Текст книги "Ключ от Снега"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klyuch-ot-snega-29796.jpg)
Автор книги: Сергей Челяев
Жанр: Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
ГЛАВА 6
СНЕГИРИНЫЙ БОГ
«Если эта ведьма коснется меня хоть пальцем, я заору», – подумал Снегирь, глядя на седую, как лунь, старуху с крючковатым носом, в черном монашеском одеянии, которая раскладывала свои дьявольские причиндалы на огромной дубовой колоде. Колода служила здесь, по все видимости, и столом, и верстаком для таких ремесел, о которых связанному друиду вовсе не хотелось сейчас думать. Хозяйство старухи было обширным: разнообразные крючки самых вычурных форм, на манер тех, которыми пользуются зубодеры; молотки железные и деревянные; спицы, ножи, маленькая жаровня, кадушка, какие-то порошки, травы и куча других свертков, некоторые из которых, к счастью для Снегиря, укрывались от его взгляда за узкой спиной пыточных дел мастерицы.
Но самым страшным был не жуткий набор изуверских средств и инструментов, и даже не людоедское обличье карги, а то, что ведьма при этом… пела. Голосок ее, старчески дребезжащий и чуть надтреснутый, выводил куплет за куплетом о том, как дева с молодцем только ночь всего и любилась – это слово старуха выводила как-то особенно жалостливо. А наутро улетел ясный сокол на бранное дело, оборонять землю родную от ворогов, да там свою буйну голову и сложил. А дева поплакала немного, поубивалась, да и наложила на себя белы руки, утопилась то есть. Так жалобно и тоненько напевала старушенция, а сама все раскладывала на верстаке пыточные инструменты, любовно протирала их мягкой тряпочкой, щелкала пружинами, проверяла, не испортились ли. При этом она изредка оглядывалась на связанного Снегиря и ласково улыбалась ему беззубой улыбкой, как иногда улыбаются глупые и злые дети, прежде чем оторвать любимой игрушке лапу или хвост. Крепкие веревки туго стягивали плотного Снегиря, и он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.
Неподвижное тело Книгочея куда-то унесли двое зорзов, Старик и Лекарь. Снегирь был уверен, что зорзы намереваются использовать его для своих дьявольских некромантских ритуалов, но сейчас старался об этом не думать – злость ему, по всей видимости, еще должна была понадобиться.
Нервно следя за старушонкой-людоедкой, Казимир пытался представить себе свою дальнейшую судьбу. Если его не обманула наблюдательность, зорзы были весьма раздосадованы чем-то, связанным с Книгочеем. То, что Патрик даже своей смертью умудрился насолить оборотням, было слабым утешением для Снегиря. Но он поклялся, если только случится чудо, и он как-то сумеет выбраться отсюда, испробовать на зорзах и Птицелове первом все эти дьявольские инструменты, которые старуха уже закончила перебирать и теперь оглядывала, словно бы в сомнении, не зная, с чего начать.
«Ну, ладно, помучат немного, поизмываются, застращают, а дальше-то что?» – отстраненно размышлял Казимир, глядя, как ведьма остановила свой выбор на каком-то маленьком крючке и что-то удовлетворенно бормочет, опустив сухую головенку. О том, что его могут просто убить за ненадобностью, Снегирю и думать не хотелось. С одной стороны, это мог быть самой легкий и простой выход, который, однако, жизнелюбивого Снегиря никак не устраивал; с другой стороны, последние несколько часов Снегирь усиленно предавался единственному занятию, что он мог сейчас делать, связанный по рукам и ногам, – он размышлял. Все его тело чувствовало себя разбитым, и мнительному на этот счет Снегирю стоило немалых трудов отвлечься от мыслей о последствиях ранок, синяков, царапин, которые в сырости этих подвалов непременно должны воспалиться и загноиться. А о дальнейшем впечатлительному, несмотря на всю его внешнюю толстокожесть, друиду и думать не хотелось.
