Читать книгу "Служу по России"

Кому достанутся памятники архитектуры?

Никто из имеющих деньги не стремится взять разрушенный памятник.

Я могу понять, что подтолкнуло чиновников поднять вопрос о приватизации памятников архитектуры. Государство наше сегодня находится в столь тяжелом экономическом положении, что ему очень хочется освободиться от памятников, реставрация которых требует основательных капиталовложений. Чиновники надеются, что новые хозяева сами все приведут в порядок и будут содержать свою собственность в должном виде. Но я ответственно заявляю, что олигархи быстрее уничтожат старую архитектуру, чем время.

Когда нынешние богатые люди приватизируют какой-нибудь шедевр архитектуры, они меньше всего думают о том, что это ПАМЯТНИК. Бизнесмены сразу приспосабливают его под свои нужды. Вы пройдитесь по Москве, посмотрите на особняки, городские усадьбы, взятые в частное пользование. Они доступны для публичного посещения? Нет, в них расположены офисы банков или каких-то контор – охрана, видеокамеры наблюдения, высокие заборы. Да, их отреставрировали, но нам с вами насладиться всеми особенностями нового архитектурного стиля уже вряд ли удастся.

В Италии, например, большинство уникальных памятников находится в частном владении. Один мой знакомый итальянец работает во Флоренции в банке, офис которого размещается в классическом палаццо XV века. Банк собрал потрясающую коллекцию произведений искусства, эта коллекция доступна для публичного осмотра. Вы можете себе представить, чтобы в «Альфа-банке» Гафин хотя бы однажды устроил подобную акцию?

Но не дай бог, флорентийские банкиры воткнут какую-нибудь кнопку в деревянные перекрытия этого палаццо. Банк заплатит гигантский штраф и лишится права владения. И так всюду. Поэтому, разрабатывая российский закон о приватизации памятников архитектуры, надо очень четко оговорить право государства контролировать любые действия новых владельцев исторической недвижимости.

Пока же, к сожалению, государство не только не может никого контролировать – оно само не имеет четкой программы по сохранению памятников архитектуры. А порой и губит их. Несколько лет назад были официально выданы разрешения на застройку заповедной территории вокруг музея-усадьбы «Архангельское». Часть участков уже начала застраиваться, коттеджи могут подойти непосредственно к усадьбе. Я ни в коей мере не хочу защищать прежний тоталитарный режим, но вы можете себе представить, чтобы лет 30 назад кто-то просто заикнулся о возможности построить элитный дом на заповедной территории, как сейчас пытаются сделать рядом с Русским музеем в Петербурге? Даже если это были партийные бонзы уровня Романова, в те годы первого секретаря Ленинградского обкома КПСС. Более того, когда Андропову понадобилось дискредитировать Романова, придумали историю, что для свадьбы дочери Романова был якобы взят сервиз из запасников Эрмитажа. И это вызвало гигантский скандал.

Как ни странно, но в эпоху СССР общественные организации имели право голоса. Перед визитом президента США Никсона в СССР власти решили снести часть построек в самом центре Москвы. Подворье Лопухиных, где Суриков писал «Утро стрелецкой казни», ломали ночи три. Но Общество охраны памятников, в президиум которого входил тогда Сергей Чехов, потомок Антона Павловича, выставило живые кордоны, чтобы не допустить сноса примыкающих к особняку палат. И мы это дело отстояли – при том, тоталитарном, режиме. Сейчас у нас демократия. Но кто нас спрашивает? Общество охраны памятников спросили, когда Манежную площадь «улучшили» торговым центром, а Церетели высадил целый зверинец рядом с Могилой Неизвестного Солдата?

Не лучше обстоят дела и в провинции. Мы с коллегами уже третий год боремся с трагической ситуацией, сложившейся в древнем Пскове. Рядом с местным кремлем на набережной Пскова вовсю возводят комплексы элитных домов, гостиницы. Там есть уникальный храм Богоявления с Запсковья XV века, входящий в список ЮНЕСКО. Церковь находится в чудовищном состоянии. Зато в 25 метрах от нее построили шикарную элитную гостиницу. Когда мы спросили у руководства «Псков-реконструкции», почему они позволили это сделать, те ответили: «Сначала гостиницу построим, потом владельцам стыдно станет, они и церковь в порядок приведут». Сейчас там планируют построить вторую гостиницу, а церковь все в том же плачевном состоянии.

