Читать книгу "Санаторий для босса. Исцели моё сердце"

Глава 7

Алексей.

Просыпаюсь от жуткого утробного рычания, будто дикое раненое животное забралось в номер и вот-вот испустит дух, агонизируя и отчаянно сражаясь за последний глоток воздуха.

Подскакиваю с кровати, озираюсь. Сон мгновенно слетает.

Звук идёт из ванной – громкий, булькающий, мерзкий. Захожу туда и мгновенно жалею.

Степаныч, согнувшись над раковиной, яростно полощет горло какой-то подозрительной жижей и сморкается так, что кафельная плитка на стенах сотрясается. Окружающий хаос и брызги наталкивают на мысли о художественном переосмыслении полотен Поллока.

– Дед, ну ты бы хоть дверь закрыл! Тут люди вообще-то спят!

– А нам, Лёшка, уже давно пора вставать, – философски пожимает плечами и вытирает лицо полотенцем. – Скоро завтрак, а после терапевт.

– Зачем мне терапевт?

– Как зачем? – удивляется дед, будто я предложил ему варить компот из старых ботинок. – А кто процедуры назначать будет?

– Не нужны мне процедуры. Мне бы тут просто с ума не сойти. Нет уж, пропущу это удовольствие. Ни за какие коврижки меня туда не затащите!

Возвращаюсь в комнату, снова падаю на кровать. Хватаюсь за телефон и, уловив жалкую палку связи, отправляю минеральной девочке короткое сообщение с пожеланием доброго утра. Телефон мучительно долго и с надрывом отправляет текст, словно почтовый голубь с подбитым крылом.

Ответа, разумеется, не поступает. Как не поступило его и вчера вечером.

Странно, потому что я уверен в том, что наш диалог её зацепил. Я женщин знаю как облупленных. Ну не реагируют она так остро, если мужчина не задевает какие-то нежные струны. А уж я эти струны обнаружу и виртуозно на них сыграю. Главное – не порвать раньше времени.

Степаныч тем временем усаживается на свою кровать, достаёт тоненькую книжицу и очки. Вооружившись карандашом, он беззвучно шевелит губами, внимательно изучая страницы.

Я же пялюсь в потолок.

Не идёт медсестричка из головы.

Орешек в этот раз мне попался крепкий – не чета столичным фисташкам.

Обычно уже после второго шага все дамы сами раскрывают двери своего эмоционального сейфа – юмор творит чудеса. Но минеральная девочка, похоже, не из тех, кто легко ломается под тяжестью моих шуток. Она стоит гранитной скалой. Как Святогор.

Может, и у неё за плечами тяжёлый развод?

– Слушай, Лёш, – вдруг подаёт голос дед, отвлекая меня от тяжёлых дум. – «Сооружение, выступающее наружу из навесной стены укрепления». Семь букв.

– Бастион, дед.

– Бас-ти-он, – записывает. – Подходит.

Ну конечно подходит.

Вот и минеральная девочка моя похоже любитель выстраивать бастионы. Без тяжёлой артиллерии не подступиться.

Из-за двери, где-то далеко от нашей комнаты, раздаётся звонкое дребезжание тележки и звонкий женский голос.

Мгновенно вскакиваю, мчусь в ванную, наспех чищу зубы и натягиваю чёрную футболку-поло, прихорашиваясь перед зеркалом. Вполне годен для штурма непреступной крепости.

Степаныч наблюдает за моей лихорадочной активностью с насмешливой снисходительностью.

– Что?

– Перья-то распушил, жених! – Хмыкает, поправляя очки на переносице.

– Между прочим, я борюсь за своё счастье. А вдруг это судьба? Вдруг нам суждено всю жизнь прожить вместе и умереть в один день?

– Или ты заморочишь девке голову, а она потом страдать будет. Поди разбери вас, молодёжь. Одни игры на уме!

– Игры? – вскидываю я бровь. – Да нынче девчонки сами кого хочешь заморочат, ещё непонятно, кто здесь охотник, а кто добыча. Я хоть делаю что-то, а ты?

– А я кроссворд разгадываю, – серьёзно отвечает Степаныч, постукивая карандашом по книжке. – И для моих преклонных лет программа-максимум на день считай выполнена.

