Текст книги "Любовные страсти старого Петербурга. Скандальные романы, сердечные драмы, тайные венчания и роковые вдовы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyubovnye-strasti-starogo-peterburga-skandalnye-romany-serdechnye-dramy-taynye-venchaniya-i-rokovye-vdovy-160508.jpg)
Автор книги: Сергей Глезеров
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
![](i_001.jpg)
Сергей Евгеньевич Глезеров
Любовные страсти старого Петербурга. Скандальные романы, сердечные драмы, тайные венчания и роковые вдовы
© Глезеров С.Е., 2018
© ООО «Рт-СПб», 2018
© «Центрполиграф», 2018
* * *
Предисловие
Эта книга – попытка собрать вместе любовные истории, так или иначе связанные с Петербургом, а порой и еще шире – с приневским краем. Именно поэтому в книгу вошли и древние предания, связанные с крепостями Северо-Западной Руси, и многочисленные любовные романы XIX – начала ХХ вв., происходившие в столице Российской империи и в Санкт-Петербургской губернии. Здесь и великосветские истории, и хитросплетения судеб царствующего дома Романовых, и истории из жизни «веселого Петербурга».
Как известно, одна из самых красивых и печальных любовных легенд старого Петербурга – повествование о Карле и Эмилии, их еще называют «Ромео и Джульетта по-петербургски», однако эта драма далеко не единственная в те времена…
Что может быть банальнее слов: «любви все возрасты покорны»? Тем не менее книга именно об этом. Не выступая ни в коем случае ни судьей, не давая никаких моральных и нравственных оценок (в конце концов, кто я такой, чтобы оценивать личную жизнь людей давно ушедших лет?), мне просто хотелось бы познакомить читателей с некоторыми сердечными событиями прошлых веков. Теми, которые в силу различных обстоятельств оказались известными широкой публике, нашли свое отражение на страницах прессы, книг, воспоминаний…
Какие эпизоды собраны в книгу? Самые разные. Любовные треугольники и семейные драмы, эпатажные амурные приключения, неразделенные чувства, сбежавшие невесты, тайные венчания, роковые вдовы и мужья, дуэли ради защиты чести возлюбленной, всякого рода нежелательные происшествия…
Казалось бы, что может быть банальнее ситуации «любовного треугольника»? Однако каждый случай имеет свои тонкости и нюансы. Увы, от подобных щекотливых ситуаций (а точнее, от их огласки) не застрахован никто. Именно поэтому любовные страсти Романовых практически сразу же становились предметом обсуждения всего великосветского Петербурга. Скрыть практически никогда ничего не удавалось. Достоянием публики стали и существование второй семьи Александра II, и романтические отношения наследника престола Николая с балериной Матильдой Кшесинской, и еще многие другие секреты.
Как отмечает историк А.Н. Боханов, исследователь династии Романовых, «все, что происходило внутри царского дома, приобретало характер важного общественного события, которое обсуждали не только в России, но и за ее пределами. Браки, разводы, „непозволительные увлечения“, „неприличное поведение“, будучи формально внутрисемейным делом, фактически таковым никогда не являлись»…
В начале ХХ в. Петербург переживал настоящий разгул «эротических страстей». Если полистать страницы столичных газет и журналов тех лет, то может показаться, что «половой голод» и лечение половых болезней – это едва ли главное, что волновало петербургских мужчин. По сравнению с этим, все как будто отступало на второй план – и кровавые вихри первой революции, и холерные эпидемии, и светские скандалы, и политические интриги…
Понимая, что большинство собранных в эту книгу историй носит налет «желтизны», скандальности и где-то даже скабрезности, мы представили и счастливые семейные истории. Те истории, где супруги счастливы вместе, чей семейный союз послужил жизненному успеху. Достаточно хотя бы назвать чету Римских-Корсаковых…
Говоря о полководцах, военачальниках, государственных деятелях, деятелях науки, культуры и искусства, мы всегда имеем в виду их деятельность, достижения, свершения. Личная, частная жизнь всегда остается за скобками. В том числе и потому, что порой они сами старались ее не афишировать, что совершенно нормально и естественно. Лишь только по косвенным, отрывочным сведениям мы узнаем, что те или иные деятели, которые кажутся нам людьми с железными нервами, были счастливы или не столь в личной жизни. И подоплека многих исторических событий становится нам ясна именно через призму историй любовных коллизий, семейных связей.
