Текст книги "Забытые"

Когда Луиза пришла домой, Йонас сидел в своей комнате и играл на гитаре. Музыку было слышно даже через закрытую дверь. Скинув обувь и приласкав Дину, женщина сразу подошла к двери и постучалась, чтобы сказать, что она уже дома.

– Привет, – сказал мальчик, подняв на неё глаза.

– Не знаешь, Мелвин с нами будет сегодня ужинать? – спросила Рик, потому что не успела позвонить их соседу снизу, хотя и обещала. По будням, если у них не было каких-то других дел, они ужинали вместе. У них был уговор, что готовить они будут по очереди, но на самом деле получалось, что чаще всего это делал Мелвин.

– Он с Гретой, – ответил Йонас. – Они собирались к её подруге в Драгёр, у неё там участок в садоводстве. Они и нас приглашали приехать поужинать.

– Нет, у меня сил нет, – вырвалось у Луизы.

Уже несколько месяцев Мелвин встречался с Гретой Миллинг. Они познакомились, когда Рик расследовала исчезновение взрослой дочери Греты в Коста-дель-Соль, на золотом берегу Испании. Дочь эту потом нашли убитой, но впоследствии двое пенсионеров продолжали общаться, и Луизу радовало, что им хорошо друг с другом. К тому же её меньше мучила совесть из-за того, что у неё не всегда оставались силы на то, чтобы общаться с соседом.

– Ну и ладно, – отозвался Йонас. – Я лучше ещё посижу – закончу свою композицию и выложу её на Ютубе.

Луиза подарила ему на день рождения компьютерную программу, которая позволяла ему выкладывать в Интернет свою собственную музыку или создавать микст из произведений, которые ему нравились. После того как мальчик сам начал сочинять музыку, он каждый день часами просиживал дома за этим занятием, и это Луизу вполне устраивало. Она была рада, что приёмный сын не зависает над бессмысленными играми, в которых прославляется насилие, или не тратит весь вечер на то, чтобы комментировать новые сообщения друзей в Фейсбуке.

– Просто бутербродов поедим или мне сходить в магазин закупиться? – спросила она, уже направляясь на кухню.

– Давай бутербродов, – донеслось из комнаты, где Йонас уже снова склонился над гитарой.

– Доброе утро, – поздоровался Эйк, когда Луиза около восьми утра показалась в дверях кабинета. Он сидел, задрав ноги на письменный стол и держа в руке её большой чайный стакан, в который было залито пол-литра чёрного кофе, а на коленях у него была разложена газета.

Он опять был одет во всё чёрное, и Рик подумала, что это, наверное, его стандартный гардероб.

– Доброе утро, – буркнула она, поставив сумку на пол рядом с письменным столом.

– Хочешь? – спросил её напарник и подтолкнул в её сторону бумажный пакет из булочной.

Луиза покачала головой:

– Спасибо, не надо. А вот стакан ты мне верни, пожалуйста.

– Ой! – сказал Нордстрём. – Я термоса не нашёл и взял то, куда больше влезло жидкости. Я допью и отдам его тебе, о’кей?

Рик вздохнула и сходила вскипятить воды в электрочайнике и найти себе чистую чашку.

– Эта женщина действительно работала нянькой, и ей было всего тридцать четыре года, – сказал Эйк, кивнув головой на газету. – Но вообще этот твой дружок из Хольбека не слишком их побаловал информацией. Он решил держать ход расследования в тайне или что там вообще происходит?

Луиза пожала плечами.

– Понятия не имею, я с ними не разговаривала, – отрубила она. Её бесило, что приходится пить чай из маленькой белой столовской чашки. – Может, сосредоточим наши усилия на том, чтобы установить личность женщины, которой должны заниматься мы?

Эйк кивнул, сложил газету и смахнул её на пол.

– То, что в списках лиц, разыскиваемых в Дании, она не числится – это одно, но ведь она может значиться в зарубежных базах. Поищи её там, посмотри, может быть, где-то найдёшь в описании особых примет совпадение со шрамами у нашей женщины, – предложила Рик, злорадствуя про себя из-за того, что её напарнику ни за что не дотянуться до компьютера, если он не снимет ноги со стола.