– Да уж, герой интеллектуального труда.

В нашу дверь, наконец, стучат.

Расплываюсь в сладкой улыбке чеширского кота и растекаюсь по откосу. Распахиваю дверь.

Сердце, взвившись от предвкушения, тут же разочарованно падает куда-то в район желудка.

На пороге стоит Леночка. С тележкой. С лучезарной улыбкой и лёгким цитрусовым ароматом парфюма, что, щекоча, касается ноздрей.

И гибкий женский стан, всегда радующий мой жадный взор, сейчас почему-то вызывает лёгкое чувство неудовлетворения и даже раздражения.

– Доброе утро, – улыбка Леночки становится ещё шире. – Минералка перед завтраком.

– А где ваша подруга?

Лёш, ну ты бы как-то поделикатней выяснял, что ли. Как пацан, в самом деле.

Лена загадочно улыбается, разливая воду по стаканчикам.

– Сегодня моя смена здесь, а она в медкорпусе.

– Ого, вот так совпадение! А я как раз в медкорпус собирался.

– Правда?

– Конечно, у меня же терапевт! Кто ещё мне процедуры назначит?

Дед за моей спиной громко и красноречиво фыркает, напоминая о том, как десять минут назад я бился об заклад, что и на пушечный выстрел к медкорпусу не подойду.

Да, вот такой я ветренный парень

Ну а что? И здоровье поправлю, и к красавице своей поближе буду.

Леночка загадочно улыбается, но в её глазах я замечаю мягкую иронию.

– Алексей, а может, тактику смените? Не любит она напористых.

– Что значит не любит? Все женщины любят напористых. Вот вам разве не нравится, когда завоёвывают ваше сердце?

– Она у нас пацифистка, Алексей. Против любого рода… – отводит взгляд в сторону. – насилия.

В груди что-то ёкает, неприятно и тревожно. Но я быстро отметаю зарождающуюся эмоцию.

– Леночка, а может вы мне имя вашей снежной королевы скажете наконец?

– Что вы, мне жизнь ещё дорога! – Хохочет, передаёт мне два стаканчика с минералкой. – Вы лучше не опаздывайте к терапевту, она у нас женщина строгая, не понравитесь – точно курс клизм вам пропишет.

Невольно сжимаю булки.

– Да уж, стимул номер один.

– Стаканчики не разбрасывайте, пожалуйста, – машет мне Леночка на прощание и толкает свою тележку дальше по коридору.

Закрываю дверь.

– Особое эмоциональное состояние и мотивирующий импульс, возникающий при столкновении с новизной, риском или вызовом… – бубнит под нос дед, вчитываясь в кроссворд.

– Азарт, дед. Азарт, – вздыхаю, чувствуя, как адреналин снова растекается по венам.

Азарт.

И его-то мне точно не занимать.

Глава 8

Алексей.

Коридор медкорпуса гудит, как пчелиный улей.

Пенсионеры шатаются от двери к двери, периодически сбиваясь в группы, в которых живо обсуждается артрит, подагра, радикулит и ещё какие-то неведомые заболеваниями, названия которых звучат как древние заклинания, и о существовании которых я предпочёл бы никогда не узнать. Но теперь это кажется невозможным. Вся медицинская энциклопедия буквально кружит вокруг меня и вгрызается в мозг.

Наконец дверь кабинета терапевта открывается, и наружу выходит явно довольный жизнью Степаныч.

– Вперёд, внучек, твоя очередь, – подмигивает мне.

Киваю и, драматично вздохнув, шагаю внутрь.

Женщина за столом, сняв очки, критически изучает меня с головы до ног, будто оценивает в ломбарде подержанные часы.

– Проходите, садитесь, – сухо и безрадостно.

Сажусь.

Бегло осматриваю кабинет: широкий старенький стол, кушетка, допотопные советские весы с гирьками на ползунке. За расправленной ширмой кто-то шуршит.

Сердце неожиданно ёкает и, как радар, старается подобрать нужную частоту, чтобы понять, радоваться уже или рано.

Сердце, давай без паники.