Особенно ярко выглядит здесь пример с Александром II. Его роман с княжной Екатериной Михайловной Долгоруковой, который привел фактически к появлению у царя второй семьи, вызывал крайнее недовольство при царском дворе. Особенно после того, как в июле 1880 г., спустя всего полтора месяца после кончины законной жены, он тайно обвенчался со своей давней любовницей, в связи с этим подписав в Сенате акт о своем вступлении в морганатический брак с Долгоруковой и о предоставлении ей титула светлости и имени княгини Юрьевской, те же имя и титул получили их дети. Поговаривали, что Александр II задумывал коронацию княгини Юрьевской. Семейный конфликт грозил перерасти в династический – он был разрублен покушением на царя на Екатерининском канале 1 марта 1881 г.
История, как бы это пафосно ни звучало, – своего рода учебник морали и нравственности. Она тем и важна, что мы сегодня знаем результаты тех или иных поступков и понимаем, к чему ведут поступки нравственные и безнравственные. Представления о том, что такое хорошо и плохо, о нравственности, честности, порядочности, долге, морали, которыми мы руководствуемся сегодня, действуют, по крайней мере, на протяжении последних двух столетий.
Вступление
Семейный вопрос
На рубеже XIX–XX вв. общество сетовало, что времена рыцарского отношения к даме безвозвратно канули в Лету, на их место пришел сухой расчет. В Петербурге только и говорили, что о падении нравов, и примеров тому было множество: в газетах появлялись ужасающие истории о «белых рабынях», «тайной и явной проституции»… Но, как говорится, большое видится на расстоянии. Из нынешнего времени нам порой гораздо яснее видно, что происходило тогда и к чему это привело. Мой собеседник – старший научный сотрудник музея «Разночинный Петербург» Ирина Осипова.
– Ирина Валентиновна, начнем, пожалуй, с самого банального: на ужасающее падение нравов современники сетовали во все времена. И неизменно апеллировали к прошлому: вот, мол, раньше были представления о верности, чести и достоинстве, а ныне!..
– Действительно, были веяния, увлечения, которые в начале ХIХ в. считались чем-то из ряда вон выходящим, а уже в конце его – вполне нормальными житейскими явлениями, с которыми можно было вполне мириться.
Важнейшим фактором стало воздействие литературы на умы образованного общества. 1840-е гг. – если не повальное, то весьма серьезное увлечение читающей публики романами Жорж Санд, а в них главная тема – свобода чувств. Мысль о том, что семейные отношения должны в первую очередь основываться на чувствах и не должны быть завязаны на вещах, связанных с долгом, положением в обществе… И в результате идея эмоциональной связи как основы брака становится, если не общепринятой, то постепенно завоевывает позиции.
В то время параллельно шли два процесса: с одной стороны, веяния читающей публики, с другой – то, что называют индустриализацией страны или развитием капиталистических отношений в России. Меняется привычный уклад жизни многих людей. Многие в поисках заработка оказываются в городе, где соблюдать прежние нормы семейной жизни оказывается затруднительно. Люди надолго оторваны от семьи, и традиционная ситуация, когда главным работником, «кормильцем» в семье является мужчина, оказывается нарушенной.
Ситуации могли быть самыми разными: например, муж ушел на заработки в город и оставил в деревне жену или детей. Или, наоборот, супруги пришли из деревни в город, жена устроилась прислугой и становится в какой-то степени источником заработка для семьи. То есть она уже не «при муже». Встают вопросы о том, каким образом делить заработанные деньги и кто вообще в семье главный. Все это создавало некую новую реальность, которая должна была взаимодействовать с представлениями о том, как оно должно быть.
