Читать книгу "Санаторий для босса. Исцели моё сердце"

Глава 11

Алексей.

– Гадость редкостная… – Степаныч внимательно вглядывается в чёрные блестящие глаза змеи.

Она словно живая, ни за что не отличить от настоящей. Урвал последнюю в детском магазине, пока охотился в городе за кофе для Любаши. Хитрое чудо техники: нажимаю кнопку – хвост извивается, пасть раскрывается.

Похлопываю древнего кавалера по плечу.

– Дед, не трусь. Такого эффектного появления даже я себе не устраивал.

Снова жму кнопку – хвост змеи задорно виляет, пластмассовые чешуйки ловят солнечные лучи и переливаются. Степаныч ёжится и отшагивает в можжевельник.

– Ой, Лёшка, чую, не выгорит… А вдруг Миледи инфаркт схватит?

– Никаких инфарктов. План надёжный, как швейцарские часы! Мы подкарауливаем твою Миледи, я запускаю чудовище, она пугается, ты вылетаешь и геройски спасаешь мир. Оркестр, цветы, овации, признание дамы.

– А если что-нибудь пойдёт не так?

– Что может пойти не так? – Смеюсь и, чтоб показать надёжность «зверя», заставляю резиновую рептилию исполнить твист.

– Ну не знаю… – Степаныч недоверчиво качает головой.

– Слушай, просто расслабься и доверься профессионалу. Я в таких вещах знаю толк! Всё, по местам.

Отползаем в кусты.

Из главного корпуса потихоньку тянется народ, завершивший трапезу. Нерасторопные бабушки обмахиваются брошюрками, дедушки постукивают палочками.

Идут, гудят, как пчёлы.

Миледи появляется в дверях корпуса едва ли не позже всех: соломенная шляпка, кремовый льняной костюм. Шаг лёгкий, плавный.

Степаныч глухо и протяжно охает.

Мотор старенький, а вон как рычит! Правильно говорят: любви все возрасты покорны.

– Ну, д’Артаньян, седлай коня, – шепчу. – Скоро твой выход.

Дед вытирает ладонью внезапно образовавшуюся испарину с виска, поправляет ворот пёстрой рубахи и вздыхает так, будто идёт на абордаж.

Миледи сворачивает на нужную нам тропинку, прогулочным шагом приближается всё ближе. Дышит хвойным воздухом, поднимает глаза к небу.

– Можно уже? – Степаныч рывком дёргается вперёд.

– Стоять. Поближе подпустим, чтобы уже не улизнула.

Дед кряхтит и сжимает сухие пальцы в кулаки. Разнервничался совсем. Как бы это в самом деле не закончилось инфарктом всего Степаныча.

Миледи совсем близко.

Жму кнопку. Змея, как на репетиции, выныривает из кустов.

Шур-шур! – шелестит травой и листвой, бросаясь прямо под ноги «жертвы». Из пасти через динамик раздаётся зловещее шипение.

Миледи коротко вскрикивает, делает медленный шаг назад. Однако не впадает в истерику – оборону держит достойно.

– Ещё чуть-чуть, – подбавляю скорость.

Змея мотает головой, закручивает опасно хвост в спираль.

– Пошёл! – Толкаю Степаныча в плечо.

Тот, крепко матюгнувшись на удачу, вываливается вслед за змеёй.

– Не бойтесь, милая, я вас спасу! – Вопит, расправляя плечи.

Грудь колесом, живот втянут, спина прямая – всё, как я учил!

Ай да молоток, дед!

Отчаянно жму на кнопки, чтобы Степаныч мог в полной мере раскрыть свой захороненный под артритом и хондрозом талант супергероя. Но внимание моё рассеивается и размазывается, когда боковое зрение улавливает знакомый силуэт.

Любаша…

Не идёт – плывёт.

Без привычного белого халата: сейчас на ней воздушная бежевая блузка и атласная юбка цвета летнего неба. Волосы распущены, длинные блестящие пряди развеваются за спиной.

И эти изумительные бёдра снова рисуют гипнотизирующие восьмёрки в воздухе: раз-два, раз-два…

Е-моё…

Сердце моё проваливается на дно желудка с тихим «дзынь». В мозгах вата.

В грудной клетке тесно становится. Внутри разрастается странное покалывание, от которого одновременно тепло и холодно.

Смотрю с жадностью, и даже моргнуть боюсь – кажется, стоит прикрыть глаза на миг, и волшебный образ растворится в прогретом солнцем воздухе.