– А о каком временном промежутке мы говорим? – спросил Нордстрём, поставив чайный стакан Луизы на подоконник, где уже красовалась не вымытая со вчерашнего дня кофейная чашка.

– Сначала пробей всех женщин, родившихся между шестидесятым и семьдесят пятым годом, и посмотри, какая имеется информация обо всех пропавших в этой возрастной группе, начиная с девяностого года. Если где увидишь упоминание о женщине, которая как сквозь землю провалилась, то проверь всё о ней за двадцать лет до этого, – решила Рик.

Луиза помнила, какой гладкой была кожа на неповрежденной стороне лица погибшей женщины и какое чуть ли не детское впечатление оно производило, и ненадолго задумалась, не моложе ли она на самом деле, чем заключили медики.

Пока Эйк пытался зайти на сайт штаб-квартиры Интерпола в Лионе, в кабинете стояла тишина.

– Я им вчера послал её фото, – сказал он наконец, – и я думаю, они бы наверняка отреагировали на её шрам, если бы у них в списках числился кто-то похожий – он ведь такой приметный. Но я на всякий случай сам ещё просмотрю их списки.

– Прекрасно, – кивнула Луиза. Она ещё не набралась достаточно опыта в новом отделе и не знала, что, если бы в международных списках разыскиваемых лиц обнаружился кто-то похожий, из штаб-квартиры Интерпола сразу же пришёл бы отклик.

Затем Рик открыла на компьютере базу данных на всех пропавших в Дании лиц и вписала в поле поиска 1990 год. Она внимательно просмотрела списки всех, на кого было подано в розыск, и списки найденных. Те, кто когда-либо разыскивался, оставались в реестре, даже если их удавалось найти или если приходило сообщение об их смерти, но тогда в соответствующей графе стояла пометка о закрытии дела.

Расширив поле поиска, Луиза вписала в него год рождения женщины и поставила галочку справа, чтобы обозначить, что пол разыскиваемого лица – «жен.».

Первое дело, которое обратило на себя её внимание, касалось женщины 1964 года рождения, пропавшей 3 марта 1990 года, но когда Рик сдвинулась ниже по файлу, она увидела, что это дело помечено в уголке чёрной меткой. Та женщина была найдена мёртвой четырьмя месяцами позже.

На следующем фото, заинтересовавшем Луизу, была изображена маленькая плотная дамочка с длинными тёмными волосами, копной обрамлявшими её голову. Эта женщина была из Кольдинга и чертами лица несколько походила на ту, которой занимались они, но никаких шрамов у неё не было.

Луиза подумала было, что могло быть и так, что женщина сначала пропала, а несчастье с ней произошло уже позднее, поэтому о шраме в сведениях о ней ничего и не сообщалось. Но Флемминг ведь сказал, что речь идёт о давнем увечье, напомнила она себе и поставила точку на Кольдинге.

Немного ниже на странице её взгляд задержался на названии города – Вальсё. Рик нагнулась поближе к монитору и активировала дело 1991 года. Это дело не было закрыто, чёрной метки в уголке также не было, а значит, девушку, о которой в нём шла речь, так и не нашли.

Прищурившись, Луиза всмотрелась в указанное в деле имя, и что-то постепенно начало всплывать в её памяти. Ей припомнилось, что действительно было такое дело, хотя сама она к тому времени уже уехала из этого города. Пропавшую звали Лотте Свенсен, и ей было двадцать три года, когда она исчезла. Она была на пару лет старше Луизы, и та знала её только в лицо.

Лотте Свенсен была объявлена в розыск после ежегодно проходившего в городе празднования Троицы. Оно было организовано в городском спортзале в ночь с субботы на воскресенье. Тут Рик сообразила, что ей никогда не приходило в голову поинтересоваться, чем всё это закончилось. Это было в те годы, когда она старалась навсегда оставить Вальсё в прошлом и забыть о нём. Выходит, та девушка так и не обнаружилась.