В мастерской с Валентином Распутиным и Дмитрием Лихачевым. 1985 г.

Как найти выход? Мне кажется, что памятники архитектуры стоит в первую очередь возвращать наследникам бывших владельцев. К примеру, особняк Чертковых, расположенный в начале Мясницкой улицы. До революции здесь располагалась первая в Москве публичная библиотека.

Чертковы подарили библиотеку городу раньше, чем Третьяков передал свою галерею столице. В советские годы там располагались разные культурные центры, а книги вывезли в Историческую библиотеку. При нынешних властях особняк реставрировался «под Березовского», но олигарх впал в немилость, уехал из страны, а особняк остался пустым. Сегодня потомок Черткова – молодой человек, живущий в Америке, говорит: «Мне не нужны деньги, я хочу лишь выполнить волю предков – чтобы в библиотеку вернули книги, которые сейчас гниют в Исторической библиотеке, и вновь открыли бы ее для москвичей». Или взять, к примеру, «Аргументы и факты». Вы взяли в долгосрочную аренду особняк Бегичева (родственника Грибоедова) на Мясницкой, 42, где Грибоедов читал свою рукопись «Горе от ума». Но не устроили там гостиницу или ресторан. Вы же содержите дом в идеальном порядке, вкладывая в это огромные средства. Почему же другие не должны так делать?

Когда началась перестройка, судьба меня свела с Владимиром Ильичом Толстым. Мы посоветовали ему взять в свои руки Музей-усадьбу Толстых в Ясной Поляне – тогда она находилась в ужасном состоянии. Сегодня молодой Толстой восстановил конюшни, отремонтировал подъездные дороги, продумал, каким образом ненавязчиво заставить туристов потратить там деньги, возродил местные народные промыслы. Он хозяин, заботливый хозяин, поэтому Ясная Поляна сейчас вновь стала центром духовной мысли.

Единожды солгав

Свобода слова, о которой мы все мечтали и которой упивались на кухонных посиделках в так называемую тоталитарную эпоху, обрушилась на Россию стихийно и нежданно, будто майский снег на расцветшие фруктовые сады. И сразу стало ясно, что сама по себе свобода эта отнюдь не самодостаточна, а скорее вредна и опасна, если ею пользоваться не во благо народное, а ради сиюминутной корысти новых хозяев жизни, присвоивших себе право на такую свободу. Вспомните, например, газеты, журналы и телеканалы конца 80–90-х годов, превратившиеся в мутную клоаку либеральной вседозволенности и беззастенчивой лжи, вместо того чтобы обеспечить объективное освещение происходящего в стране. Какие ушаты грязи выливали сорвавшийся с цепи коротичевский «Огонек» и яковлевские «Московские новости» на тех, кто шел не в ногу с «демократами», самозабвенно проклинавшими сталинский и брежневский режимы и возводившими почетные пьедесталы верным детям и внукам ленинско-троцкистской гвардии. Сколько дифирамбов Бухарину, Тухачевскому, Якиру, Литвинову и другим разрушителям России было пропето слугами партийной верхушки, занимавшими главные места у номенклатурной кормушки. С какой щенячьей радостью перекрасившиеся журналы публиковали казавшиеся сенсационными, а на самом деле давно отшлакованные архивные документы о «героях», уничтоживших мировую и отечественную литературную и художественную классику, превративших подлинную культуру в экспериментальный суррогат, столь близкий и дорогой «комиссарам в пыльных шлемах» и «детям Арбата». Закрывали глаза борзописцы на тот факт, что родители этих детишек заняли дома, принадлежавшие ранее истинным арбатским старожилам, уничтоженным красным колесом революции. Возмездие, обрушившееся на их отнюдь не невинные головы со стороны бывшего подельника, превратившегося в тирана, стало законной платой за физическое уничтожение миллионов русских крестьян, лучших представителей отечественной интеллигенции, за пастырей православия, живыми закопанных в землю или сосланных на верную погибель на окраины бывшей империи. Вот их-то и славили писатели, режиссеры, актеры и публицисты, поспешившие поменять партбилеты на иностранную валюту.

