![](/books_files/covers/thumbs_240/russkiy-istoricheskiy-anekdot-ot-petra-i-do-aleksandra-iii-170582.jpg)
Автор книги: Сборник
Жанр: Анекдоты, Юмор
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
М. А. Голицын
(Квасник, Кульковский)
![](i_002.png)
В одном обществе очень пригоженькая девица сказала Кульковскому:
– Кажется, я вас где-то видела.
– Как же, сударыня! – тотчас отвечал Кульковский. – Я там весьма часто бываю. [92, с. 174,]
![](i_002.png)
До поступления к герцогу <Бирону> Кульковский был очень беден. Однажды ночью забрались к нему воры и начали заниматься приличным званию их мастерством.
Проснувшись от шума и позевывая, Кульковский сказал им, нимало не сердясь:
– Не знаю, братцы, что вы можете найти здесь в потемках, когда я и днем почти ничего не нахожу. [92, с. 174–175.]
![](i_002.png)
– Вы всегда любезны! – сказал Кульковский одной благородной девушке.
– Мне бы приятно было и вам сказать то же, – отвечала она с некоторым сожалением.
– Помилуйте, это вам ничего не стоит! Возьмите только пример с меня – и солгите! – отвечал Кульковский. [92, с. 175.]
![](i_002.png)
Известная герцогиня Бенигна Бирон была весьма обижена оспой и вообще на взгляд не могла назваться красивою, почему, сообразно женскому кокетству, старалась прикрывать свое безобразие белилами и румянами. Однажды, показывая свой портрет Кульковскому, спросила его:
– Есть ли сходство?
– И очень большое, – отвечал Кульковский, – ибо портрет походит на вас более, нежели вы сами.
Такой ответ не понравился герцогине, и по приказанию ее дано было ему 50 палок. [92, с. 176.]
![](i_002.png)
Вскоре после того на куртаге, бывшем у Густава Бирона, находилось много дам, чрезмерно разрумяненных. Придворные, зная случившееся с Кульковским и желая ему посмеяться, спрашивали, которая ему кажется пригожее других. Он отвечал:
– Этого сказать не могу, потому что в живописи я не искусен. [92, с. 176.]
![](i_002.png)
Но когда об одном живописце говорили с сожалением, что он пишет прекрасные портреты, а дети у него очень непригожи, то Кульковский сказал:
– Что же тут удивительного: портреты он делает днем… [92, с. 177.]
![](i_002.png)
Одна престарелая вдова, любя Кульковского, оставила ему после смерти свою богатую деревню. Но молодая племянница этой госпожи начала с ним спор за такой подарок, не по праву ему доставшийся.
– Государь мой! – сказала она ему в суде, – вам досталась эта деревня за очень дешевую цену!
Кульковский отвечал ей:
– Сударыня! Если угодно, я вам ее с удовольствием уступлю за ту же самую цену. [92, с. 177.]
![](i_002.png)
Один подьячий сказал Куликовскому, что соперница его перенесла свое дело в другой приказ.
– Пусть переносит хоть в ад, – отвечал он, – мой поверенный за деньги и туда за ним пойдет! [92, с. 177.]
![](i_002.png)
Профессор элоквенции Василий Кириллович Тредиаковский также показывал свои стихи Кульковскому. Однажды он поймал его во дворце и от скуки предложил прочесть целую песнь из одной «Тилемахиды».
– Которые тебе, Куликовский, из стихов больше нравятся? – спросил он, окончив чтение.
– Те, которых ты еще не читал! – отвечал Кульковский. [92, с. 179.]
![](i_002.png)
Кульковский ухаживал за пригожей и миловидной девицею. Однажды в разговорах сказала она ему, что хочет знать ту особу, которую он более всего любит. Кульковский долго отговаривался и наконец в удовлетворение ее любопытства обещал прислать ей портрет той особы. Утром получила она от Кульковского сверток с небольшим зеркалом и, поглядевшись, узнала его любовь к ней. [92, с. 180.]