Поэтому он усилием воли отогнал от себя мысли о возможных хворях, которые он обязательно подцепит, что тут поделаешь! – и принялся рассуждать дальше. Спустя некоторое время он пришел к выводу, что вся цепь странных нападений на друидов Птицелова и его людей не случайна и, пожалуй, вполне объяснима. Если бы Казимир знал о том, что случилось с Лисовином и Гвинпином, как зорзы фактически свободно выпустили из своих когтей рыжего бородача, не только не бросившись в погоню, но, фактически, просто перестав охранять друида и куклу, только еще не развязав его собственноручно, он бы еще более уверился в правильности своих выводов. И Казимир чутьем понял: вот оно! После этого он стал мысленно собирать воедино разрозненные кусочки картины намерений зорзов и понял, что его ждет. Если только он уже не прошел испытание, пока был без чувств! В любом случае, ничего хорошего для него уже не предвиделось – в войне появились первые убитые, и скоро их должно было стать еще больше. Так думал Снегирь, сжав зубы и не сводя глаз со старухи, которая стала тихонечко, мелкими шажками, словно пританцовывая, подступать к нему.
«Да она просто безумная!» – запоздало понял Снегирь и… заорал. Заорал что было сил, да так, что даже безумная старуха попятилась, озадаченно глядя на связанного друида и быстро поворачивая голову сбоку набок, как это делают встретившиеся с чем-нибудь необычным маленькие и злобные собачонки.
В стене с тихим скрипом приоткрылась низенькая железная дверь, и через нее, согнувшись, скользнула темная фигура. Тонкая рука, бледность кожи которой не ускользнула от лежащего Снегиря, откинула просторный капюшон, и друид увидел острый, словно вырезанный из камня, профиль Колдуна.
«Час от часу не легче!» – промелькнуло в голове друида, который и сам слегка оглох от собственного крика. «И почему только, как колдун или еще какая-нибудь мерзость, так обязательно темный плащ и дурацкий капюшон на башке?» – с досадой чертыхнулся друид, словно ему сейчас не о чем другом было думать. Колдун остро глянул глубоко посаженными, словно провалившимися в ямы, глазами, цвет которых в полутьме разобрать было невозможно, протянул руку и взял у старухи облюбованный ею крючок.
– Ты торопишься, Клотильда, – хрипло и чуть картавя, сказал Колдун и кратким жестом остановил протестующее восклицание ведьмы. – Ты всегда немного торопишься. Я же тебе всегда говорил: жилы тянуть – не время валандать, для этого нужно обязательно предварительно немного поработать. Причем – головой. Ты поняла?
Зорз говорил с людоедкой, как с маленьким слабоумным ребенком, – медленно, отчетливо проговаривая каждое слово. Старуха усмехнулась ртом, в котором было от силы четыре, но зато огромных зуба, словно старая дряхлая волчица ощерилась, и мелко-мелко закивала седенькой птичьей головкой. Колдун успокаивающе погладил ее по сивым волосам, отчего Снегиря даже передернуло – он всегда побаивался старых женщин, и, как сейчас выяснялось, не без причины.
– Сначала нужно пленника порасспросить хорошенько, о житье-бытье, правильно?
Старушка снова послушно кивнула, преданно глядя снизу вверх в глаза Колдуну.
– Ну, вот, а потом уже как ты любишь, как в твоих сказках сказывают: напоить, накормить – и спать положить. Верно?
Старуха всем своим видом выражала полнейшее согласие и готовность услужить патрону во всем, что только в ее хилых старческих силах.
Колдун повертел в длинных и тонких пальцах крючок, произвел им в воздухе пару замысловатых движений и с сомнением поглядел на связанного Снегиря, очевидно, принимая какое-то решение.
– Всему свое время, достойная Клотильда. Не забывай – он не должен умереть, – погрозил ведьме пальцем зорз. После чего, видя, что Снегирь смотрит на него, Колдун наклонился над друидом. Снегирь явственно ощутил еле различимый запах пряного мускуса, исходящий от зорза, который с неожиданной ненавистью прошипел ему прямо в лицо.
– Я хотел сказать – не должен умереть раньше времени. Понимаешь меня, друид?