Наводнившая книжные прилавки литература подменила свободу слова неприкрытой ложью, дешевизной формы, смакованием запретных тем и растлением подрастающего поколения. Особенно неприятно повели себя авторы мемуарного жанра, поспешившие, по меткому выражению Валентина Распутина, «вывалить чрева на всеобщее обозрение». Бог с ними, вралями и нарциссами. Исписанная бумага, как говорится, две копейки пуд. Но когда, ублажая себя любимых, они возводят напраслину на людей высоко духовных, сумевших и при большевистском режиме остаться нравственными ориентирами, невольно хочется одернуть клеветников, порочащих подвижников, ушедших из жизни, а потому сраму не имущих.

Три года назад, приступая к работе над книгой «Архимандрит Алипий. Человек, художник, воин, игумен», я обратился к людям, имевшим счастье общаться с прославленным настоятелем Псково-Печорского монастыря, с просьбой поделиться со мной своими воспоминаниями о батюшке. Вспомнились рассказы игумена о молодом ленинградце Мише Шемякине, которому он помогал, как и многим другим неофициальным художникам. Словом и делом благословил он начинающего мастера, покидавшего Родину не по своей воле. Архимандрит Алипий в наших с ним мимолетных беседах вспоминал и о других подпольных творцах, искавших у него поддержки и понимания. Передавая мне фотоальбомы их выставок, игумен говорил: «Кокаином от картинок этих попахивает, но моя обязанность каждому нуждающемуся поспешествовать». Оказалось у меня и гравированное Шемякиным изображение Богоматери с трогательной надписью: «Архимандриту Алипию. Отцу, Наместнику, Художнику и Человеку с большой буквы».

На мою просьбу Шемякин, тогда уже заокеанский маэстро, ответил согласием, за которым, однако, последовало двухлетнее молчание. Во время второго телефонного разговора, когда книга уже сдавалась в типографию, господин Шемякин озадачил меня вопросом: «Не будет ли издание церковно-сусальным?» Ответив собеседнику, что, в отличие от нынешних российских шемякинских кумиров типа незадачливого властелина северной столицы господина Собчака, жизнь и служение архимандрита Алипия исключает даже намек на какие-либо фривольности, я выслушал тираду о беспросветном пьянстве печорского игумена и о героическом поступке юного Шемякина, выловившего тонущего батюшку из бочки с солеными огурцами. Пораженный такими глюками, больше я к услугам гофмановского персонажа не обращался, ограничившись благородными и благодарными воспоминаниями тех художников, которым встречи с архимандритом Алипием помогли найти свою дорогу в жизни. А гравюру, давно исполненную Шемякиным во славу Богоматери и с поклоном дарованную благодетелю, поместил среди многочисленных иллюстраций недавно увидевшего свет издания.

Лишенный возможности приврать об игумене Алипии в серьезном издании, охочий до жареных интервью господин Шемякин использовал наиболее подходящую для таких целей многомиллионную «Экспресс-газету», где среди изобилия порнокартинок поплакался приехавшим к нему в американское имение собеседникам, как насильно спаивал его гуляка-наместник – «замечательный человек, у которого всякий вечер было офицерское застолье». Присвоив себе должность келейника, прислуживающего настоятелю, и не подумал горе-мемуарист, что тогда, в 1961 году, только начинал батюшка труднейшую работу по возрождению из руин Печорской обители, отдавая каждую минуту насущным заботам, встречая мощное сопротивление со стороны клевретов Хрущева, пообещавшего русским людям «показать последнего попа». Не учел маэстро, что назначил на ответственное место монаха Троице-Сергиевой лавры Алипия ее игумен Патриарх Алексий I. Ценил в нем Святейший глубокую веру, дар художника-реставратора, но никак не гуляку лихого и бражника. Советую господину Шемякину почитать недавно опубликованные в «Псковских хрониках» документы из архивов КГБ, полные доносов, обвиняющих архимандрита Алипия в борьбе с атеистическими установками и требующих заменить его более сговорчивым монахом. С какой радостью ухватились бы доносчики за алкогольную зависимость наместника и препроводили в ближайший вытрезвитель. Много лет провел я бок о бок с батюшкой, присутствовал на самых различных монастырских трапезах – от строгих постных до торжественных праздничных приемов. Келейник всегда наливал в рюмку архимандрита чай, имитирующий коньяк, которым угощались гости.