Нередко те, кто уходил из деревни на заработки в город, заводили там вторую семью. В XVIII в. такое явление если и было, то не столь часто встречающимся. Теперь, начиная с середины XIX в., оно стало, конечно же, не нормой, но оказывало весьма серьезное влияние.
Я уже не говорю о большом числе незаконнорожденных детей, от которых их матери вынуждены в силу самых разных причин отказываться.
Общество, конечно, было очень обеспокоено подобной ситуацией. Но мнения о том, кто виноват, разделились. Одни считали, что все это результат того, что молодые люди начитались вредных книжек про «свободу чувств» и тому подобное… Другие были уверены, это явление имеет сугубо экономические причины. У популярного в ту пору писателя Глеба Успенского есть рассказ «Квитанция», действие которого происходит в Петербурге.
Белошвейка мчится на товарную станцию, чтобы попрощаться со своим младенцем, которого она отдала в воспитательный дом. Там он умер, и теперь его увозят на кладбище. У нее есть квитанция, по которой она сдавала ребенка в воспитательный дом, в ней указан номер. Ей объясняют, что она все равно никого не найдет, поскольку номер, по которому его выписали, не совпадает с тем, по которому ребенка хоронят: «Только что это приемная квитанция, значит, живого младенца, а здесь накладные мертвецкие… Этот нумер не может подойтить!».
В итоге белошвейка не может найти своего ребенка. Публика на вокзале наблюдает за сценой. «А ты, коли рожаешь ребенка, так ты его не бросай, как щенка! – вдруг, как обухом по лбу, громко и отчетливо проговорил какой-то из слушателей, видом лавочник». Девушка возражает: что же она будет делать с ребенком, если у его отца совсем нет денег, а ей надо работать: «Я одна кругом. Он тоже копейки не имеет… ученик… Меня с шести лет мучают работой… У меня даже своего лоскута нет… Как же мне быть?..».
Глеб Успенский поддерживает свою героиню: он считает, что обвинение народа в растлении – несправедливое. Во всем виноваты экономические условия. Молодые девушки пришли в город и столкнулись здесь с несправедливыми реалиями жизни. И что же им еще делать, как соблюдать нормы и правила, если живут они совершенно не в тех условиях, как должно?
Но это мы говорим о том, что касается «простого народа». Когда речь об образованной публике, то здесь ситуации совсем иные. Были и общие увлечения общественной «модой» на «свободу чувств», а были и серьезные обстоятельства, связанные с законодательными ограничениями. Яркий пример – ситуация с писателем и религиозным философом Василием Розановым. Первый раз он женился на Аполлинарии Сусловой, близкой знакомой Достоевского. Брак не сложился, но развод получить не удавалось.
Дело в том, что по церковному праву в России было три причины для развода: вина одного из супругов (один должен обвинить другого в прелюбодеянии), сумасшествие одного из супругов и неспособности к брачной жизни. Во всех этих случаях виновной стороне не разрешалось в дальнейшем вступать в брак.
Розанов развестись никак не мог, но Россия страна большая, и ему все-таки в 1891 г. удалось обвенчаться (фактически тайно!) второй раз – с Варварой Бутягиной, вдовой учителя Елецкой гимназии. Во втором браке у Василий Розанова родилось пятеро детей. Все они формально являлись незаконнорожденными, поскольку с первой женой он официально не развелся.
Вот почему тема брака и семьи стала одной из важнейшей в творчестве Василия Розанова. Вопросам отношения церкви к проблематике семьи и сексуальным отношениям посвящена его книга «Семейный вопрос в России», увидевшая свет в 1903 г. В своих публикациях он активно выступал в защиту прав незаконнорожденных детей, отмечал, что перед Богом все равны.
– Сегодня, согласитесь, в нашем обществе подобная проблема стоит все-таки не так остро: государство у нас, как бы то ни было, светское, и проблем с разводом, при всей неприятности подобной процедуры, все-таки нет…
– Да, но тогда, в дореволюционной России, огромное значение имело, что незаконнорожденный ребенок не наследовал социального положения и состояние своего родителя. И таким образом оказывался ущемленным в своих правах и статусе.