Снегирь пожевал губами, собирая слюну для достойного ответа, но у него во рту и без того давно все пересохло, и он сумел издать губами только до крайности неприличный звук, так что даже старуха возмущенно засопела. Колдун, однако, весело расхохотался.
– Да ты, оказывается, большой затейник, – подмигнул он Снегирю и вдруг быстро нажал друиду куда-то за ухом. У Казимира мгновенно онемела правая часть головы и шеи, а боль была такая сверкающая, что из глаз посыпались настоящие искры. Колдун с удовлетворение отметил впечатление, которое он произвел на связанного Снегиря, – ему показалось, что в глазах друида на мгновение промелькнул страх.
– Мы тут затеи тоже любим, – заметил Колдун и указал за спину, – особенно вот Клотильда. Ты даже не представляешь себе, друид, какая она затейница и веселая старушка. А особенно, – зорз хитро прищурился, – бабушка Клотильда обожает из людей жилы тянуть. Большая она мастерица, знаешь ли, по этой части. Поэтому у тебя еще будет возможность хорошо повеселиться, друид! Но сначала послушай, что я тебе скажу.
И Колдун вновь тихо зашипел прямо в лицо Снегирю, так что у Казимира не было никакой возможности отпрянуть от этого свистящего шепота, который, казалось, проникал в самую душу, как проникает в сердце человека шипенье змеи. Оно всегда вселяет в нас страх и смятение, даже если змея всего лишь греется на солнышке в нескольких спасительных шагах от тебя.
– Твой друг ушел от нас, друид. А он нам был нужен, очень нужен, потому что у него был Цвет. Он улизнул, сбежал, потому что решил, что иногда лучше выбрать себе любое убежище, даже если это будет смерть. Но как спрятаться в смерти, друид? Ты просто выходишь из игры, и тебя уже больше никто не ищет, понимаеш-ш-ш-шь?! Ты мертв, и поэтому уже больше никому не нужен. А я был уверен, что из черноволосого айра вышел бы хороший проводник, очень хороший. Но что поделать – он сам выбрал свой исход, и знаешь, друид, я его за это даже уважаю.
Снегирь молча лежал с закрытыми глазами, боясь, что все более распаляющийся зорз сейчас начнет плеваться ему прямо в лицо. Впрочем, он внимательно слушал, потому что сказанное Колдуном подтверждало его собственные выводы: зорзы отбирают их по какому-то признаку, который они именуют Цветом. И теперь они ищут вполне определенный Цвет, который им должен подойти… нет, помочь… нет…
– Но твой многознающий приятель нас обидел, – задумчиво продолжал зорз. – Не так-то легко подобрать нужный Цвет, друид, не так-то легко… Поэтому Проводники – большая редкость. Даже среди необычных людей. А ведь вы, лесники, люди необычные, верно?
– А вы… так просто твари… – прошептал Снегирь, с трудом разлепив сухие губы.
– Заговорил, наконец? – Лицо Колдуна приняло удовлетворенное выражение опытного кузнеца, горн которого уже разогрет. – Значит, скоро и запоешь. Слыхал, какие песни Клотильда выводит? Вот и будете с ней на пару. Так что убивать мы тебя, друид, не будем. Пока.
И Колдун показал Снегирю крючок старухи. Он был тусклый, с двумя остро заточенными лапками, на манер рыболовного, и от этого казался каким-то удивительно мирным, из другой, обыденной жизни с сидением на туманном берегу речки тихою, неяркою зарей. Снегирь попытался заставить себя отвести взгляд от режущих стальных кромок и не смог. Вместо этого в голове появилась дурацкая мысль: как же эта старуха им управляется? Это была еще одна ипостась страха, которого, в общем-то, бесстрашный Снегирь не испытывал никогда, кроме как по отношению ко всяческим мелким болячкам. Но это за ним водилось с самого далекого детства, и причины этой боязни Казимир уже и не мог упомнить.
– Боишься, друид? – Голос зорза был вкрадчивый, почти доверительный. – А вот от страха тебе надо начинать избавляться. Такой большой – и такой робкий, ты что? Ты нам еще очень и очень нужен. Что? Хочешь что-то сказать?
