мужчина на свете.
– Это я должна была угощать тебя выпивкой, – сказала она наутро. – Ты ведь просто спас меня.
Они завтракали на кухне, и он сидел на том самом деревянном стуле с ручной росписью, который принимался стонать и скрипеть, когда на него садился Джо, но теперь спокойно держал Кенджи, пока он намазывал маслом тост. Аннабель невольно вспомнила сказку о трех медведях и подумала, что ее стул, очевидно, идеально подходит ему, как и ее стол. Как и ее тело. Дожидаясь, когда закипит кофе, она прислонилась к столику и смотрела на Кенджи. Его длинные и густые черные волосы спадали на плечи. Он слизнул джем с пальцев и отрицательно покачал головой.
– Да нет, – сказал он. – У тебя же классно получилось. Ты очень хорошая певица.
Аннабель задумчиво улыбнулась.
– Когда-то в детстве я пела в церковном хоре, но потом перестала. Мне страшно выступать перед людьми, да и голос у меня недостаточно сильный. Джо это знает. Он просто решил сделать мне гадость.
– Джо – твой парень? – спросил Кенджи.
Она в ответ неопределенно пожала плечами, и он сделал руками широкий жест, заключив в него и тост, и кухню, и их обоих.
– Думаю, он рассердится…
– Ну и пусть, – сказала она. – Он за многими бегает. Пусть злится, я все равно собиралась порвать с ним отношения. Он потому и вытащил меня петь. Он знал, что я провалюсь, и у меня бомбанет, но и мне самой нужен был этот спектакль, как повод, чтобы уже точно порвать с ним, понимаешь?
Кенджи мало что понял, он разобрал только слово «бомба».
– Нет. Ты не бомба, – с улыбкой сказал он. – Ты… как это сказать… БУМ!
Он изобразил звук взрыва и показал, как что-то взлетает в небо, а потом падает обратно на землю в мерцающем ливне искр.
– Фейерверк?
– Да! – он просветлел лицом. – Ты ракета!
Следующей ночью и в последующие ночи, когда он проводил кончиками пальцев по ее коже, Аннабель закрывала глаза и трепетала, вспоминая, как пальцы Кенджи щекотали воздух, изображая летящие искры. А теперь эти пальцы трогали ее, забираясь в такие места, куда раньше никто не удосуживался проникнуть. Секс с Кенджи был захватывающим, интересным и увлекательным, и Аннабель удивлялась, как ей повезло, но у Кенджи было другое объяснение. Это «эн», сказал он, это их судьба или предназначение, таинственная связь, возможно, оставшаяся с прошлой жизни, соединила их вместе в этой.
Прав ли был Кенджи? Как на Земле, на этой огромной планете с населением в восемь миллиардов человек, удается встретиться двум маленьким человеческим существам, предназначенным друг для друга? Более циничный человек, чем Кенджи, сказал бы, что это невозможно и вообще ничего этого нет. В смысле, предназначения. Да, конечно, люди встречаются и влюбляются, но эти встречи случайны, и удачная встреча – дело случая, а предназначение – это просто выдумка, история, которую они рассказывают себе потом.
Но ведь хорошая же история! В конце концов, для нас-то это самое главное. Если разобраться, мы, книги, для того и существуем, чтобы пересказывать эти ваши истории, держать их в себе и хранить под нашими обложками столько, сколько это в наших силах. Мы как можем стараемся порадовать вас и поддержать вашу веру в необходимость оставаться человеком. Мы сопереживаем вам и беззаветно верим в вас.
Но возникает другой вопрос: вам никогда не приходило в голову, что у книг тоже есть душа? Слушая эту романтическую историю о двух несчастных влюбленных, вы не задумывались о том, как ее воспринимаем мы? Потому что если граница между «я» и «ты» действительно проходит по коже, то вот этим вашим мгновениям страстного нарушения границы, называемым любовью, мы ужасно завидуем. Правда-правда. Мы завидуем вашим телам. А как же? У нас, у книг, тоже есть тела, но нет органов, необходимых для восприятия мира. Кожа, покрывающая наши обложки, под которой хранятся слова, отличается от вашей. Наша кожа, сделана ли она из бумаги, пергамента или ткани (или, как в последнее время, из какой-нибудь комбинации пластика, стекла и металла), выполняет аналогичную функцию обозначения границы, но даже самый изящный из наших покровов не позволяет нам испытать удовольствие, доступное вам. Мы не можем ощутить экстаз слияния себя с другим.
Конечно, вы можете сказать, что литературное творчество – это тоже своего рода страстное пересечение границ, но оно по своей сути бестелесно, как-то более расплывчато и условно. Мы зависим от вас в своем воплощении; мы существуем потому, что вы существуете. Поэтому хоть мы и чувствуем, как ваши пальцы перелистывают наши страницы, и можем описать словами вкус горьковатого кофе, или пикантного соуса, или, например, соленой спермы, что порой капает на наши страницы, мы не можем ощутить этого так, как вы, – на языке, на коже, внутри вашего человеческого тела.
Как тут не почувствовать себя обделенным, лишенным чего-то важного.
Признанные эксперты в делах любви, мы способствовали ее проявлениям большим количеством способов и слов, чем любой из вас может себе представить, и все же мы никогда не испытаем, каково это – взять руку возлюбленной и прижать ее к своим губам… Ах, если бы у нас были губы! Нет, это правда, что вы многих из нас любили, обнимали, ласкали и даже нежно целовали, и всем этим мы очень дорожим, но… в тот момент, когда дело доходит до настоящего «занятия любовью», нас небрежно сбрасывают с кровати! И вот мы валяемся на полу, вниз лицом со смятыми страницами, а в это время за нашей спиной разворачивается неведомое действие.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?