Болтливая исповедь господина Шемякина в «Экспресс-газете» – типичный образчик российской свободы слова. Справедливо возмущается он своими коллегами по творческому цеху – «дерьмовыми концептуалистами, обнажающимися на публике, лающими, выставляющими на швыдковских биеннале экскременты, а за такие «шедевры», как клетка с чучелом и рукописями, обгаживаемыми живыми курами, получающими золотые медали Академии художеств России, приватизированной ненасытным Зурабом Церетели». Живописны и зрелищны сценки совместного пьянства и мордобоев промеж Шемякиным и доморощенным революционером Лимоновым, твердо следующим по ленинскому пути. Герои веселых пассажей стоят один другого. Но постоянно тянет Шемякина постоять на одной доске с сильными мира сего. «Я Аникушину, академику мировой величины (!), прошлой зимой посылал из Америки дубленку, чтобы старик не замерзал. Единственное теплое пальто с него сняли на улице посреди белого дня, и он в слезах в одном пиджаке домой бежал». Хлестаков здесь отдыхает! Аникушин – известный скульптор – при жизни был настолько материально обеспечен, что мог бы и Шемякину дубленку со своего плеча пожаловать.

С псковским писателем, литературоведом, другом Валентином Курбатовым

Завравшемуся художнику, прекрасно знающему историю мирового искусства, собравшему уникальную библиотеку-музей, следует почаще вспоминать благодарственную свою надпись на гравюре Богоматери, посвященную архимандриту Алипию. Вместо того чтобы уродовать прекрасный облик центра Москвы изваяниями человеческих пороков и стремиться запечатлеть в бронзе порушившего Санкт-Петербург Собчака, отдать дань памяти директору Эрмитажа М. И. Артамонову, изгнанному из музея партийными бонзами за разрешение показать первую шемякинскую выставку в его помещении. Нужно мэтру покаяться и перед ушедшим из жизни художником Михаилом Шварцманом, который забывчивому тезке щедро преподал азы изобразительного искусства и вытащил из беды, случившейся с изгнанником в «гостеприимной» Франции. Покаяться за то, что на свою персональную выставку в Центральном Доме художника обласканный либералами-перестройщиками возвращенец пригласил важнейших дип, вип и других персон. Только про Михаила Матвеевича в суматохе забыл. А это хуже завирального синдрома и носит другой диагноз.

Я не хочу, чтобы слово «интеллигенция» было ругательным

Мне часто приходится читать и слышать самые разные мнения о русской интеллигенции, о ее роли в судьбе России. Так сложилось, что сегодня понятие «интеллигентный человек» воспринимается как понятие положительное, комплимент. С другой стороны, Лев Николаевич Гумилев слово «интеллигент» воспринимал как ругательство. В ряде работ мыслителей начала XX века интеллигенция понимается как секта. Кто-то и сегодня считает, что есть образованные люди, созидатели, а есть интеллигенция, которая внесла отнюдь не созидающий вклад в историю России.

У меня возникает рифмованное сравнение: интеллигенция – индульгенция. Публика, которой дали образование, попав в сферу культуры, как бы получила определенную индульгенцию от общества. Но вот отрабатывает ли она свою роль?

Я не хочу, чтобы слово «интеллигенция» было ругательным. Оно имеет общепризнанный смысл, но, чтобы определиться, для меня интеллигент – это и плотник из Кижей, и лесной обходчик, и спортсмен, и художник, а вовсе не каста или секта, о которой некогда говорил Бердяев. Но сегодня, рядясь в тогу интеллигента, люди часто забывают о том, кому и чему они должны служить. Право на просветительство должно быть знаменем в руках интеллигента, но обладать этим правом может только человек, являющийся патриотом своего Отечества. Я не люблю декларативных заявлений, но преклоняюсь перед фразой Некрасова: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!»