– Зачем я тебе нужен… стервятник? – проговорил Снегирь, незаметно пробуя напряжением мускулов веревки на животе и ногах.
– Зачем? – усмехнулся Колдун, а ведьма вся так и подалась вперед, чтобы не пропустить ни слова из того, что сейчас будет сказано.
– Затем, что мы пока еще не определили, есть ли у тебя Цвет, лесной друид. Редкий, вообще-то говоря, случай. Ты не находишь, Клотильда?
Ведьма отрицательно замотала головой. Было странно, что такая ветхая старушенция в монашеском одеянии обнаруживает столь удивительную резвость в движениях – у нее даже глаза блестели, как у молодой.
«Мандрагора» – сообразил Снегирь. – «А о ней ходят россказни, что она вырастает из мужской силы повешенного или задушенного на рассвете. Значит, эта ведьма знает толк в дурманных корнях. Тогда приготовься, что они сначала лишат тебя воли».
– Но мы это обязательно определим.
Колдун покачал головой.
– Даже если для этого придется извлечь наружу всю твою сущность, несчастный лесник, страж деревьев, пастырь лопухов и крапивы, повелитель лебеды. А пока Клотильда немного подготовит тебя к испытанию Цветом. Будь уверен, ты сам захочешь пройти его поскорее. И если тебе повезет, то из тебя может получиться хороший проводник, услужливый и сговорчивый.
– Проводник куда? – еле выговорил Снегирь. Ему вдруг показалось, что каменный мешок, который лишь с большим приближением можно было назвать милым домашним словом «комната» – скорее, это была камера пыток, – стал быстро заполнять белесый дым. Лица Колдуна и старухи изогнулись и медленно поплыли у него перед глазами.
– В смерть, друид, в смерть, – постучал пальцем ему по лбу зорз. Стук его жесткого пальца показался Снегирю грохотом молота по огромному и пустому железному ящику. Так он сейчас себя ощущал. Последним его воспоминанием об этом дне стало тихое пришепетывание старой ведьмы, которая что-то делала с его одеждой. Дальше было неясно: временами пронизывающая все его тело острая, дергающая боль, какие-то огненные вспышки перед глазами и постоянное ощущение того, что его губы беспрестанно двигаются. Видимо, он что-то говорил то ли старухе, то ли самому себе, то ли просто всему остальному миру, который, похоже, уже от него отвернулся.
Сделав несколько глубоких надрезов на спине, ногах и животе Снегиря, Клотильда ввела эликсиры, вонзила свой первый крючок поглубже в одно, особенно понравившееся ей место на теле пленника и уселась рядом терпеливо ждать. Действие снадобий приведет в чувство, а вернее – в бесчувствие, и развяжет язык пленному друиду. Он уже начал потихоньку бредить, но пока еще бессвязно, перескакивая с одной мысли на другую.
«Вечно они несут какую-то околесицу» – недовольно думала старуха, поглядывая на краснеющие в очаге угли. «Обо всем-то их приходится спрашивать… Ну, ничего. Спрашивать я умею. Пожалуй, как никто другой».
Она захихикала своей шутке, которая показалась ей особенно удачной. Хорошо, что ночь начиналась так складно. Хорошо, что пока все складывается так, как она хочет. И если она сделает свое дело хорошо, у Птицелова, может быть, будет проводник в ту страну, свидание с которой Клотильду в последнее время очень страшило. И тогда молодой Сигурд исполнит свое обещание, которое он когда-то дал старой Клотильде, и она заплатит смерти свое отступное. А скучно ей сегодня не будет. В конце концов, с ней есть ее песни, а это уже немало.
Кто не испытывал в жизни мук душевных, тот не знает истинной боли. Кто не страдал от мук телесных, тот не знает боли нестерпимой, превращающей человека в животное. Но если и есть на свете что-то еще страшнее, то оно должно объединять насилие над душой и надругательство над телом, зрелости – над детством, старости – над молодостью. Или наоборот?