Мир вокруг обесцвечивается, и лишь одним ярким пятном, не лишённым красок, остаётся она – Снежная Королева.

Дыши, Лёша, дыши.

В реальность меня возвращает отборное чертыханье Степаныча.

Обращаю взгляд на тропинку: змея уже не просто шипит – она выделывает тверк, потому что пульт управления беспомощно стиснут в моём кулаке. Степаныч пытается схватить хвост резиновой гадины, но та ускользает меж его широко расставленных ног.

Дед тянется, едва не завязываясь в морской узел. Пытается ухватить её за голову, но та в не свойственной для змей манере отпрыгивает в сторону. Степаныч делает рывок, сам едва не падая, но Миледи успевает придержать его, молниеносным ударом башмачка подкидывает змею в воздух, отбрасывая, а затем, не теряя достоинства, прижимает её голову к земле каблучком.

Захлопываю широко разинутый, оказывается, рот.

Не удивлюсь, если Миледи эта в прошлом – агент секретных спецслужб.

Любаша, заслышав шум и нездоровое для этих мест шевеление, ускоряет шаг.

Выгребаю из кустов к месту происшествия как раз одновременно со Снежной Королевой.

– Что тут происходит?! – Спрашивает она, строго зыркая на собравшихся.

Миледи щурится, наклоняется ближе к обездвиженной змее. Поднимает у руки и трясёт трофеем в воздухе перед носом обескураженного Степаныча.

– Игрушка… – констатирует с неудовольствием.

Степаныч делает лицо в духе «знать не знаю, что здесь происходит».

– Ну, да, – выступаю вперёд, принимая удар на себя. – Игрушка. Пошутить хотел. Не смешно?

Миледи фыркает, гордо вздёргивает подбородок.

– Ну, молодые люди… – Переводит ядовитый взгляд с меня на д’Артаньяна. – Знаете ли!

Припечатывает к моей груди потрёпанную змею, снова фыркает и уходит.

Любаша грозно подбоченивается.

– Безобразники! – Строгий взгляд училки сканирует нас обоих рентгеновскими лучами. – Вы зачем порядок нарушаете?!

Стоим, словно два пса, которых отчитывают за то, что погрызли лабутены хозяйки. Головы в плечи вжимает, взгляды отводим.

Того и гляди, получим сейчас по мушкетёрским мордам тряпкой.

– Да мы вот…

– Да мы просто…

– Просто! – Перебивает Любаша и тычет в меня открытой ладонью. – Ладно этот, у него один ветер в голове, но вы-то, Фёдор Степанович, куда? Не ожидала от вас такого! Правильно говорят: с кем поведёшься…

Разворачивается и идёт к медкорпусу.

Вручаю деду злополучную рептилию. Тот смотрит на неё с полнейшим разочарованием, поджимает губы.

– И что делать теперь? Кажется, мы всё испортили.

– Почему сразу испортили? Эффектное появление было? Было! Я ведь и не говорил, что эффект всегда должен быть положительным. Не дрейфь, Степаныч, разберёмся!

Устремляюсь вслед за королевой сердца своего.

Догоняю.

– Любовь Андреевна!

Она ускоряет шаг.

Атласная юбка, обнимая стройные колени, шуршит тихо.

– Сердитесь?

– Сержусь, – резко.

– Ну, что я сделал такого страшного?

– Ведёте себя плохо вы, а отзывы плохие будут нам писать!

– Да бросьте! Ну, хотите я этот ваш отзовик куплю? Весь целиком. Лично для вас. И вы будете сами писать туда только лучшие отзывы.

– Ни в коем случае, – хмурится.

– Что, не одобряете простых путей?

– Я предпочитаю честность во всём.

– Похвально! Не поверите, но я тоже. Вот честно: нравитесь вы мне. Очень!

Любаша тормозит резко, вкапывается низкими каблучками босоножек в землистую тропинку.

Взгляд – холодный, но всё же немного растерянный, блуждает по моему лицу, не задерживаясь ни на секунду.

Вдоль позвоночника галопируют мурашки. Целым стадом мигрируют с лопаток к пояснице и обратно, как неугомонные.

– Не смейте говорить такое, Алексей, – шепчет Люба с жаром.

– Почему же?

– Вы меня не знаете совсем, а разбрасываетесь громкими словами и чувствами.