Ошибочно считается, что в России интеллигенция стала появляться в петровские времена, когда прорубили пресловутое «окно в Европу» и люди стали одеваться на европейский манер. Знаток истории русских княжеств академик Валентин Янин считает, что новгородцы гораздо раньше распахнули дверь в Европу. И почему мы не можем отнести к русской интеллигенции, скажем, Сергия Радонежского или автора «Слова»? Скорее всего, с Петром связывают появление в России европейской моды, камзолов и ассамблей. Я не против. Сам по возможности старался следовать моде, особенно в молодые годы, и брюки узкие носил, но считать умение хорошо одеваться признаком интеллигентности – ошибка.

Особенно ярко проявила себя наша интеллигенция в конце XIX – начале XX века, что позволило Бердяеву, а затем Льву Гумилеву и другим задуматься о роли в трагических революционных событиях нашей страны творческой ее части – деятелей культуры, литераторов. Роль Ленина, Троцкого, Парвуса понятна, но, положив на чашу весов их влияние на умы народа и влияние русской интеллигенции, удивляешься, насколько сильным было деструктивное воздействие последней. Читая историческую литературу, поражаешься, сколько по-настоящему талантливых людей Серебряного века (среди них Сомов, Бенуа, Гиппиус, Мережковский, Вячеслав Иванов) приняли участие в разрушении русской культуры, веры. Я еще понимаю, когда дворянские девочки, затюканные революционной литературой, идут в террористки. Им, засидевшимся в провинциальных усадьбах, хочется свободы. Они не понимают, что происходит разрыв с самым главным – верой. Им надоела вера!

А люди Серебряного века, начинавшие ломать строй, разрушали не просто веру, но и производную от нее культуру. Разрушая, они забывали, сколько хорошего создано на Руси, сколько было великих людей, забывали Иосифа Волоцкого, протопопа Аввакума, Никона. И в итоге оказались под влиянием Бакуниных. Говорю об этом, потому что Бакунин – первый интеллигент-крикун из тех, про которых Достоевский говорил, что они ради революции будут топить детей в нужнике. Я называю сборища «серебряновековцев» во всяких «ивановских башнях» камланием. Они не предполагали, что их действия в конце концов приведут к одинокой могиле на парижском кладбище. Они искали Антихриста, не понимая, что он рядом с ними, что Бог дал им таланты делать добро, а они клюнули на соблазнительную наживку.

Когда Ленин называл интеллигенцию дерьмом, у него были основания так именовать высокообразованных людей, потому что он понимал: в ответственный момент они сдадут.

Что взять с крестьянина или рабочего, одурманенного лозунгами о лучшей жизни? Но ведь эти-то жили в таком достатке! Дягилев, например, для своих Русских сезонов получал дотацию от императора. Даже такой удивительно талантливый человек, как Блок, с такими устоями, родословной, женатый на дочери патриота из патриотов Дмитрия Менделеева, сам не заметил, как попал в воронку. Но Блок – пассионарий и расплатился страшно. Его последними словами были: «Люба, мы все экземпляры «Двенадцати» сожгли? Там один у Брюсова остался, забери и уничтожь…».

Недавно была годовщина Цусимского сражения. Это поражение русского оружия, как и сто лет назад, вызвало в определенной среде насмешки, даже восторг. А Менделеев в свое время плакал, узнав о Цусимской трагедии. Как и все великие люди, Лев Николаевич Толстой, который искал свои пути, не мыслил топтать родину.

Для меня символами стойкости того времени остаются два человека: Константин Сергеевич Алексеев (Станиславский), новатор и потрясающий патриот своего Отечества, и Ефим Васильевич Честняков (Самуилов), ныне несправедливо забытый гениальный художник (ученик Репина, однокашник Кардовского и Ционглинского), который, отучившись в академии, мечтал вернуться в родной Кологрив, создать там театр, писать картины для детей.

Но что бы о них ни говорили, эти интеллигенты, скажем, художники Серов, Поленов, Коровин, страдали, когда в 1905 году расстреливали невинных.

А сегодня думаешь: плакали ли наши «творческие интеллигенты», когда на их глазах уничтожали Белый дом? Нет, они праздновали победу в «Метрополе», устраивали концерты, ниспровергали идею революций. Им не «Капитал» изучать, а «Бесов» Достоевского перечитывать надо. Какая же это интеллигенция? Сегодня интеллигенция предает свой народ, активно сотрудничая со структурами, обворовывающими страну. Материальную поддержку интеллигенция должна получать не от них, а от государства, и ее материальный уровень должен быть соответствующим.