Но Лотте Свенсен никоим образом не походила по своим приметам на ту женщину, которая была им нужна. А все остальные женщины подходящей возрастной категории, стоявшие в списке после Лотте, нашлись, и дела были помечены в системе как закрытые.

Была ещё одна пропавшая того же года рождения, но Луиза почти сразу увидела, что и это не та, которую они ищут, потому что в списке эта женщина значилась как высокая и светловолосая. Единственной причиной, по которой её дело обратило на себя внимание Рик, было то, что оно тоже не было закрыто. Девушке, о которой шла речь, было девятнадцать лет, когда она исчезла. Она жила вместе со своими родителями в Эспергерде и пропала, отправившись навестить подругу, которая училась в школе-интернате в Ню-Тострупе, в Центральной Зеландии.

Об этом деле, однако, Луиза никогда не слышала, скорее всего, потому, что в первые годы после того, как она уехала из города, она не особенно часто навещала своих родителей.

Все эти дела давно уже были удалены из электронной системы и хранились в центральном архиве, так что здесь Рик мало что могла вычитать, за исключением того, что это дело поступило в прежний Отдел расследований через три недели после исчезновения молодой женщины. Тогда же было высказано предположение, что оно может быть связано с делом о ещё одном исчезновении из Вальсё, поскольку расстояние между двумя городами не составляло и десяти километров, а обеих девушек, по показаниям свидетелей, последний раз видели недалеко от леса. Однако больше этих девушек ничто не связывало, и этот след так никуда и не привёл.

В дверь без стука вошла Ханне, которая напомнила напарникам о том, что в десять часов состоится собрание отдела.

– Ты выпечку на кухню уже отнесла? – спросила она у Луизы.

– Какую выпечку? – растерялась та.

– Ну, мы же всегда по очереди её приносим, – сказала Мунк. – А ты что думала, она из ничего появляется?

Рик до этого всего один раз участвовала в еженедельном собрании отдела и, честно говоря, ни на секунду не задумалась о том, откуда на столе взялся тогда рулет с корицей.

– Да нет, я просто как-то не сообразила, что сегодня моя очередь, – ответила она.

– Чья очередь нести выпечку, указано в расписании, – проинформировала её секретарша, добавив, что оно висит на доске объявлений у них в комнате отдыха.

Никто не озаботился предупредить Луизу ни о каком расписании покупки выпечки, и она была почти на сто процентов уверена в том, что человеком, который должен был её об этом предупредить, именно Ханне и была.

– Ладно, я побежал в булочную, – прервал их Эйк. – Передайте, что я скоро вернусь.

До начала собрания оставалось пять минут, но он уже натянул куртку и шёл к дверям.

– Нет-нет, не надо! – поторопилась остановить его Мунк. – У меня есть пачка печенья в заначке. На сегодня хватит.

Нордстрём широко улыбнулся ей.

– Солнце, у меня курево кончилось, так что мне всё равно надо выскочить, – сказал он, потрепав её по щеке.

Устало вздохнув, Луиза встала и отправилась в кабинет к Рёнхольту. Стены в коридоре были выкрашены в светло-зелёный цвет, и кто-то из сотрудников явно зачитывался комиксами, потому что по всей длине стены в покрытых лаком деревянных рамках висели чёрно-белые рисунки, изображающие всех самых знаменитых героев этого жанра. И только сейчас Рик обнаружила, что ровно напротив двери в её кабинет появился новый рисунок.

Крыса-поварёнок Реми из мультфильма «Рататуй». «Да уж, красота неописуемая!» – с иронией подумала Луиза, но всё же не удержалась от улыбки. Она никак не могла вспомнить, как зовут тех трёх следователей, что сидят в кабинетах дальше по коридору. Всё это были мужчины, и, видимо, кто-то из них и проявил креативность, предположила она.

– Нравится тебе? – спросил Эйк у неё за спиной.