Где та черта, за которой человек превращается в животное? Где тот барьер, переступать который нельзя даже в пытках, дабы не вызвать возмущение неба, земли и воды, которые должны, непременно должны бы стереть со своего лица следы неподобающего, не должного быть на свете. Ибо если такое творится под солнцем или при луне, то должно создать другое небо, разжечь на нем иное солнце и повесить совсем другую луну и звезды на небосвод. Ведь иначе небесные гвозди, на которых прежде покоились светила, непременно начнут кровоточить, а когда кровь хлынет с небес, то тогда и настанет обещанный уже невесть в какие времена конец всего сущего. Ибо в крови нельзя жить, в ней можно только стремиться выжить, не ведая, что ты уже перерождаешься…
А где та грань, которая отделяет жертву от мучителя? Та страшная грань, приближение к которой каждый чувствует в своей жизни хоть раз, а иные – часто, а кто-то живет в этом вечно, а кто-то – даже догадывается, где она, эта грань… Когда уже ничего больше не остается, как только отчаянное желание выжить, любой ценой, вымолить у добра, у зла ли еще несколько минут, часов, дней возможности вдыхать и выдыхать воздух. А в нем порой столько же жизненного смрада уходящих в отчаянии, сколько и чистого дыхания тех, кто еще не заглянул за окоем жизни и не ужаснулся той пустоте, что неизбежно ждет каждого в конце путей, независимо от того, пролегали ли они по солнечным долинам или по лунным дорожкам.
А раз так, значит, стоит рискнуть и заплатить всем ради малого? Только бы еще немного, чуть-чуть пройти, проползти, протечь по этой жизни, слаще которой пока еще ничего не придумано…
Мысли старухи и Снегиря текли как дымные колечки в белесой темноте камеры, пересекались и отталкивались друг от друга. И одна сейчас всецело зависела от другого; ну, может быть, и не этого, а того, кто будет следующий, но до следующей жертвы она уже может не успеть, ведь ее душа все слабее держится за тело. И лучше всего сделать это именно сейчас, именно с таким, пока этот здоровяк еще в путах, пока душа его в оковах тела тоже еще связана. И можно заставить эту душу служить, приказать ей сделать шаг к той двери, за которой – несколько теплых дней, где качаются ветви давно отцветшей сирени и кричат стрижи в вечернем небе над городской площадью. Это для нее было тем единственно сущим богатством, ради которого Клотильда сейчас готова была превратиться в еще большее чудовище, чем то, которым она, увы, стала уже давно. Эти несколько теплых дней давали ей шанс, пусть хоть и призрачный, сурово поквитаться с той, которой одной достались власть и богатство. Они давали шанс встретиться с высокой, суровой, бесконечно уверенной в себе седой женщиной, сумевшей обмануть время; женщиной, которая один раз уже избежала ее кары, ее мести, ее руки. С той, которая была для нее единственным родным существом на земле. Ее сестрой.
Снегириный бог смотрел сверху из небесного далека на связанного друида. Лицо бога было в крови, и Казимир тихо и ласково говорил с ним, утешал, что-то обещал, с трудом шевеля разбитыми губами. Снегириный бог внимательно слушал друида, ведь это было единственным, чем он сейчас мог ему помочь.
ГЛАВА 7
ФАЛЬШИВОЕ ЗОЛОТО
– А вот что я тебе скажу, Рябой! Вечно ты во всем ищешь подоплеку, причем норовишь обязательно выбрать худший вариант. Хоть ты и молчишь всю дорогу, я же вижу, что у тебя на лице написано! Натура что ли у тебя такая мрачная, или ты в жизни так уж неудачлив? Не проще ли делать то, что нужно или велено, а потом уже только думать и рассуждать молчком: верно – не верно?