![](i_002.png)
Однажды Бирон спросил Кульковского:
– Что думают обо мне россияне?
– Вас, Ваша Светлость, – отвечал он, – одни считают Богом, другие сатаною и никто – человеком. [92, с. 183.]
![](i_002.png)
Прежний сослуживец Кулькове ко то поручик Гладков, сидя на ассамблее с маркизом де ля Шетардием, хвастался ему о своих успехах в обращении с женщинами. Последний, наскучив его самохвальством, встал и, не говоря ни слова, ушел.
Обиженный поручик Гладков, обращаясь к Кульковскому, сказал:
– Я думал, что господин маркиз не глуп, а выходит, что он рта разинуть не умеет.
– Ну и врешь! – сказал Кульковский. – Я сам видел, как он во время твоих рассказав раз двадцать зевнул. [92, с. 183–184.]
![](i_002.png)
Другой сослуживец Кулькове ко то был офицер по фамилии Гунд, что с немецкого языка по переводу на русский значит собака. Две очень старые старухи перессорились за него и чуть не подрались.
Кульковский сказал при атом:
– Часто мне случалось видеть, что собаки грызутся за кость, но в первый раз вижу, что кости грызутся за собаку. [92, с. 184.]
![](i_002.png)
Пожилая госпожа, будучи в обществе, уверяла, что ей не более сорока лет от роду. Кульковский, хорошо зная, что ей уже за пятьдесят, сказал:
– Можно ей поверить, потому что она больше десяти лет в этом уверяет. [92, с. 184.]
![](i_002.png)
Известный генерал Д. <А. А. фон Девиц> на восьмидесятом году от роду женился на молоденькой и прехорошенькой немке из города Риги. Будучи знаком с Кульковским, писал он к нему из этого города о своей женитьбе, прибавляя при этом:
– Конечно, я уже не могу надеяться иметь наследников.
Кульковский ему отвечал:
– Конечно, не можете надеяться, но всегда должны опасаться, что они будут. [92, с. 185.]
![](i_002.png)
Сан Куль конский часто посещал одну вдову, к которой ходил и один из его приятелей, лишившийся ноги под Очаковом, а потому имевший вместо нее деревяшку.
Когда вдова показалась с плодом, то Кулькове кий сказал приятелю;
– Смотри, братец, ежели ребенок родится с деревяшкою, то я тебе и другую ногу перешибу. [92, с. 185,]
![](i_002.png)
Двух кокеток, между собою поссорившихся, спросил Кульковский: – О чем вы бранитесь?
– О честности, – отвечали они.
– Жаль, что вы взбесились из-за того, чего у вас нет, – сказал он. [92, с. 186.]
![](i_002.png)
Кульковский однажды был на загородной прогулке, в веселой компании молоденьких и красивых девиц. Гуляя полем, они увидали молодого козленка.
– Ах, какой миленький козленок! – закричала одна из девиц. – Посмотрите, Кульковский, у него еще и рогов нет.
– Потому что он еще не женат, – подхватил Кульковский. [92, с. 186.]
![](i_002.png)
Красивая собою и очень веселая девица, разговаривая с Кульковским, между прочим смеялась над многоженством, позволенным магометанам.
– Они бы, сударыня, конечно, с радостью согласились иметь по одной жене, если бы все женщины были такие, как вы, – сказал ей Кульковский. [92, с. 187.]
![](i_002.png)
При всей красоте своей и миловидности девица эта была очень худощава, поэтому и спрашивали Кульковского: что привязало его к такой сухопарой и разве не мог он найти пополнее?
– Это правда, она худощава, – отвечал он, – но ведь от этого я ближе к ее сердцу и тем короче туда дорога. [92, с. 188.]
![](i_002.png)
Молодая и хорошенькая собою дама на бале у герцога Бирона сказала во время разговоров о дамских нарядах:
– Нынче все стало так дорого, что скоро нам придется ходить нагими.