Но есть и те, кто в этой вакханалии сохранил себя, например, писатели Владимир Богомолов, Евгений Носов, Валентин Распутин, Василий Белов, художник Гелий Коржев.

Говоря о недавнем времени, хотел бы отметить еще один феномен – интеллигенцию, возникшую на волне хрущевской оттепели в середине 50-х и практически уничтоженную в конце прошлого века. Впрочем, ростки этого пласта нашей интеллигенции начали проявляться значительно раньше, в 40-е и даже 30-е годы. Эти люди, происходившие из самых разных слоев общества, получившие высшее, в основной массе своей техническое, образование, проявляли огромный интерес к культуре, поднимая ее на небывалую до тех пор в стране высоту. Своей жаждой культуры они подвигли людей творческих, гуманитариев к созданию многих отечественных шедевров.

Я вспоминаю, например, 60-е годы, когда так называемые толстые литературные журналы приобрести было просто невозможно и целые отделы НИИ или конструкторских бюро подписывались на единственный выделенный им на год, скажем «Новый мир», и по очереди читали все номера. Тогда, чтобы называться интеллигентным, культурным человеком, необходимо было посещать новые спектакли, кинофильмы, музеи. На выставки художников в любую погоду стояли очереди, причем независимо, выставлялись Матисс или Пикассо, Гурий Захаров или Виктор Попков, Гоген или Леже, Нико Пиросмани или Анри Руссо. Несмотря на невысокий по нынешним меркам уровень гостиничного сервиса, десятки тысяч людей колесили по стране маршрутами Золотого кольца России, посещали древние города (Новгород, Псков, Изборск и многие другие), отправлялись в походы по памятным местам, бескорыстно помогали археологам, реставраторам, топонимам. Книги по искусству, древнерусской архитектуре, поэтические сборники мгновенно раскупались.

Естественно, имея зрителя, слушателя, почитателя, деятели культуры даже в условиях существовавших тогда идеологических рамок стремились создавать произведения высокого художественного уровня. Вспоминаю, как в те годы меня регулярно приглашали рассказывать о работе реставратора в Дубненский институт ядерных исследований, причем и я, и мои слушатели ждали этих встреч с нетерпением. Очень интересовались нашими работами, например, академики Аркадий Мигдал и Бруно Понтекорво.

В Музее Андрея Рублева с искусствоведом Алиной Логиновой

Большинство из этих людей, в одночасье обкраденные, оставшиеся не у дел, вынуждены влачить жалкое существование, искать себе работу на вещевых рынках. Естественно, ни о какой культуре думать они уже не могут.

Хочу особенно подчеркнуть, что зрители и слушатели, уважая западную и восточную культуру, отличали, ценили отечественную во всем многообразии ее проявлений. А писатели и художники, музыканты и артисты, изучая и принимая мировой опыт, ориентировались именно на советского слушателя, зрителя, ценителя.

Сегодня же многие деятели культуры, востребованные и признанные в те годы, к сожалению, оказались нестойкими. Зачем художникам, выдающим себя за патриотов, на фоне нынешней абсолютной музейной нищеты устраивать себе галереи в центре Москвы, издавать собственные биографии в сафьяновых переплетах?

А зачем нашим патриотам нужно каждый день воздвигать памятник за памятником?

Можно по пальцам сосчитать, сколько в прежней России ставилось монументов. «Медный всадник», памятники Минину и Пожарскому, Пушкину, Тысячелетию России – вот основные наши монументальные маяки. А сегодня то одному царю, то другому, причем Александра II с Александром III путают. И все это поделки. Зачем к 1100-летию Пскова в один день поставили два памятника княгине Ольге? Мог ли позволить себе Мартос, скажем, с Опекушиным или Микешиным открыть в Новгороде одновременно два-три памятника Тысячелетию России? Об этом, прежде всего, должны думать те, кто дает деньги. Зачем же издеваться над историей России? Разве это интеллигентно?