Двое мужчин средних лет, судя по одежде – привычные к кочевой походной жизни, осторожно пробирались между скалами, кое-где поросшими хилыми сосенками и камнеломкой. У каждого за поясом удобно висел меч в ножнах; у того, что был повыше и поразговорчивее, был хитро приторочен в петле подмышкой куртки небольшой боевой топорик, а за плечом висел лук. Второй держал в руке хитроумное устройство: маленький лук на станине, сработанной из легкого дерева, с барабаном и стальной пружиной. Это был свейский боевой арбалет, только необычно маленькой конструкции, уменьшенный до размеров женского локтя. Все оружие путников было устроено так, чтобы не доставлять их обладателям никаких неудобств, и вместе с тем им можно было воспользоваться в мгновение ока.
– Я тебе уже несколько раз говорил, Ткач, что меня зовут Рябинником, а не Рябым или как там тебе еще хочется, – недовольно отвечал говоруну мрачноватый коренастый крепыш, все лицо которого действительно было усыпано слегка изъевшими его пятнышками наподобие оспинок. От этого их обладатель, по всей видимости, и так тихо и молча страдал. – А если у тебя память коротка, то я могу так двинуть, что вовек забудешь, куда нитка вставляется и зачем иголки на свете нужны.
Ткач даже тихо присвистнул от изумления.
– Ну, надо же! Скала заговорила! Красный снег завтра пойдет, это уж точно.
Рябинник только сплюнул с досадой и не принял руки, которую его приятель протянул ему, помогая выбраться из очередной расщелины между валунами.
– Чем же тебе твое новое имя не нравится, а, Рябой?
Он повторил «рябого» с видимым удовольствием, словно покатал во рту кусочек сахара, и весело расхохотался.
– Возможно, ты и был красавчик писаный, приятель, пока эта старая ведьма Ралина не пыхнула тебе прямо в морду огнем. Ровно дракон пламенем плюнул! Хотя, помню, ты и прежде в Круге особенной смазливостью не отличался.
Они наконец-таки выбрались из круговерти валунов и осколков скал на поляну выбегающего к морю, рыжего от старых, высохших сосен леса.
– Говорил я тебе, Ткач, надо было спуститься, посмотреть, убилась ли старуха до смерти… Старухи – они, брат, живучие, не в пример нам, молодым, – пробурчал сквозь зубы Рябинник.
Ткач удивленно и весело воззрился на приятеля.
– А камень ты забыл, что я на ведьму сверху скатил? Уж поверь, такой валун ни одна иллюзия не выдержит. Ты-то глаза прикрыл, непривычный, видать, а я своими глазами видел, как он ей на живот и ноги шмякнулся – аж брызги во все стороны полетели, право слово!
– Да ладно тебе, право слово, меня сейчас вывернет наизнанку от твоих рассказов!
Рябинник замахал на Ткача руками.
– А от колдовских художеств и причуд Птицелова тебя, мил-друг, не выворачивает? – расхохотался Ткач. – Я, брат, в Смертном скиту несколько лет подвизался, так там таких страхов натерпелся! Но все равно к этим зорзам до сих пор привыкнуть не могу. Поверишь ли, как Птицелов на меня своими зенками последний раз зыркнул, что углями раскаленными, как вспомню – так до сих пор оторопь берет.
– Не оторопь тебя берет, приятель, а жадность одолевает, – заметил рябой. – И деньги. Ты за них кому угодно служить будешь, и у Птицелова, и у самой костлявой будешь на посылках бегать.
– А знаешь, друг ты мой ситный, – ответил на миг посерьезневший Ткач, – мы ведь с тобой, похоже, эту службу как раз и служим. Правда, твои мысли для меня всегда потемки, а что до меня, то есть в этой компании, к которой мы идем в гости, один чудак, который мне в свое время одну оч-ч-ень нужную дорожку перешел! И перешел-то так погано, что ни себе, ни людям: и сам ничего не выгадал, и мне все дело загадил. Хотя, как говаривал один мой знакомый свей, да упокоится его грешная душа в воинских полях на том свете, дальше мы еще будем посмотреть!
– Бабу, что ли, не поделили? – небрежно бросил проницательный Рябинник.
– Можно сказать, и так, – ответил Ткач и мстительно сплюнул. – Но, думаю, наш главный дележ еще впереди, а у меня, уж поверь, друг ситный, всегда есть, что бросить на свою чашу весов. А теперь хватит болтать без толку и давай-ка решим, когда их будем скрадывать: ночью или по светлому времени?