– У меня их много, – парирую выпад. – И слов, и чувств. На меня и на вас хватит.

Люба набирает в лёгкие побольше воздуха, словно собирается яростно оспаривать мое заявление. Однако уже спустя долю секунду с усталостью выдыхает.

Отводит взгляд.

– Алексей, вы все назначенные процедуры прошли?

– До обеда подышал какой-то эвкалиптовой бурдой. Не торкнуло. Нужен допинг покруче. Кстати, у меня как раз массаж сейчас.

– Прекрасно.

Вместе заходим в медкорпус.

Придерживаю для Любаши дверь.

– Дойдём вместе, раз уж нам по пути?

– Вы идите пока, начинайте без меня, – склонив голову к плечу, улыбается как-то хитро. – Я присоединюсь позже.

Прячется в своём кабинетике.

Озадаченно чешу затылок.

Как начинать массаж без неё?

Ладно…

Поднимаюсь, толкаю дверь массажного кабинета.

Внутри – женщина. Огромная, как скала, и такая же непробиваемая, судя по недружелюбному выражению лица.

– Здрасьте… А вы кто у нас?

– Зоя Егоровна, – моргает мне так, словно это всё должно объяснить.

– И что вы здесь делаете? У меня, вообще-то, массаж вот-вот начнётся.

– Ну так раздевайтесь, – Зоя Егоровна прохрустывает суставы пальцев и хлопает ладонью па массажному столу.

Вот чёрт!

А Снежная Королева, оказывается, тоже умеет играть…

Глава 12

Алексей.

Лежу в своей комнате на кровати, боюсь пошевелиться.

Моё тело превратилось в одну сплошную гематому. Я сейчас не мужчина, а жалкий слизень, по которому только что с победным маршем прошёлся отряд тяжёлой артиллерии. Кажется, я даже дышу с трудом.

У меня болят мышцы, сухожилия, связки, суставы, внутренние органы и даже, кажется, совесть, о существовании которой я прежде и не подозревал.

О, эта Зоя Егоровна…

С первых секунд стало понятно: пощады не будет, и жалости в этой женщине ноль целых ноль десятых.

Её могучие ладони опускались на мою спину с силой гидравлического пресса.

Она посоветовала мне расслабиться.

Расслабиться я, естественно, не успел. Наоборот, моё тело резко вспомнило всё, что я делал с ним на протяжении своей беспечной жизни. Вспомнились все корпоративы, вечеринки и спортивные подвиги в тренажёрке. Всё, что до этого было просто приятной картинкой в памяти, теперь превратилось в раскалённые иглы боли, глубоко вонзающиеся в мою многострадальную спину.

И понеслось…

Сначала мне казалось, что у неё четыре руки. Потом – шесть. Когда она добралась до поясницы, мне стало страшно подумать, сколько у неё рук.

Когда она начала массировать мои икры, я не выдержал и, кажется, всхлипнул…

– Молчать, боец! – С ехидным смешком Зоя подбадривала меня всё время. – Завтра заново родишься!

И я поверил.

Потому что в какой-то момент мне начало казаться, что прямо сейчас я умру.

К концу процедуры я уже не мог ничего, даже слабо возражать. Меня перестали беспокоить все проблемы человечества, вся моя насыщенная любовная жизнь, и даже холодность Любаши перестала быть такой болезненной по сравнению с пыткой Зои Егоровны.

В конце Зоя Егоровна оптимистично напомнила, что завтра мы встречаемся в это же время.

Я хотел ответить что-то язвительное, но сумел лишь выдохнуть что-то бессвязное, после чего молча, дрожа и прихрамывая уполз в номер.

И вот сейчас я лежу на кровати и понимаю, что не готов двигаться ещё примерно неделю. С каждым вдохом чувствую, как мои мышцы дрожат от ужаса перед перспективой шевелиться.

Ох, Любаша… жестоко ты поступила.

А я ведь почти готов был поверить, что наша война переходит в стадию перемирия.

Но это… Это же самая настоящая диверсия, покушение на боеспособность противника!

Осторожно перекатываюсь с бока на спину, тихо шиплю от боли.

Окно открыто настежь.

В комнату вползает бархатистый летний вечер, густо настоянный на запахе смолы и прелой хвои. Сверчки на улице ведут негромкий диалог о чём-то своём, уютном и сокровенном. Странное дело: их монотонный стрёкот действует успокаивающе, как давно забытая колыбельная из детства.