– Ах, сударыня! – подхватил Кульковский, – это было бы самым лучшим нарядом. [92, с. 186.]
![](i_002.png)
На параде, во время смотра войск, при бывшей тесноте, мошенник, поместившись за Кульковским, отрезал пуговицы с его кафтана. Кульковский, заметив это и улучив время, отрезал у вора ухо.
Вор закричал:
– Мое ухо!
А Кульковский:
– Мои пуговицы!
– На! На! Вот твои пуговицы!
– Вот и твое ухо! [92, с. 190.]
![](i_002.png)
Герцог Бирон послал однажды Кульковского быть вместо себя восприемником от купели сына одного камер-лакея. Кульковский исполнил это в точности, но когда докладывал о том Бирону, то сей, будучи чем-то недоволен, назвал его ослом.
– Не знаю, похож ли я на осла, – сказал Кульковский, – но знаю, что в этом случае я совершенно представлял вашу особу. [92, с. 191.]
![](i_002.png)
В то время когда Кульковский состоял при Бироне, почти все служебные должности, особенно же медицинские, вверялись только иностранцам, весьма часто вовсе не искусным.
Осмеивая этот обычай. Куликовский однажды сказал своему пуделю:
– Неудача нам с тобой, мой Аспид: родись ты только за морем, быть бы тебе у нас коли не архиатером <главным врачом>, то, верно, фельдмедикусом <главный врач при армии в походе>. [92, с. 144.]
![](i_002.png)
Старик Куликовский, уже незадолго до кончины, пришел однажды рано утром к одной из молодых и очень пригожих оперных певиц.
Узнав о приходе Кулькове кого, она поспешила встать с постели, накинуть пеньюар и выйти к нему.
– Вы видите, – сказала она, – для вас встают с постели.
– Да, – отвечал Куликовский вздыхая, – но уже не для меня делают противное. [92, с. 144.]
А. П. Сумароков
На экземпляре старинной книжки: «Честный человек и плут. Переведено с французского. СПб., 1762» записано покойным А. М. Евреиновым следующее:
«Сумароков, сидя в книжной лавке, видит человека, пришедшего покупать эту книгу, и спрашивает: „От кого?“ Тот отвечает, что его господин Афанасий Григорьевич Шишкин послал его купить оную. Сумароков говорит слуге: „Разорви эту книгу и отнеси Честного человека к свату твоего брата Якову Матвеевичу Евреинову, а Плута – своему господину вручи“». [7, стб. 0197.]
![](i_002.png)
Сумароков не только своими литературными нападениями нажил себе много врагов, но он был очень неприятен в обращении, не умея владеть собою. Хотелось ли ему над чем подсмеяться – он не скупился на насмешки, часто самые едкие и злые, даже если в душе не чувствовал ни малейшей злобы. Так, одному Чертову, хлопотавшему для него по какому-то тяжебному делу, с которым он был в очень хороших отношениях, но фамилия которого вдруг ему показалась очень странною, он так окончил письмо: «С истинным почтением имею честь быть не Вашим покорнейшим слугою, потому что Чертовым слугою быть не намерен, а просто слуга Божий Александр Сумароков». [120, с. 270.]
![](i_002.png)
В 6<-м> нумере «Телеграфа» нынешнего года в статье «Биографическая справка» в возражение на слова Д. И. Хвостова, что А. П. Сумароков наследовал от отца орден Св. Анны, сказано: «Думаем, что это неверность, ибо закон о наследовании орденов едва ли у нас существовал когда-нибудь». Хотя в справедливости такого доказательства нет никакого сомнения, будь даже вместо слов «едва ли у нас существовал когда-нибудь» можно было бы решительно поставить: «никогда у нас не существовал», ибо это противно учреждению орденов, награждающих только личные заслуги, однако ж А. П. Сумароков все-таки наследовал после отца название: amantibus justitiam, piitatem, fidem[7]7
Любящим справедливость, благочестие, веру (лат).