– Что сказал Птицелов, кого – куда? – осведомился Рябинник, поправляя снасть арбалета.
– Старшего можно убивать сразу – Птицелов неоднократно говорил, что на Мосту Прощаний тот был не меньше, чем дважды, а значит, уже растерял большую часть своей жизненной силы. Его молодого помощника надо бы взять живым – если с ним повозится Колдун со своей милой старушенцией, может быть толк. Да и мне есть, о чем с ним потолковать. А с девчонки ни один волос не должен упасть, имей в виду, Рябой!
И Ткач предупреждающе похлопал по рукоятке топора. Рябинник усмехнулся, но ничего не ответил – у него на этот счет были свои инструкции, о которых Ткач и не подозревал.
– А вот относительно проводника у Птицелова, похоже, крыша поехала, – в свою очередь криво улыбнулся Ткач. – Представляешь, что он мне сказал насчет этого Яна?
Рябинник молча смотрел на компаньона.
Ткач хмыкнул, не дождавшись вопроса. Сколько он уже исходил разных дорог с этим рябым, и все равно его равнодушие до сих пор оставалось для друида Ткача загадкой.
– Ты все равно не поверишь, – покровительственно сказал Ткач. – Черт-те взбредет в голову этим волшебникам: стоит им что-нибудь туда вбить, и уже никаким молотом обратно не вышибешь. Птицелов велел их проводника оставить в живых, по возможности не калечить, лучше даже не ранить, и самое главное – знаешь что?
Рябинник кивнул головой.
– Он велел нам отпустить его?
– Да! – растерянно улыбнулся Ткач, что водилось за ним крайне редко. Его привлекательное, где-то даже красивое лицо, из тех, что так нравятся женщинам благодаря своей ярко выраженной, может быть, даже чуточку показной мужественности, сразу же приобрело выражение какой-то незащищенности, крайней неуверенности в себе, почти откровенной слабости. И только глаза Ткача оставались холодны и непроницаемы, заставляя думать, что этот человек – талантливый актер, способный лицедей, и любого, поверившего ему, могут в дальнейшем поджидать крайне неприятные открытия.
Любого, но только не Рябинника, знавшего своего напарника не первый год по многим опасным предприятиям. Желтые друиды Ткач и Рябинник, чье служение прошло в скитаниях, неожиданных появлениях и таинственных исчезновениях из Круга, истинная причина которых была не всегда известна даже Властительнице Круга, были мастерами оружия. Но не в изготовлении, а в применении. Таких неприметных, но очень эффективных исполнителей охотно нанимали в любой стране для выполнения особых поручений, иногда требующих лишь одного точного удара ножом, единственной меткой стрелы или тонкой отравленной иглы, незаметно пущенной из миниатюрного свейского арбалета. В Круге об этой стороне жизни двух малоразговорчивых друидов знал лишь один человек, через которого Ткач с Рябинником и получали конфиденциальные предложения. Он же их и прикрывал, будучи их учителем и наставником, в том числе и по части владения различными секретными приемами убийства. В Круге были и свои исполнители политических решений, которые изредка приходилось принимать высшим друидам Балтии и Полянии, однако они были на виду. А о том, что в соседней обители (все семеро Красных друидов, которым было разрешено проливать кровь во имя и по поручению высших интересов Круга, жили в Смертном скиту), за высоким забором и белоствольными березами жили двое их коллег по запретному для друидов ремеслу, Красные, конечно, и не подозревали.
Рябинник и на этот раз промолчал. Правда, теперь уже по другой причине. Перед уходом наемных убийц из подземной островной цитадели зорзов Птицелов вызвал обоих друидов по отдельности и каждому напоследок шепнул кое-что, не предназначавшееся для ушей его напарника. Ткач, по-видимому, не сдержался, решил не утаивать от старого приятеля странности зорза. Может быть, он даже рассчитывал впоследствии посоветоваться с напарником: стоит ли в действительности оставлять живыми нежелательных очевидцев того, что должно было произойти уже через день или два в маленькой избушке Ивара Предателя. О том, что сказал Птицелов Рябиннику, молчаливый друид говорить Ткачу не собирался – пусть в будущем это станет для него сюрпризом.