Издалека доносится едва слышная песня Высоцкого – чей-то магнитофон с упоением погружает санаторий обратно в СССР.

Степаныч неспешно перебирает разноцветные таблетки и пузырьки, расставленные на старой тумбочке, обитой светло-коричневым шпоном. Тумба негромко поскрипывает под его движениями.

Пара «карамелек» ложится в ладонь, а затем отправляется в рот. За ними ещё. И ещё.

– Ты там чего так увлечённо глотаешь, дед? – Медленно запрокидываю руку за голову. – Целая аптека.

Степаныч поворачивает голову, снимает очки и тяжело вздыхает. Пальцы у него худые, длинные, узловатые – перебирают коробочки тщательно, словно ищут что-то очень важное среди самоцветов.

– Да… Аптека, Лёшка. Жизнь на таблетках. Вот это от давления. Это – чтоб сердце не шалило, часто подводит уже. Вот эти – сосуды поддержать, а это – чтоб суставы меньше скрипели…

Его руки двигаются по столешнице плавно, осторожно, будто он обращается не с банальными таблетками, а с чем-то бесконечно хрупким и ценным.

Тихо наблюдаю, как он берёт очередную коробочку, долго всматривается в мелкий шрифт на упаковке, потом осторожно откладывает в сторону.

– Что-то у тебя слишком много всего, дед. Хотя развалюхой ты не кажешься.

Степаныч тяжело вздыхает, откладывает лекарства, мелко жуёт сухие губы.

– Оно, Лёшка, не сразу всё происходит. Не за день и не за месяц. Сначала мелочи всякие: там поболит, тут кольнёт. Думаешь, пройдёт само. Потом одна болячка цепляет другую. И вроде живёшь, вроде ходишь, а внутри уже весь переломанный. Вот и латаюсь потихоньку. – Он поднимает глаза, неожиданно серьёзные. – А раньше знаешь, какой я был? Ты в курсе вообще, какая у меня фамилия?

Смотрю в его лицо – уставшее, но доброе, с глубокими морщинами и бороздами, в которых залегла вся история его долгой и, судя по всему, непростой жизни.

– Просвети.

– Твёрдов я! Фёдор Степаныч Твердов, между прочим!

– Прекрасно, а я Попов.

– Тфу! – Степаныч машет на меня рукой. – Молодёжь! Не знаете вы героев прошлого, одни супермены да бетмены остались! А я, между прочим, раньше профессиональным спортсменом был! Даже за родину-матушку нашу выступал на международных соревнованиях, снаряд метал. Знаешь, каким сильным и крепким был? – Дед сгибает руку, изображая мускул, и с гордостью хлопает по нему ладонью. – Думаешь, я дряхлый? Да под этой кожей стальной каркас!

– Верю, дед! – Беззлобно хохочу. – Охотно верю! Ну раз такой герой, чего ж холостой-то?

Степаныч мгновенно темнеет лицом, взгляд его гаснет, теряет озорной огонёк.

Глава 13

Алексей.

Он долго молчит, будто слова застревают в горле.

– А я не всегда таким был, Лёшка… Не всегда. У меня, Лёшка, жена была… Маргарита Захаровна. Красавица! Умница! Женщина редкой породы, таких больше не делают. Мы с ней двадцать пять лет прожили душа в душу… – Он делает паузу, пальцы на коленях стискивает так, что белеют костяшки. Смотрит куда-то за окно, далеко-далеко, где тускнеет последний алый луч заката. – Она пятнадцать лет назад ушла. На тот свет, Лёшка. Рак её у меня забрал. Год я боролся, как лев, чтобы её не потерять, а она угасала на глазах. Как свечка догорела…

Поперёк горла ком встаёт. И сердце почему-то колотится сильно и больно, словно я проживаю вместе со Степанычем этот момент.

– И когда её не стало, я, знаешь, будто умер вместе с ней, – тихо и очень спокойно говорит Степаныч. – Всё вокруг вдруг стало серым, ненужным. Внутри пустота образовалась. Наверное, тогда и начались первые поломки. Сердце забарахлило, давление… И всё остальное посыпалось, как домино. Я думал, не выдержу. Ты не представляешь, как тяжело просыпаться, когда рядом больше нет того, ради кого ты жил… Честно признаюсь, за ней хотел. Хорошо, дети остались. Они-то меня и вытянули, не дали совсем пропасть. Сын, дочка… Они затейники те ещё, даже пытались меня как-то с соседкой свести!