[Закрыть] (девиз ордена Св. Анны).
Это было вот каким образом: Екатерина, увидев Сумарокова вскоре после смерти отца его, спросила шутя: «Много ли, Александр Петрович, получил ты в наследство?» – «Ничего, матушка государыня, почти ничего, – отвечал тот, – жадные заимодавцы все расхватали. Одна только вещь осталась на память, позволь, матушка, хоть ту иметь при себе!» – «Она твоя по законам», – отвечала государыня.
Сумароков смекнул делом и на другой день явился во дворец в анненской ленте. «Ах, плут! Обманул меня! – сказала, смеючись, государыня. – Ну, да так и быть: чтобы приличнее носить этот орден, поздравлю тебя статским советником». [67, с. 341.]
![](i_002.png)
В подтверждение слов наших приведем несколько анекдотов о его <А. П. Сумарокова> характере, дошедших до нас прямо от очевидцев, по изустным преданиям.
Однажды в деревне, погнавшись со шпагою в руках за своим камердинером, чем-то его раздражавшим, он до того был ослеплен своею запальчивостью, что не заметил, как попал по пояс в воду, в небольшой прудик, через который ему пришлось преследовать беглеца.
В другой раз в Москве на Святой неделе он прибил звонаря, который надоел ему, и, наконец, один знакомый, войдя к нему в кабинет, застал, что он, как сумасшедший, гонялся за мухами, которые мешали ему писать.
Но как были в нем сильны порывы вспыльчивости, до которых часто доводила его малейшая безделица, так скоро и проходили они.
Пред тем, кому случалось страдать от его горячности, он всегда старался заглаживать обиду чем и как мог, потому что совсем не был зол, а, напротив, так же пылок в порывах добра и благотворительности, как в порывах гнева. Следующий случай, рассказанный нам теми же очевидцами, может послужить самым убедительным доказательством его добродушия.
В последние годы жизни своей он худо занимался хозяйственными делами, и они пришли в совершенный упадок. Между тем, проходя однажды в Москве по улице, он встретил израненного инвалида, который попросил у него милостыню. Не имея денег ни в кармане, ни дома, Александр Петрович снял с себя шитый <золотом> генеральский мундир и отдал его инвалиду, а сам возвратился в одном камзоле. [153, с. 317–318.]
![](i_002.png)
На другой день после представления какой-то трагедии сочинения Сумарокова к его матери приехала какая-то дама и начала расхваливать вчерашний спектакль. Сумароков, сидевший тут же, с довольным лицом обратился к приезжей даме и спросил:
– Позвольте узнать, сударыня, что же более всего понравилось публике?
– Ах, батюшка, дивертисмен!
Тогда Сумароков вскочил и громко сказал матери:
– Охота вам, сударыня, пускать к себе таких дур! Подобным дурам только бы горох полоть, а не смотреть высокие произведения искусства! – и тотчас убежал из комнаты. [61, стб. 957–958.]
![](i_002.png)
Однажды, на большом обеде, где находился и отец Сумарокова, Александр Петрович громко спросил присутствующих:
– Что тяжелее, ум или глупость?
Ему отвечали:
– Конечно, глупость тяжелее.
– Вот, вероятно, оттого батюшку и возят цугом в шесть лошадей, а меня – парой.
Отец Сумарокова был бригадир, чин, дававший право ездить в шесть лошадей; штаб-офицеры ездили четверкой с форейтором, а обер-офицеры – парой. Сумароков был еще обер-офицером… [61, стб. 958.]
![](i_002.png)
Барков всегда дразнил Сумарокова. Сумароков свои трагедии часто прямо переводил из Расина и других. Например: у Расина:
Centre vous, centre moi, vainement je m’eprouve.
Present je vous fuis, absent je vous trouve!