– Меня зовут Жанна Аркадьевна, – женщина открывает мою новенькую карточку, водружает очки обратно на переносицу. – На время вашего пребывания здесь я – ваш лечащий врач. Так, Алексей, есть жалобы?

– На здоровье? Нет.

– Совсем?

– Совершенно здоров. Я мужчина хоть куда. В полном расцвете сил!

Жанна Аркадьевна строго вздёргивает бровь.

– Неужто и моторчик имеется?

– А то ж!

– Тогда что вы тут делаете?

– Заблудился в поисках смысла жизни, – снова пытаюсь разрядить атмосферу.

– Хронические заболевания есть?

– Скука считается?

Она коротко вздыхает и что-то записывает себе, а мне остаётся лишь молиться всем известным богам, чтобы это был не курс клизм.

За ширмой снова что-то шуршит и тихо звякает. Напрягаю слух. Внимание моё расплывается и рассеивается.

– Аллергии?

– На манную кашу с комочками.

Жанна Аркадьевна хмыкает и хватает тонометр.

– Ладно, шутник, помолчите теперь. Измерим давление.

Она обхватывает мою руку манжетой и накачивает воздух.

– Давление, как у космонавта, – констатирует врач, снимая манжету. – Вас хоть сейчас в космос запускай. Что же вы к нам-то, с таким здоровьем?

– Знаете, доктор, кажется, у меня с сердцем проблема, – как загипнотизированный пялюсь на проклятую ширму.

– Какая именно?

– Пустота какая-то образовалась. Как будто кусочка не хватает. Может, у вас тут есть специалисты по душевным болям?

Жанна Аркадьевна смотрит на меня, как на умалишённого.

Ширма резко отодвигается, и моё сердце, которое я уже собрался хоронить, долбит с удвоенной силой.

Передо мной минеральная девочка собственной персоной. Однако смотрит на меня абсолютно равнодушно и тут же переключается на свою работу, перебирая какие-то бумажки.

– Вставайте, послушаю вас, – снимает с шеи стетоскоп Жанна Аркадьевна.

– Раздеваться надо? – спрашиваю я, стараясь не показать слишком явную заинтересованность, хотя внутри азартно потираю руки.

– А вы как думаете? – С сарказмом.

С готовностью стягиваю футболку через голову, демонстрируя рельефный пресс, на который было угрохано девяносто процентов моего свободного времени.

Уж в чём я точно не сомневаюсь, так это в собственной физической форме.

Но моя снежная королева, кажется, вообще не впечатлена. Даже взгляд в мою сторону не поворачивает.

Эх, жестокая какая женщина!

Врач тянется ко мне стетоскопом, но коснуться не успевает – дверь резко распахивается.

– Жанна Аркадьевна, – врывается в кабинет женщина в белом халате, – там мужчине плохо!

– Где?

– Да прямо в коридоре! Идёмте скорей!

Жанна Аркадьевна вздыхает.

– Любовь Андреевна, заканчивайте осмотр без меня, – и мгновенно исчезает за дверью.

Улыбка сама собой расползается по лицу.

Ну неужто госпожа фортуна решила повернуться ко мне не свой филейной частью?

Любовь Андреевна, значит? Как красиво звучит.

Она вздыхает и с неохотой достает из ящика стола другой стетоскоп. Подходит ближе, обдавая меня свежим и чуть хвойным ароматом парфюма.

Вдыхаю глубже.

Холодная мембрана касается кожи, холод против тепла её пальцев – контраст, взрывающий каждую клетку тела.

– Значит, Люба?

Она резко поднимает на меня строгий взгляд. В глазах сверкает вызов. А глаза тёплые, карии, глубокие. В такие если рухнуть – не выбраться потом. И я, как камикадзе, позволяю себе зависнуть в них, наплевав на последствия.

– Любовь Андреевна для вас.

– Что же вы, Любовь Андреевна, на сообщения не отвечаете?

– А должна?

– Этикет так предписывает. Я вам «доброе утро», а вы мне игнор. Некрасиво.

– Я не обязана вам отвечать, – спокойно, но резко говорит она, продолжая слушать дыхание. – Вы мой номер обманом добыли.

– Ну какой же это обман? Просто воспользовался моментом. Неужели такое возбраняется?