При этой мысли Рябинник даже усмехнулся, что не ускользнуло от Ткача, решившего, что тот заметил его растерянность. Переубеждать приятеля Ткач не собирался – знал, что это бесполезно, и дальше отправился уже в угрюмом молчании. Рябинник пожал плечами и двинулся за ним след в след – они уже выходили к просеке, от которой было рукой подать до озера. На другом берегу, в избушке, если верить Старику, должны были быть Травник, Март, Эгле и Ян. Ткач и Рябинник уже знали о каждом из них многое. Теперь дело было за малым – выбрать для каждого смерть.
После короткого совещания решено было идти в открытую – Травник и его люди не могли ведать, чем же в действительности занимались желтые друиды Ткач и Рябинник. Поэтому, выйдя к тихому, уютному озеру, Ткач остановился. Рябинник предпочел не показываться на глаза друидам и остался в просеке, спрятавшись за чудом уцелевшим большим деревом. Он тут же принялся разглядывать затянутые тряпицами окна избушки на противоположном, чуть заболоченном берегу. Дом сейчас был пуст, но Ткач на всякий случай трижды прокричал рассерженной сойкой – знак, который издавна был принят у друидов вне Круга, чтобы распознавать своих в исключительных обстоятельствах, когда требуется помощь. Однако ответного крика не последовало, и Ткач, пожав плечами, отправился в обход. Рябинник шел поодаль, держа свой арбалет наизготовку.
Возле избушки тоже никого не было – похоже, друиды отправились на очередные поиски. Ткач и Рябинник знали, что компания Травника может еще долго тыкаться на острове, как слепые щенята, – подземная цитадель Птицелова строилась на славу, и дверь в камне под силу найти было лишь какому-нибудь кобольду. Скалы, утесы и особенно пещеры – его излюбленное место обитания, и пустоты в камне кобольд чует нутром. Но откуда взяться кобольду здесь, на острове-кладбище? Ткач даже усмехнулся этой невероятной мысли. При всем их сволочном характере и угрюмых привычках, кобольды на дух не переносят запаха падали и мертвечины, они даже с варгами, и теми не уживаются. Хотя варга кобольды не интересуют – уж больно жесткое, говорят, у них мясо, прямо как милый их сердцу камень. Ткач тихо засмеялся при мысли о маленьком народце – живут себе, в ус не дуют и уверены, что случись чего – пересидят в своих зачарованных холмах да пещерах, как и прежде пересиживали. Что ж, время покажет тщетность их надежд…
Несколько бревен лежали у старого колодца, в одном торчал заржавленный топор. Зато на веревке, натянутой между двумя невысокими березками, ветерок полоскал две зеленые куртки, выцветшую рубашку и зеленый же сарафан. Ткач молча указал на еще непросохшую одежду. Рябинник кивнул в ответ, мол, понимаю, и тут же попятился за угол дома, встал там, тихо взводя барабан механического лука.
– Есть кто дома, хозяева? – нарочитым небрежно-миролюбивым тоном крикнул Ткач. Ответа не последовало, и друид отворил дверь.
Внутри избы было прохладно, но еще холоднее было лезвие ножа, которое Ткач тут же ощутил на своем горле.
– Будет лучше, если ты не раскроешь рта, пока я тебе этого не скажу, – тихо прошептал Травник, слегка крутнув в руке нож, тем самым давая Ткачу почувствовать остроту лезвия.
Ткач судорожно сглотнул и согласно кивнул, показывая пустые ладони.
– Где второй? – спросил Травник, показывая два пальца, но не отнимая ножа. – Говори, но очень тихо.
Ткач предпочел промолчать, указав пальцем на окно, которое выходило на озеро. Он уже немного пришел в себя от неожиданности, но послушно выполнял приказы зеленого друида, тем более, что остальных из его отряда в избушке пока не было.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?