у Сумарокова:
Против тебя, себя я тщетно воружался!
Не зря тебя искал, а видя удалялся.
Барков однажды выпросил у Сумарокова сочинения Расина, все подобные места отметил, на полях подписал: «Украдено у Сумарокова» и возвратил книгу по принадлежности. [61, стб. 958.]
![](i_002.png)
В какой-то годовой праздник, в пребывание свое в Москве, приехал он с поздравлением к Н. П. Архарову и привез новые стихи свои, напечатанные на особенных листках. Раздав по экземпляру хозяину и гостям знакомым, спросил он о имени одного из посетителей, ему неизвестного. Узнав, что он чиновник полицейский и доверенный человек у хозяина дома, он и его подарил экземпляром. Общий разговор коснулся до драматической литературы; каждый взносил свое мнение. Новый знакомец Сумарокова изложил и свое, которое, по несчастью, не попало на его мнение. С живостью встав с места, подходит он к нему и говорит: «Прошу покорнейше отдать мне мои стихи, этот подарок не по вас». [32, с. 21.]
![](i_002.png)
Барков заспорил однажды с Сумароковым о том, кто из них скорее напишет оду, Сумароков заперся в своем кабинете, оставя Баркова в гостиной. Через четверть часа Сумароков выходит с готовой одою и не застает уже Баркова. Люди докладывают, что он ушел и приказал Сказать Александру Петровичу, что-де его дело в шляпе. Сумароков догадывается, что тут какая-нибудь проказа. В самом деле, видит он на полу свою шляпу и —… [96, с. 157–158.]
![](i_002.png)
Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков пришел однажды к Сумарокову.
– Сумароков – великий человек! Сумароков – первый русский стихотворец! – сказал он ему.
Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему:
– Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй – Ломоносов, а ты только что третий.
Сумароков чуть его не зарезал. [96, с. 170.]
![](i_002.png)
Под конец своей жизни Сумароков жил в Москве, в Кудрине, на нынешней площади. Дядя мой <И. И. Дмитриев> был 17<-ти> лет, когда он умер. Сумароков уже был предан пьянству без всякой осторожности. Нередко видал мой дядя, как он отправлялся пешком в кабак через Кудринскую площадь, в белом шлафроке, а по камзолу, через плечо, анненская лента. Он женат был на какой-то своей кухарке и почти ни с кем не был уже знаком. [49, с. 20–21.]
![](i_002.png)
Сумароков был самолюбив, вспыльчив, вместе добр, великодушен: боролся с Ломоносовым, соперником своим на литературном поприще, который осмеивал в трагике незнание русского языка, а трагик приводил в доказательство явного безумия Ломоносова его «Грамматику Российскую» и «Риторику»… [15, с. 117.]
М. В. Ломоносов
В ранних годах славы Шувалова, при императрице Елизавете, лучшее место занимает Ломоносов…
Того же времени соперником Ломоносова был Сумароков. Шувалов часто сводил их у себя. От споров и критики о языке они доходили до преимуществ, с одной стороны, лирического и эпического, с другой – драматического рода, а собственно, – каждый своего, и такие распри опирались иногда на приносимые книги с текстами. Первое, в языке, что произвело задачу обоим, – перевод оды Жан-Батиста Руссо «На счастие»; по второму Ломоносов решился написать две трагедии. В спорах же чем более Сумароков злился, тем более Ломоносов язвил его; и если оба не совсем были трезвы, то оканчивали ссору запальчивою бранью, так что он высылал их обоих или, чаще, Сумарокова. «Если же Ломоносов занесется в своих жалобах, – говорил он, – то я посылаю за Сумароковым, а с тем, ожидая, заведу речь об нем. Сумароков, услыша у дверей, что Ломоносов здесь, или уходит, или, подслушав, вбегает с криком: „Не верьте ему, Ваше Превосходительство, он все лжет; удивляюсь, как вы даете место у себя такому пьянице, негодяю“. – „Сам ты подлец, пьяница, неуч, под школой учился, сцены твои краденые!“» [151, с. 17.]