– Не приветствуется. Дыхание чистое, хрипов нет, – заключает Люба и убирает руку.

Ловлю её ладонь. Мягко, но настойчиво возвращаю на место и двигаю мембрану по грудине к сердцу.

Глаза её распахиваются шире, губы размыкаются.

Гашу импульс толкнуться ближе и впиться в них поцелуем. Мгновенно огребу, дело ясное.

– Любовь Андреевна, вы вот здесь не послушали.

И сердце, в ответ на прикосновение подрагивающих пальцев, долбит часто и с оттяжкой. Разгоняет кровь так, что из ушей у меня вот-вот пар повалит.

Взгляд Любы рассеянно скользит по мышцам груди и плеч. Будто гладит.

Меня от этого взгляда плавит и размазывает.

Дыхание становится тяжёлым, напряжение в теле нарастает и становится почти болезненным.

Тело не привыкло, что ему отказывают.

– Что слышите, Любовь Андреевна? – Шепчу.

– У вас тахикардия.

– Знаю. И вы её причина.

Она снова сверлит меня строгим взглядом, с нервом выдёргивает руку.

– Назначу вам магниевые ванны. Успокоить нервы.

– Нервы-то, может, и успокоят, а вот мысли точно нет. Может, что-то посерьёзнее придумаете?

– Придумаю, – она надавливает мне на плечо, вынуждая сесть. Протягивает какой-то бланк. – За дополнительную плату можно приобрести курс массажа.

– А кто массаж делать будет? Вы?

– Ну разумеется, – мурлычет Люба, понижая голос до интимного полушёпота. Подаётся ближе ко мне. – Я знаю такие техники массажа, от которых вы мгновенно закончите… нервничать.

Громко сглатываю. Не глядя шарю по столу в поисках ручки.

– Записываюсь на каждый день.

– Славно, – поджимает она губы, явно довольная моим смущением. – Подписи свои поставьте.

Ставлю подписи быстро, почти не разбирая текст.

– Значит, увидимся на массаже?

– Угу, – равнодушно кивает и тут же отворачивается, переключаясь на бумаги.

Быстро натягиваю футболку и открываю дверь. Чувствую себя одновременно победителем и побеждённым.

Ну и штучка, эта Любаша!

В коридоре столпотворение и шум. Протискиваюсь вперёд.

Подхожу ближе, и сердце вздрагивает: на полу лежит Степаныч.

Глава 9

Алексей.

С беспокойством склоняюсь над лежащим на полу Степанычем. Вокруг перешёптываются и толпятся бабушки, словно на городском собрании по благоустройству двора. То и дело доносится участливое:

– Ой, бедненький… Да как же так…

– Что с ним?

– Ох, голубчик… Совсем белый…

Присаживаюсь рядом, касаюсь плеча Степаныча.

– Дед, ты живой вообще?

Рядом приседает Люба. Её красивые брови напряжённо встречаются над переносицей, а взгляд озабоченно сканирует лежащего звездой героя.

– Что случилось? – С неприкрытой тревогой в голосе.

Дед тихо стонет, наслаждаясь вниманием публики.

– Нормально всё с ним, – на лице Жанны Аркадьевны отражается вселенская усталость, – лёгкое головокружение. Давление упало. Переволновался. Или из-за духоты… Разойдитесь! Не толпитесь!

– Ах, бедный! – снова вздыхает одна из бабушек. – Давление такое коварное…

Жанна Аркадьевна достаёт из кармана халата тонкий блокнот и ручку, чёркает что-то, открывает лист, передаёт Любе.

– Любовь Андреевна, проводите пациента в кислородный кабинет вне очереди. Пускай посидит, подышит.

– Конечно.

Поднимается Люба – поднимаюсь и я.

Куда собралась?

Нет уж, я теперь, Любаша, твоей личной тенью стану.

– С я вами, Любовь Андреевна, – галантно подставляю локоть, но Снежная Королева его, ожидаемо, игнорирует.

Вместо этого пригвождает меня к месту взглядом, который мог бы заморозить солнце.

– С какой стати?

– Степан Фёдорович мой лучший друг.

– Фёдор Степаныч… – сдаёт меня, партизан.

Ну, ой! Мог бы и промолчать.