– А ты?

– Не моё, – отрезает. – Не смог я, не получилось. Знаешь, казалось – я Маргариту Захаровну предам, если на кого другого гляну…

– Ну а как же Миледи?

Степаныч снова замолкает, глубоко вздыхая, будто набираясь сил сказать что-то важное.

– А Миледи… Она напомнила мне Маргариту Захаровну мою. Такая же гордая, неприступная. Я ведь сначала гусыней её звал, представляешь? – Смеётся. Взгляд теплеет, словно перед Степанычем разворачиваются во всей красе картинки прошлого. – Не от злости. От обиды звал. Не обращала она на меня внимания никак. А я парнем был горячим, импульсивным, если решил «моё», значит моим и будет. Ох, и намучился я с этой Занозой Захаровной! Ох и намучился! Но ведь своя заноза. Родная. Любимая. – Он быстро проводит ладонью по повлажневшим глазам. Становится серьёзным. – Знаешь, Лёшка, может ты и прав. Может, зря я всё это затеял. Маргарита Захаровна моя смотрит сверху и стыдится меня, старого дурня. Может, не положено мне уже счастье никакое?

– В смысле, я прав? – Вскидываюсь. – Да я тебе обратное твержу! Добивайся! Возраст ерунда! Думаешь, Маргарита Захаровна твоя рада, что ты таблетки жрёшь пачками? Она там, наверху, уверяю тебя, смотрит и молится, чтобы ты снова счастлив был. Не может твоя Маргарита Захаровна тебя осуждать, она же тебя любила. Любящие всегда хотят счастья тем, кого любят. И после смерти тоже.

Степаныч хмурится, о чём-то глубоком размышляя.

Из коридора раздаётся знакомый звон тележки и лёгкие шаги.

– Твоя идёт? – Кивает дед на дверь.

Поджимаю губы.

– Возможно… Да что толку. Сейчас я с ней заговорю, а она снова стену изо льда наколдует.

– А ты без всяких фокусов её погулять позови.

– И получу свою сегодняшнюю порцию минералки за шкирку.

Стучат в нашу комнату.

Дед вздыхает с какой-то обречённостью.

– Открывай иди, – машет на меня рукой.

Кряхтя, тащусь к двери. Придерживаю ягодицы, чтобы не отвалились. Кажется, вот-вот Алексей Попов лишится возможности гордо носить свою фамилию.

Распахиваю, и сердце сразу начинает неистово стучать о грудную клетку. Любаша возникает передо мной, строгая и удивительно нежная одновременно.

– Как массаж? – Склоняет голову чуть набок и рассматривает меня, как жертву эксперимента.

– М-да, было супер, – хмыкаю со скепсисом. – Любовь Андреевна, вы вроде говорили, что за честность, а сами солгали про массаж.

Она медленно наливает минералку в стаканчики.

– Должна же я как-то защищать свою территорию от ваших посягательств.

– Позвольте, но сейчас вы на моей территории, – шепчу и многозначительно Любаше моргаю.

Она резко опускает глаза в пол и поспешно убирает носок туфельки, которым переступила порог комнаты.

– Может быть, Любовь Андреевна, я не так уж вам и противен?

– Молодые люди! – Зовёт Степаныч.

Отмахиваюсь.

Залипаю снова в тёплые глаза Любаши.

Словно две кадки, наполненные до краёв мёдом. Кайма – тёмная древесина, внутри – густой янтарь мёда: солнечного, тягучего, вызывающего неутолимое желание нырнуть с головой.

И я, лихач, привыкший выбираться из любых сетей, замираю с ощущением, что я глупая муха, увязшая в липкой ловушке.

– Так что, Любовь Андреевна, – мурлычу, теряя голову, – мириться будем или продолжим бодаться?

– Вы – моя работа, – щурится мстительно. – Мой пациент, если пожелаете. Я не обязана с вами дружить.

– Дружить с вами и в мои планы не входит, – тихо бросаю в ответ.

Глаза у неё округляются в потрясении.

Что, не ожидала такой прямоты?

Но ты ведь любишь честность. Вот и лови от меня пару откровений.

Степаныч опять встревает:

– Молодые люди!

Снова отмахиваюсь.

– Ну что вы как маленькая, Любовь Андреевна? Я ведь вас не обижу. Просто погуляем, поговорим…