– Нравится? – воскликнула Луиза. – Это не для того сделано, чтобы мне понравилось. А чтобы напомнить, что мне достался кабинет, в котором развелись крысы, так ведь?

– Ну нет, я так не думаю, – возразил её напарник, когда они двинулись дальше по коридору. – Это Олле нарисовал, и мне представляется, что это его подарок тебе в честь знакомства. Он очень здорово рисует и всем в отделе уже что-нибудь изобразил. Для меня он нарисовал Гуфи. – И Нордстрём показал рукой на свой прежний кабинет, возле двери в который висел портрет этого персонажа. – Олле дольше всех работает в нашем отделе, – продолжал он, – хотя Ханне и утверждает, что на самом-то деле он вполне мог бы неплохо жить, зарабатывая продажей картин. Но он рисует только в выходные или когда у него отгул.

Луиза с трудом могла представить себе человека, который был бы готов отвалить денег за героев комиксов в блестящих от лака рамках, но, возможно, она просто не входила в целевую группу любителей этого жанра.

– Понятно, тогда мне, наверное, нужно скорее идти сказать ему спасибо, – улыбнулась Рик, и тут к ним навстречу выскочила Ханне.

– Я только что перевела звонок на тебя, – сообщила она. – Звонит женщина и утверждает, что узнала ту, которую вы объявили в розыск.

– Вы должны понять, с тех пор столько лет прошло… – неуверенно начала позвонившая, когда Луиза сняла трубку.

– Но вы узнаёте её лицо на фотографии? – торопливо спросила Рик, чтобы помочь женщине справиться со смущением.

– Да, пожалуй, – ответила та. – Я в своё время знала маленькую девочку, у которой лицо было изуродовано таким шрамом. И мне кажется, что и черты лица с другой стороны я тоже узнаю́.

– Замечательно, что вы нам позвонили, – сказала Луиза и попросила женщину назвать свои имя и номер телефона.

– Агнета Эскильсен, – представилась та и добавила, что живёт она на Халленслевском шоссе, возле Гёрлева.

– Так вы, значит, встречались с той женщиной, которую мы разыскиваем? – уточнила Рик и попросила Агнету рассказать всё, что ей было об этом известно.

– Да, но тогда она была ещё маленькой девочкой, – начала Эскильсен свой рассказ. – Я как раз попробовала сосчитать, когда это было. Лисеметте появилась в Элиселунде где-то году в шестьдесят пятом. Я это помню, потому что я сама тогда работала в четвёртом отделении, и там как раз содержались самые маленькие. Детям было около трёх лет.

– Элиселунд? – перебила её Луиза, одновременно записывая, что покойная, значит, родилась в 1962 году. – А что там такое?

– А это был такой интернат для умственно отсталых, – пояснила Агнета Эскильсен. – Ну теперь-то их, конечно, называют отстающими в развитии, но тогда называли так. Это заведение находится под Рингстедом. Я там работала санитаркой, – добавила она и продолжала как бы в задумчивости: – Я теперь уж и не вспомню, как называется местность, где расположен интернат, но, во всяком случае, там есть такое довольно большое озеро, в сторону которого это заведение и обращено фасадом. Если у вас есть карта, то найти будет легко.

Так, значит, она была пациенткой интерната для умственно отсталых, отметила про себя Луиза и кивнула. Это соответствовало результатам сканирования мозга, проведенного Флеммингом.

– А вы не припомните чего-нибудь о её родителях? – задала Рик новый вопрос. – Они были местными жителями?

– Этого я, к сожалению, не помню.

– Нам бы очень хотелось найти её родных, – объяснила Луиза, чтобы лишний раз напомнить женщине, как важно, чтобы она постаралась вспомнить всё, что может.

В трубке было тихо, и сотрудница полиции подумала, что Эскильсен старательно напрягает память, но когда та в конце концов снова заговорила, её голос зазвучал несколько более резко.

– Вы же должны понимать, – начала она, – что многие из этих детей, попав в наше заведение, не виделись со своими отцом и матерью. Да большинство из них никогда больше не встречались с родителями, так что нам и ни к чему было знать, как их зовут. Таких пациентов называли «забытыми детьми».