Люба хмурится ещё сильнее, явно сомневаясь в моей адекватности, но не спорит. Уходит вперёд.

Дед поднимается медленно и осторожно, придерживая поясницу и драматично кряхтя.

– Да что ж так прихватило-то? – тяжко вздыхает он, вжимая голову в плечи.

Толпа постепенно рассеивается, и одна старушка, чуть задержавшись, наклоняется к нему с заботливой улыбкой:

– Будет скучно – заглядывайте вечерком в двести четвёртую комнату. Мы там с девчонками в шахматы играем.

– Благодарствую, сударыня, – кивает дед, горделиво расправляя плечи и тут же снова втягивая шею, изображая боль.

Сдаётся мне, здесь не столько давление, сколько острое воспаление хитрости. Что за актёр вдруг проснулся в старике, и почему он проснулся именно сейчас – вопрос хороший.

Идём со Степанычем следом за Любашей.

Дед воровато оглядывается и вдруг сухими пальцами вцепляется в моё предплечье.

– Алёшка, выручай! – Шепчет тихо-тихо.

– С чем?

Снова оглядывается, словно нас тут подслушивают из-за каждого угла.

– С моей Миледи.

– С кем? С Миледи?

– Ты сказал, первым делом нужно эффектно появиться. Я пока думал, как бы мне покрасивше распластаться, Миледи и улизнула. Я упал, а её и след простыл. Считай, зря падал.

– Ничего не зря, «девчонки» из двести четвёртой тебя на шахматы ждут, – подстёбываю беззлобно.

Но дед серьёзно отмахивается.

– Что мне другие? Мне та самая нужна!

– Ну так вперёд и с песней! Я погляжу, твоего актёрского таланта на весь Голливуд хватит.

Степаныч возмущённо цокает языком:

– Смейся, смейся. А я тебя как друга прошу: Алёшка, помоги!

Проходим мимо процедурных кабинетов, запах спирта и лекарств слегка кружит голову.

Впереди Люба идёт.

В конце коридора большое окно, через которое льётся солнечный свет. Он подсвечивает силуэт Любаши так соблазнительно, что я теряю нить диалога со Степанычем. То и дело скашиваю взгляд на крутые бёдра, вырисовывающие в воздухе восьмёрки.

Туда-сюда…

Туда-сюда…

На дыбы встаёт всё мужское во мне.

– Ну так что, Лёшка?

Чёрт…

О чём мы там говорили?

– А?

– Поможешь?

– Ладно, – тихо отвечаю деду. – Но только если ты поможешь мне.

– Чем это?

Киваю на спину идущей впереди Любы, в очередной раз ловлю микроинсульт от округлостей бёдер, затянутых в белый халат.

– Стратегия требует корректировок. Минеральная девочка что-то совсем на меня не ведётся. Думает, я сноб и баловень судьбы.

– Как я тебе помогу, если ты и есть сноб и баловень?

– Дед, просто изображай немощь, а я буду твоим другом, добрым, заботливым, всегда оказывающимся рядом и готовым подставить плечо.

– Чего? – Резко даёт по тормозам среди коридора. – Изображать немощь перед женщиной? Это ж какое унижение!

Подталкиваю его в плечо.

– Ты только что перед половиной санатория распластался на полу! Куда уж унизительней?

– То – секундная слабость! А ты предлагаешь старому боевому коню спектакль ломать. Я, между прочим, хоть куда ещё!

– Ну вот тогда и справляйся сам со своей Миледи. – Изображаю полнейшее равнодушие. – Моё дело предложить, твое – отказаться.

Дед угрюмо ворчит что-то себе под нос, складывает руки на груди.

– Ладно, уговорил, баловень… – сдаётся наконец после недолгих моральных метаний.

Любаша останавливается у одной из дверей.

– Сюда, пожалуйста.

Заходим внутрь. В кабинете лёгкий запах лекарств и спокойный полумрак. Люба жестом показывает на мягкую кушетку.

– Присаживайтесь, Фёдор Степанович. Подключу вам кислородкую маску, сразу полегчает.

Дед аккуратно садится, снова театрально охает.

Вот же какой! Это кто ещё у кого учиться должен. Я вот так по щелчку умирающего лебедя изображать не умею, например.