![](i_002.png)
Камергер Иван Иванович Шувалов пригласил однажды к себе на обед, по обыкновению, многих ученых, и в том числе Ломоносова и Сумарокова. Во втором часу все гости собрались, и, чтобы сесть за стол, ждали мы только прибытия Ломоносова, который, не зная, что был приглашен и Сумароков, явился только около двух часов.
Пройдя от дверей уже до половины комнаты и заметя вдруг Сумарокова в числе гостей, он тотчас оборотился и, ни говоря ни слова, потел назад к двери, чтобы удалиться. Камергер закричал ему: «Куда, куда? Михаил Васильевич! Мы сейчас сядем за стол и ждали только тебя». – «Домой», – отвечал Ломоносов, держась за скобку растворенной двери. – «Зачем же? – возразил камергер. – Ведь я просил тебя к себе обедать». – «Затем, – отвечал Ломоносов, – что я не хочу обедать с дураком». Тут он показал на Сумарокова и удалился. [78, с. 58.]
![](i_002.png)
К его <Ломоносова> великолепному погребению, на котором присутствовали с<анкт>-петербургский архиерей и многие другие вельможи, явился и Сумароков. Присев к статскому советнику Штелину, бывшему в числе провожатых, указал на покойника, лежащего в гробу, и сказал: «Угомонился дурак и не может более шуметь!» [78, с. 58.]
![](i_002.png)
Однажды в прекрасный летний день пошел он <Ломоносов> один-одинехонек гулять к морю по Большому проспекту Васильевского острова. На возвратном пути, когда стало уже смеркаться и он проходил лесом по прорубленному проспекту, выскочили вдруг из кустов три матроса и напали на него. Он с величайшей храбростью оборонялся от этих трех разбойников. Так ударил одного из них, что он не только не мог встать, но даже долго не мог опомниться; другого так ударил в лицо, что он весь в крови изо всех сил побежал в кусты; а третьего ему уж нетрудно было одолеть; он повалил его (между тем как первый, очнувшись, убежал в лес) и, держа его под ногами, грозил, что тотчас же убьет его, если он не откроет ему, как зовут двух других разбойников и что хотели они с ним сделать. Этот сознался, что они хотели только его ограбить и потом отпустить. «А! каналья! – сказал Ломоносов, – так я же тебя ограблю». И вор должен был тотчас снять свою куртку, холстинный камзол и штаны и связать все это в узел своим собственным поясом. Тут Ломоносов ударил еще полунагого матроса по ногам, так что он упал и едва мог сдвинуться с места, а сам, положив на плечи узел, пошел домой с своими трофеями. [78, с. 58.]
![](i_002.png)
Речь идет о побоище между Ломоносовым, его соседом по дому – академическим садовником Штурмом – и гостями последнего, причем эта безобразная сцена обычно рисовалась так.
26 сентября вечером у садовника были гости. Служанка садовника неожиданно натолкнулась в сенях на адъюнкта Ломоносова, который «незнаемо с какого умысла» там стоял. Обнаруженный, он стал шуметь и, ворвавшись в горницу, закричал, что гости Штурма украли у него епанчу. Когда ему предложили быть осторожней в выражениях, он схватил болван, «на чем парики вешают», и начал всех бить и «двери шпагою рубил», в результате чего Штурм, жена его и все гости выскочили из окна… [164, с. 64.]
![](i_002.png)
Размышление и пылкость воображения сделали Ломоносова под старость чрезвычайно рассеянным. Он нередко во время обеда вместо пера, которое он по школьной привычке любил класть за ухо, клал ложку, которою хлебал горячее; или утирался своим париком, который снимал с себя, когда принимался за щи. Редко, бывало, напишет он бумагу, чтоб не засыпать ее чернилами вместо песку. [138, с. 215.]
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?