– Но семья же не могла отказаться от своего ребёнка только потому, что он помещён в специальное заведение? – возразила Луиза.

– Почему же, некоторые отказывались, – отозвалась Агнета и уточнила, что многие родители предпочитали скрыть, а то и на самом деле забыть, что произвели на свет неудачного ребёнка. – И им совсем не хотелось приезжать в интернат. Но бывало и так, что родителям советовали прервать контакт с размещённым у нас ребёнком, потому что их встречи не приносили ничего, кроме неприятностей. Дети нервничали, расстраивались, когда их папа с мамой уезжали домой, так что и для детей, и для родителей было лучше вообще не видеться.

– Вы на самом деле так думаете? – вырвалось у Рик. То, что рассказывала её собеседница, казалось ей совершенно бесчеловечным. Ей трудно было поверить в то, что можно бросить своего собственного ребёнка из-за того, что он не сумеет оправдать родительских ожиданий.

– Меня никто не спрашивал, что я об этом думаю. Тогда везде так было.

– Так, значит, девочка не общалась со своими родителями? – спросила Луиза.

– Я вам точно не могу сказать, как там всё было в этом случае, – призналась Агнета. – Но что-то не могу припомнить, чтобы её кто-нибудь навещал. Правда, может, я и ошибаюсь.

И она замолчала.

– А её фамилию вы не помните? – продолжила расспрашивать её Рик.

– Нет, к сожалению.

– Но кто-то должен же был знать фамилию её родителей? – снова попыталась узнать хоть что-то Луиза, имея в виду службу опеки или руководителя заведения.

– Да, – согласилась Эскильсен. – Это всё записывалось в истории болезни, но нас-то, тех, кто там работал, это вовсе не интересовало.

– А эти истории болезни ещё существуют?

– Да, такие документы всегда сохраняют в архиве, но я не знаю, можно ли получить доступ к таким старым делам. В моё время старые медицинские карты относили в подвал и там и хранили. Нам там попадались истории болезни ещё восемьсот шестидесятых годов, когда в Элиселунде появились первые пациенты. Некоторые из самых старых карт наверняка уже выставлены в музее.

– Это в каком музее? – не поняла Луиза.

– Да там же, у нас, – ответила Агнета с некоторым даже раздражением из-за того, что её собеседница так мало знала об этом заведении. – Когда в восьмидесятом году была расформирована Служба опеки над умственно отсталыми, многие из строений Элиселунда пришли в запустение. В наше время используется только главное здание – его переоборудовали под центр дневного пребывания лиц с ограниченными возможностями. Почти все остальные строения так и пустуют, но я где-то читала, что бывшую прачечную переоборудовали в музей, где выставлено разное оборудование, ну и всякие другие вещи, которыми на протяжении десятилетий пользовались в интернате. Например, я помню, что в нашем здании стояла такая специальная клетка для буйнопомешанных – её наверняка перенесли в музей. Но, к счастью, сумасшедших в такие клетки давно уже не сажают.

– Честно сказать, я себе плохо представляю, что это такое, – призналась Луиза.

– Это такой деревянный ящик площадью метра два – туда, внутрь, человека и сажали. В общем-то, там всегда кто-нибудь сидел, просто чтобы спокойнее было всем остальным. Ещё можно было их утихомиривать при помощи смирительных рубашек и ремней, но это хоть делалось прямо в палатах. А вот клетки выставляли на улицу или в сарай.

– Как вы думаете, я смогу там найти старые истории болезней? – спросила Рик, несколько потрясённая тем, как в изложении Агнеты Эскильсен подобное обращение с отстающими в развитии представало чуть ли не абсолютно естественным. – Наверное, кто-нибудь из сотрудников центра дневного пребывания сможет мне помочь? – предположила она.