Люба ловко подсоединяет кислородный аппарат.

– Вдыхайте медленно и спокойно, – раздаёт инструкции, а потом скашивает на меня подозрительный взгляд. – Алексей, а вы что здесь стоите? У вас с давлением проблем нет.

Выходит.

Тащусь за ней, как бычок на поводу.

– А я для моральной поддержки. Друзей ведь в беде не бросают, – с серьёзностью, достойной Оскара.

– Вот уж не думала, что вы знаете слово «дружба».

– И снова эти поспешные выводы. Любовь Андреевна, я тронут вашей заботой о моём моральном облике, но поверьте, дружба мне не чужда.

– Вам вообще знакомо хоть что-нибудь, кроме флирта и самолюбования? – Обваривает меня недоверчивым взглядом.

– Зависть, например, когда вижу, как вы легко и непринуждённо отправляете людей куда подальше. Хочу взять пару уроков.

– Вам никакие уроки не помогут. Здесь нужен исключительно природный талант, Алексей. А он у вас совершенно иного рода.

– Какого же, если не секрет? – Делаю шаг ближе.

– Талант природного раздражителя, – Любаша отшагивает назад.

– О, – театрально прикладываю руку к сердцу, – вы ранили меня, доктор!

– Я медсестра, – поправляет подчёркнуто строго. Снова хмурит изящные брови, а сама тихо отступает к стене.

– Любовь Андреевна, а что, если мы с вами заключим перемирие? На время. Исключительно ради пациента, – киваю в сторону кабинета.

Люба приоткрывает рот, облизывает губы.

Втыкаю в этот короткий жест.

Заставляю себя остановиться и не наступать больше, хотя Любаша уже прижимается лопатками к стене.

Не маньячь, Лёша. Видишь, в этом заповеднике одни оленята.

Куда ты ломишься?

А тело привычно прёт вперёд, да. И приходится прикладывать усилия, чтобы не давить.

Выдохнув, отступаю к противоположной стене.

– Ну что, Любовь Андреевна? Мир?

– Если только ради Фёдора Степановича, – подчёркнуто холодно соглашается Люба и обнимает себя руками за плечи.

Разворачивается, уходит.

– Любовь Андреевна! А вы оперу любите? – Кричу ей в спину. – Или, может, стихи?

Игнорит.

Ладно, сам найду твои слабые места.

Заглядываю к Степанычу. Тот блаженно вдыхает кислород, распластавшись по кушетке.

– Да, дед, влипли мы с тобой.

– Терпи, внучек, тяжела доля Казановы.

Опускаюсь рядом, забираю маску. Дышу сам.

Мне тоже воздуха не хватает, Люба весь унесла с собой.

Что ж, будем вместе с «боевым конём» терпеть. Ради нашей общей победы на любовном фронте.

Глава 10

Люба.

В кабинете терапевта расставляю по полкам ампулы, проверяю сроки годности. Ленка рядом перебирает карточки пациентов и переносит назначения в бланки, то и дело морщит нос, стараясь разобрать почерк Жанны Аркадьевны.

Зеваю. Так широко, что челюстной сустав щёлкает.

Ночь выдалась беспокойной, и вроде не полнолуние, а спала хуже некуда. И, что совсем плохо, снился мне Алексей. Снился странно, тревожно, перетекая в образ того, чьё имя стараюсь даже в мыслях не произносить. Один сменял другого так плавно, что я запуталась, где заканчивается насмешливый городской пижон и начинается мрачный тиран из прошлого.

Лена мурчит себе под нос мелодию из какого-то сериала – безмятежна, как котёнок на солнце. Я пытаюсь поймать её настрой, но вместо этого снова зеваю громко.

– Сонная муха, – комментирует Лена, не поднимая головы.

– Ночь дурная была.

– И денёк не лучше. Народ как с цепи сорвался, всё жалуется и жалуется…

– Магнитные бури, наверное.

– Или звёзды как-то не так встали, – философствует Лена, отбрасывая очередную карточку в сторону. – О, новенький наш массаж взял?

– Кто?

– Да Алексей.