В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. А у меня, когда вижу в телевизоре, скажем, современных поэтов, такое впечатление, что воскресли те, в кожанках, из 20-х годов, – настолько похожие лица… И невольно вспоминаешь лики наших художников – Нестерова, Корина… Или артистов – Ливанова, Кторова, Массальского…

А на нынешних посмотрите!

Разве могут люди культуры спокойно воспринимать поставленного в театре имени Моссовета «Ревизора», действие которого происходит в Ханты-Мансийске? Олигарха Хлестакова играет Гоша Куценко… Если б у нынешней так называемой интеллигенции была хоть частичка совести, она бы возмутилась. Нет, молчат…

Игорь Золотусский написал по поводу фокинского преступления – постановки «Ревизора» в Александринке. Но другие молчат. Им так лучше, им наплевать на нашего Гоголя. Что говорить, если самый прославленный режиссер Марк Захаров занимается перелицовыванием нашей истории. Ты свое что-нибудь поставь!

То есть, суть в раздвоении: они хотят жить здесь, а понятыми быть там. Для них главное, если на Западе примут, если на Западе похлопают, вот и славно! Но они уже опоздали: даже в Европе понимают, что Запад без культуры России ничего не может.

И, отвлекаясь от культуры, должен сказать: то, что французы сказали «нет!» Европейской конституции, – это выше всех майданов, всех разноцветных революций. Французы показали, что такое настоящий патриотизм. Французы, а повели себя, как Фидель Кастро и Лукашенко!

Но самое главное, в основе действий современных интеллигентов от культуры ложь, причем ложь как принцип, в полной уверенности, что никто не ответит, не даст отповеди. Скажем, поэт Вознесенский, называющий себя учеником Пастернака, всюду пишет, что учитель – жертва тоталитаризма. Какая жертва? Он был влюблен в Сталина! Взять хотя бы воспоминания Чуковского о том, как они шли со съезда и Пастернак искренне признавался, что хотел бы быть на месте колхозницы, которая разговаривала с вождем. Потом, правда, была история с «Доктором Живаго», но это уже другая эпоха. Хрущев и церкви закрывал, что для меня страшнее, чем возня с этим романом.

Пастернак был честным и прямым человеком, а ложь утверждается в умалчивании. Вот поставили на Арбате памятник Окуджаве, мимо которого страшно проходить, а в «Литературке» была статья о том, что Окуджава толком и не жил на Арбате. И молчок: никто не подтвердит и не возразит. У них самое главное – умолчать. Вот ведь и Окуджаве памятник ставят, и на памятник Бродскому музей Соломона Гуггенхайма деньги перечисляет, торопит… Ну а памятник Пастернаку поставили? Забыли! Только камушек на могиле в Переделкино. Забыли, что в Петербурге нет памятников Блоку, расстрелянному Гумилеву, Ахматовой. Что же недавние и нынешние себя так любят?

Какая же это интеллигенция, если ей очень нравится, что она «в порядке», при орденах и медалях, но не понимает, что «Культурной революцией» Швыдкого, скучнейшими «Апокрифами» Ерофеева или «Временами» Познера можно только возмущаться?

Сегодня, погрязнув в борьбе за «хлебные места», эти люди отошли от интеллигенции. Им не нужно объединяться – это не входит в их планы. Была попытка сплочения русской интеллигенции (так называемый «Римский форум»), но либеральная ее часть отошла, борзо поскакав за наградами, а патриотическая не имеет реальной возможности влияния.

Выступивший по телевидению Александр Солженицын отметил, что главной национальной идеей должно быть сохранение народа, который нынче вымирает у нас физически и нравственно. Вот та задача, о которой некогда говорил граф Шувалов и ради решения которой должна сегодня жить и объединяться интеллигенция России.

Не хочется заканчивать на грустной ноте. Я все же верю и знаю, что сегодня есть талантливые писатели, которых замалчивают и обходят премиями. Тот же Михаил Тарковский или Василий Голованов, о которых возвышенно говорит литературовед Игорь Золотусский, очень честные и талантливые люди. Начинает что-то проклевываться на Российском телевидении и ТВЦ.

То, что сохранились живые, непроданные силы, свидетельствует о том, что «Сим победиши!».