– Скорее всего в главном здании в рабочие дни всегда есть кто-нибудь из сотрудников. Но я не могу этого утверждать. Я ведь уже сорок лет там не бывала. Я просто подумала, что должна рассказать о том, что знаю, когда увидела фотографию малышки Лисеметте.

Ещё раз поблагодарив Агнету Эскильсен за то, что она откликнулась на призыв полиции предоставить всю известную информацию о пропавшей, Луиза набрала Элиселунд в Интернете.

«Центр дневного пребывания Элиселунд, амт[1]1
  Амт – историческая административно-территориальная единица (округ) в Дании; на сегодняшний день деление на амты отменено.


[Закрыть] Западная Зеландия» – сообщалось на интернет-сайте. Там же был указан и номер телефона этого учреждения. Рик набрала номер и выслушала заданные механическим голосом вопросы, о том, требуется ли ей информация о часах работы центра дневного пребывания, касается ли её обращение кого-либо из клиентов центра или она желает, чтобы её связали с кем-либо из администрации. Луиза нажала на ту кнопку, которая соответствовала последней опции, и не успел в трубке прозвенеть один-единственный звонок, как она услышала женский голос.

– Но ведь информация в истории болезни конфиденциальна, так что карточки не выдаются, – сдержанно произнесла сотрудница центра, когда Рик объяснила, кто она такая и зачем звонит.

– Нет, речь не идёт о том, чтобы получить историю болезни на руки, – поторопилась уточнить Луиза. – Нам бы только хотелось их увидеть…

– Все истории болезни охраняются законом о защите персональных данных, – прервала её собеседница.

Рик вздохнула и попробовала зайти с другой стороны. Надо же, она только было обрадовалась тому, что им удалось хоть на шаг продвинуться в деле установления личности женщины, как поперёк дороги у неё становится эдакая бюрократическая крыса!

– У нас сложилась такая ситуация, что мы пытаемся установить личность одной погибшей женщины. К нам обратился человек, узнавший её по фотографии, и этот человек говорит, что покойная, будучи ребёнком, жила в Элиселунде, – уточнила Луиза. – Единственное, о чём я вас прошу – это чтобы кто-нибудь из сотрудников центра проверил, не хранится ли у вас до сих пор история её болезни, и сообщил нам либо личные идентификационные номера, либо фамилию родителей этой женщины, чтобы мы таким образом смогли войти в контакт с её близкими, если те живы.

– Это невозможно, – отрезала сотрудница центра.

«Ну вот, придётся получать ордер», – вздохнула Луиза, осознав, что для того, чтобы пробить эту бюрократическую стену, её способностей не хватает.

– Но вы можете мне хотя бы сказать, хранятся ли у вас ещё истории болезни шестидесятых годов? – спросила она.

– Ну разумеется. С чего бы это мы стали выкидывать такие вещи? – колко парировала женщина на другом конце провода.

Быстро пораскинув мозгами, Рик решила, что теперь, когда стало понятно, что истории болезни на месте, стоит сделать ещё одну попытку.

– Но вы уж позвольте мне всё-таки спросить, – начала она снова, – разве не может кто-нибудь из ваших сотрудников спуститься в архив и поискать в старых историях болезни, не жила ли в интернате девочка по имени Лисеметте, родившаяся в шестьдесят втором году или около того.

– Любой может сюда позвонить и запросить нечто подобное, откуда я знаю, кто на самом деле спрашивает? – прозвучало в ответ, и Луиза, потеряв терпение, чуть было не сорвалась, но тут сотрудница интерната добавила, что для начала полицейские могли бы потрудиться и приехать к ним на место. – И тогда уж внятно объяснить нам, кого именно вы разыскиваете, – закончила она.

– Я сама приеду, – приняла решение Рик. – Наверняка же я найду у вас кого-нибудь из тех, кто работал в Элиселунде в середине шестидесятых годов и сможет мне рассказать об этом времени?

– Это вряд ли, но мы храним все годовые отчёты. Там указаны фамилии и собраны фото всех, кто жил здесь в соответствующие годы.

Луиза поторопилась записать адрес и закончила разговор.