Удобно устроившаяся в моём сонном мозгу картинка Алексея вспыхивает ярче. Тело реагирует мгновенно: в животе словно раскручивается какая-то странная спираль.

– А, этот… – равнодушно пожимаю плечами. – Да, возжелал массажа.

Лена разглядывает назначение.

– Ого! Ещё и на каждый день записался. Отчаянный… Не завидую.

– Ничего, ему полезно. Может, Зоя Егоровна его так намнёт, что мозги наконец на место встанут.

Лена вздыхает.

Чувствую на себе её взгляд: тёплый, но тяжёлый.

– Любаш, ну вот чего ты на него так взъелась? Он ведь тебе ничего плохого не сделал. Что теперь, всех мужиков отменишь, потому что Торопов оказался чудаком на букву «м»?

Хочется ответить что-то острое, но сонная вата в голове не даёт подобрать колкости.

Выдыхаю.

– Никого я не отменяю. Мне вообще на этих мужчин всё равно. Они там, я тут. Краткосрочные романы меня не интересуют, а в любовь я больше не верю. И давай закроем эту тему, хотя бы на сегодня.

Лена тяжело вздыхает и откладывает карточку.

Собираю назначения, подравниваю ребром о стол.

– Отнесу на пост.

– Иди-иди. Эх, такой нос пропадает… – летит мне тихо в спину.

Выхожу из медкорпуса, шагаю по знакомой тропинке через сосновый бор. Пахнет здесь тёплой смолой, хвоей. Солнечные лучи, продираясь сквозь ветви, рисуют на тропинке кружева. Глубоко вдыхаю свежий воздух, успокаивая расшатанные нервы.

Хорошо…

– Любовь Андреевна! – Слышу знакомый уже голос.

Было хорошо…

Закатываю глаза и ускоряю шаг.

Нет, только не он…

– Любовь Андреевна, подождите!

Алексей догоняет, а затем и обгоняет меня. Разворачивается, шагает по тропинке спиной вперёд. В руках небольшой букетик полевых цветов: золотистые жарки, васильки, лютики, иван-чай.

Букетик нежный.

Намного нежней душных красных роз.

– Это вам, – протягивает.

– Заберите.

– Любовь Андреевна, да вы что! Я их час собирал. Клещей по кустам гонял, ноги исцарапал, репутацию столичного франта поставил под угрозу. А вы – «заберите».

– Жарки, между прочим, занесены в Красную книгу. Эко-терроризм налицо, – жёстко отбриваю.

Ох, Люба, откуда в тебе столько яда с утра?

Алексей хмурится, но почти мгновенно возвращает улыбку на лицо.

– Любовь Андреевна, я же от чистого сердца, а вы снова кусаетесь. Ну что я вам плохого сделал?

В груди откликается знакомое покалывание: смесь раздражения и чего-то опасно-приятного.

– Алексей, вас слишком много, – вздыхаю и снова зеваю.

– Не выспались? Сочувствую. У меня, между прочим, тоже не сложилось. Всю ночь мучил один сон: Снежная королева – ледяная такая, красивая – мучает бедного Кая. Каждую минуту то топит, то морозит.

– Рада за вашу богатую фантазию.

– Предлагаю всем, кого обидел сегодня Морфей, выпить кофе!

– Нет.

– Почему?

– Откровенно говоря, кофе здесь отвратительный.

– А какой вам нравится?

– В городе продают вкусный, с сиропом.

Зажмуриваюсь, вспоминая вкус настоящего хорошего кофе.

А по нёбу словно растекается пряная горчинка.

Ммм…

– Так чего же мы ждём, Любовь Андреевна? Давайте выберемся в город.

– Это вы отдыхаете, Алексей. А я работаю. – Делают шаг в сторону, но он синхронно смещается, не даёт обойти.

– Ладно, отложим гастрономический тур. Мне сказали, тут неподалёку озеро есть. Пойдёмте купаться?

– Я с вами? На озеро купаться? Вы меня за кого принимаете?

– А вы за кого принимаете меня, если самое плохое уже подумали? Я вас просто освежиться зову, а вы… Обидно, Любовь Андреевна, вы буквально крылья мне подрезаете. Не боитесь, что я упаду и в лепёшку расшибусь?