– На выход, – сказала она Эйку, как раз в этот момент появившемуся в дверях с коричным кренделем в руке. – По всей видимости, нашу женщину зовут Лисеметте и ребёнком она была помещена в интернат для умственно отсталых под Рингстедом. Теперь он расформирован, но вся документация сохранилась. Если у тебя нет других дел, думаю, нам надо съездить туда и просмотреть журналы регистрации за несколько ближайших к шестьдесят второму году лет – может, узнаем тогда, она ли это, а потом выйдем и на её близких.

Под майским солнышком края канав давно поросли зелёной травой. Жёлтые одуванчики уже отцвели, и на стеблях покачивались только «парашютики», собранные в сероватые шарики. За одним из поворотов полицейских встретила и вовсе идиллия – крытые соломой дома со стенами, где пространство между балками было заполнено белой глиной, и пасущиеся у самой дороги лошади. Дальше между полей вилась аллея длиной чуть ли не в два километра, ведущая к озеру Харальдстед-Сё. Когда они съехали с шоссе на эту дорогу, Луиза почти забыла, зачем они здесь. Небо было совершенно безоблачным, и красота вокруг была неописуемой. Дорога описала последнюю плавную дугу, начался спуск к воде, и взору открылись белые здания Элиселунда.

Среди всей этой идиллии величественно высились здания расформированного заведения для умственно отсталых. Его внушительные корпуса стояли прямоугольником, образуя внутреннюю площадь, а позади этой структуры располагалось ещё несколько построек поменьше. Должно быть, когда-то все они были обнесены высокой стеной, подумала Луиза и, подъехав поближе, заглушила двигатель и внимательно оглядела комплекс старинных построек. Границы участка были обозначены едва заметными остатками облупившейся каменной кладки.

На одной стороне площадки перед зданиями была устроена парковка. С вершины холма сразу было видно, в каком корпусе располагается центр дневного пребывания. Главное здание только что побелили, а его цоколь, наоборот, ярко блестел чёрной краской, так что всё сооружение резко контрастировало с остальными строениями, явно заброшенными.

Заглушив двигатель, Рик тихонечко пустила машину под горку.

В красивом месте она выросла, подумал Эйк, когда они въезжали в ворота, напомнившие Луизе портал Западной тюрьмы в Копенгагене. Такая же внушительная арка красного кирпича, пусть и не настолько выразительная, но, если знать, что за ней скрывалось в своё время, мысль о тюремном заключении напрашивалась сама собой.

– Да уж, – высказалась Рик, проехав по площадке и припарковавшись возле окружающей её стены напротив главного входа. – Похоже, те, кого сюда привозили, жили в полной изоляции от общества.

Нордстрём кивнул.

– Да, видимо, им нельзя было выходить за пределы огороженного участка, – сказал он, оглядываясь, когда они вышли из машины.

Вся атмосфера этого места действовала угнетающе, словно прошлое всё ещё цеплялось за облезшую штукатурку заброшенных зданий.

Звонка при входе в центр дневного пребывания они не обнаружили, поэтому просто вошли внутрь и сразу же услышали голоса. Луиза прошла чуть дальше вперёд, чтобы сориентироваться в помещении. Они находились в продолговатом холле, на боковых стенах которого висели в рамках фото этого места, каким оно выглядело раньше, а на торцевой стене впереди висел ряд портретов с небольшими латунными табличками под ними. Всё это были люди, работавшие главными врачами в этом заведении со времени его открытия.

– Вы кого-то ищете? – послышалось внезапно откуда-то сверху.

Луиза не заметила лестницу, расположенную слева от входной двери.

– Да, – ответила она и остановилась в ожидании, пока к ним с приветливой улыбкой спустится пожилая дама с гладко зачёсанными назад седыми волосами.

Эйк шагнул ей навстречу и подал руку, объяснив, кто они такие.

– Нам бы хотелось посмотреть ваши старые журналы регистрации, – вступила в разговор Рик и объяснила даме, что они пытаются установить личность женщины, которая, как теперь оказалось, ребёнком, возможно, жила в Элиселунде.