– Такие, как вы, не падают.

В следующую же секунду Алексей неловко цепляет пяткой кривой корень сосны, торчащий из земли и, потеряв равновесие, валится на спину. Букет взмывает вверх пёстрым салютом и осыпается на его грудь и лицо.

– Алексей! – Вскрикиваю от неожиданности.

Лежит.

Не шевелится.

– Эй! – Присаживаюсь рядом. Ловлю пальцами пульс на мощной шее.

Пульс есть.

Оттягиваю веко, проверяю реакцию зрачков.

– Алексей… – Касаюсь ладонью прохладной щеки.

Не открывая глаз, ползучий гад расплывается в довольной улыбке.

– Сработало? Хоть чуть-чуть волнуетесь? Любовь Андреевна, неужели мне нужно рисковать жизнью, чтобы вы на меня внимание обратили?

– Не так уж вы и рисковали, – раздражённо фыркаю.

А раздражаюсь больше на собственное сердечко, так глупо забившееся при виде неподвижно лежащего Алексея.

– Голова кружится, тошнит?

– Кружится. Страшно кружится, когда вы так близко. Мир вращается опасно быстро.

– Ну и отлично. Лежите, привыкайте, – резко встаю, шагаю вперёд.

Через несколько секунд Алексей снова догоняет меня и опять протягивает чуть поредевший букет.

– Ну хоть цветы заберите, Любовь Андреевна.

– Нет.

– Что мне с ними делать теперь?

– Гербарий.

Гад тащится рядом. Молчит, будто обдумывает новый манёвр.

Перед корпусом опережает меня, открывает стеклянную дверь.

– Прошу, – отвешивает шутливый поклон.

Молча прохожу мимо.

– Любовь Андреевна, ну может просто прогуляемся?

Захожу в кабинет.

– Экскурсия окончена. Алексей, у вас процедуры по расписанию. Прошу не опаздывать, иначе…

– Курс клизм пропишете? – Морщится.

– Именно, – захлопываю перед его носом дверь.

Стучится.

Не открываю.

– А кто ставить будет? – С идиотским восторгом в голосе. – В ваши нежные руки я хоть сейчас готов!

Настырный! Какой же настырный и упёртый.

Вскоре слышу удаляющиеся шаги.

Господи…

Сердце стучит так, будто всю дорогу бежала.

Опускаюсь на стул, смотрю на свои руки – подрагивают.

Смешно.

Люб, с тобой чего? Поддалась на очарование павлина?

Почему? Что в нём привлекательного?

А привлекательное, нужно отметить, действительно имеется. Алексей харизматичный и обаятельный. За словом в карман не лезет. Скорей, по карманам оппонента напихает своих – так много у него острых, словно заранее заготовленных фраз.

Да и внешне, чего скрывать, Алексей очень даже.

Плечист, могуч, красив…

Чёрт, Люба, перестань!

А Люба, точнее самая иррациональная её часть, радостно последние мозги прокручивает через мясорубку, водрузив на мысленный постамент фотографию Алексея.

Это опасно. Жизнь уже доказывала, что чем ярче карусель, тем больнее падать с высоты.

Наваливается усталость. Снова и снова зеваю.

Ночь в кошмарах, утро в словесных дуэлях.

Может, Лена права: я стала слишком колючей. С другой стороны, колючки – лучшая броня, которую я знаю.

Занимаюсь делами.

Бумаги медленно усыпляют раздражение, возвращают привычный порядок мыслям. Почти на час я закапываюсь в документы, а отвлекаюсь лишь тогда, когда в окно тихо стучат.

Отодвигаю жалюзи.

Никого нет.

Зато на подоконнике, источая невероятно соблазнительные ароматы, стоит белый картонный стаканчик с аккуратной наклейкой кофейни из города. Рядом – букет, чуть подвядший уже, но упрямо яркий.

И записка, сложенная вдвое.

«Отомстите Морфею. Ваш Кай»

Через раздражение улыбаюсь. Забираю подношение, замираю с цветами в руках. Медовый аромат смешивается с горечью обжаренных зёрен.

Крепость брони проверяется ударом.

Остаётся лишь надеяться, что моей брони хватит, чтобы отразить каждый из них.