– Да, я читала об этом в газете, – кивнула местная сотрудница. – Вы полагаете, она могла быть нашей пациенткой?

– К нам обратился один человек, который работал здесь у вас, в Элиселунде, – ответила Луиза и рассказала, что бывшая санитарка почти уверена в том, что узнала погибшую женщину по приметному шраму. – Нам бы хотелось разыскать родных покойной. И мы надеемся, что вы сможете помочь нам установить её личный регистрационный номер – тогда мы сможем выйти на её семью.

Пожилая женщина ненадолго застыла в задумчивости.

– Я сюда позвонила, и мне сказали, что здесь хранятся регистрационные книги с фотографиями пациентов, которые жили здесь на протяжении тех лет, что существовало заведение, и их именами, – продолжила Рик.

Её собеседница кивнула:

– Это так, но они ведь были предназначены для того, чтобы служба опеки могла документально подтвердить, что заведение полностью укомплектовано. О семье проживающих в регистрационных книгах ничего не указано. Такая информация есть только в историях болезни.

– А они сданы музей? – спросила Луиза.

Дама улыбнулась и покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Там выставлены только истории болезни пациентов, находившихся здесь с середины прошлого столетия. Остальные хранятся в подвале, здесь, внизу.

Рик вздохнула.

– Не будете ли вы так добры уделить нам немного времени и помочь установить, можно ли найти историю болезни интересующей нас женщины? – спросила она. – Мы знаем её имя и год рождения.

Сотрудница интерната знаком показала им следовать за собой.

– Да я вообще думаю, вы и сами можете спуститься в подвал и просмотреть истории болезни за интересующий вас год – что в этом может быть плохого? Только не выносите их оттуда.

– Это нам очень помогло бы, – поблагодарила Луиза.

– Могу себе представить, как родным тяжело узнать о смерти кого-то из близких из СМИ, – продолжила пожилая дама.

Рик порадовалась, что им встретилась эта женщина, а не тот черствый сухарь, с которым она разговаривала по телефону. Ей и самой было прекрасно известно, что конфиденциальную личную информацию не разрешается выдавать, даже если об этом просят сотрудники полиции. Однако в данном случае Луиза не видела, чем это могло навредить, и была рада, что нашёлся человек, к которому можно обратиться за помощью и который не против обсудить проблему.

– Идемте, – сказала местная сотрудница и пошла к лестнице, ведущей в подвал. – Внизу немножко прохладно, и если в подвале окажется слишком темно для того, чтобы разбирать написанное в карточках, то просто поднимитесь с ними сюда.

Луиза вообще-то не собиралась ничего выносить наверх, боясь, что они наткнутся на давешнюю мегеру и та помешает им отыскать в историях болезни нужные сведения.

– Да ничего, мы справимся и там, и постараемся сделать это поскорее, – поспешно сказала она, и с удовлетворением заметила, что Эйк уже достал из внутреннего кармана своей кожаной куртки блокнот.

По обеим сторонам широкого подвального коридора располагались деревянные двери с коваными деталями, а потолки были такими высокими, что там без проблем можно было передвигаться не наклоняясь – даже Эйку, рост которого был где-то около 185 сантиметров. Пахло сыростью и землей – непохоже было, чтобы подвалом пользовались для чего-нибудь еще, кроме хранения. Некоторые из дверей были открыты, и в помещениях, мимо которых двигались полицейские, стояли грубо сколоченные нары со смирительными ремнями, а в одном даже обнаружилось зубоврачебное кресло, тоже с ремнями, чтобы фиксировать руки и ноги пациента. Луиза даже задержалась немного, разглядывая его.

– Да уж, мороз по коже, как подумаешь о тех мучениях, которые людям довелось перенести в этом кресле, – сказала сопровождающая полицейских дама, обернувшись к ним. – Я слышала, что зубной врач, который лечил пациентов этого заведения, не пользовался обезболиванием. Просто перед тем, как начать сверлить, пациентов крепко привязывали.