Были случаи, когда удавалось обойти этот запрет, но это скорее исключения из правил. Еще с XVIII в. известен «механизм», как незаконнорожденного сделать законнорожденным: найти другого супруга для его матери.
Эта тема не раз звучала в русской литературе. Например, герой романа Достоевского «Подросток» – незаконнорожденный князь Аркадий Макарович Долгорукий. Он побочный сын родовитого дворянина Андрея Петровича Версилова и его дворовой, что порождает в нем, подростке, гордом и самолюбивом, комплекс неполноценности. Фамилию он носит другую – своего формального отца, тоже дворового Версилова, Макара Ивановича Долгорукого, но и это только лишний повод для унижения – при знакомстве его часто переспрашивают: князь Долгорукий?
И еще – отношение в обществе! Еще во время учебы мальчик начинает понимать, что он не такой, как все, поскольку на это указывает учитель. Мол, он не такой же, как все, он – «дитя порока»…
– Вообще, насколько я понимаю, незаконнорожденные нередко испытывали в те времени очень серьезный комплекс неполноценности. Они ощущали себя в обществе чуть ли не изгоями, все это их настолько уязвляло, что многие стали борцами против несправедливостей – так, как они это понимали. Яркий пример – Александр Иванович Герцен…
– Мне думается, таков был один из путей, но вовсе не единственный. Могу напомнить альтернативный пример: революционер-народоволец Николай Александрович Морозов – политкаторжанин, ученый, проживший громадную жизнь. Он – незаконнорожденный ребенок, но при этом в детстве, по его собственному признанию, никогда не ощущал никакого дискомфорта.
Его отец – мологский помещик, дворянин Петр Алексеевич Щепочкин, состоявший на государственной службе, мать – новгородская крестьянка, бывшая крепостная Щепочкина Анна Васильевна Морозова. Их отношения не были никоим образом оформлены, однако Николай Морозов рос в семье как любимый сын. И он всегда подчеркивал, что вовсе не незаконнорожденность привела его в революцию…
Любопытно, что возможность признать своих незаконнорожденных детей появлялась у тех дворян, кто считал для себя необходимым обратиться по этому поводу к государю императору. Россия в этом отношении – страна замечательная: если закон не позволяет, то можно всегда попросить о высочайшей милости царя. Это специфический, конечно, случай, но в царствование императора Александра II подобные милости были очень распространены.
Связано это, очевидно, с тем, что сам Александр II, «двоеженец», более чем кто-либо другой, был заинтересован в решении проблемы незаконнорожденных детей. Потому-то он довольно часто давал высочайшее соизволение как на признание прав законности за незаконнорожденными детьми дворян, так и на положительные решения вопросов, связанных с наследованием.
Пожалуй, кроме личного желания императора пойти навстречу этим людям, больше совершенно нечем объяснить увеличение положительных ответов на подобные прошения в его царствование. Они подавались в канцелярию прошений на высочайшее имя. Более того, в некоторых случаях канцелярия уже без личного участия императора могла принимать решения.
Вообще, понимание равенства всех, в том числе в вопросах любви и семьи, развивается в обществе достаточно широко и уж точно в его образованных слоях. Побеждает ощущение, что есть некие общечеловеческие законы, которые важнее, чем узкие сословные представления.
Тем более что видели, как ведет себя сам император, – раз внебрачная связь существует в царской семье, значит, это непредосудительно и для его подданных. Царский пример тут имел большое значение. В то же время, если бы общество жестко осуждало внебрачные отношения, то и царь бы, очевидно, себе подобного не позволил.
Например, император Александр I – человек весьма страстный, иногда у него появлялись весьма длительные связи «на стороне». Но он никогда не позволял себе каким-то образом легализовать их и демонстрировать публике «вторую жену» и «вторую семью», для него это – «грех молодости». Александр II, согласитесь, поступает совершенно иначе…
– Как на все это «безобразие» смотрел Синод – высшая духовная власть в стране?
– Разумеется, отрицательно. Однако разграничение церковного и гражданского права в законодательстве Российской империи во второй половине XIX в. было очень сложным. Существовали вопросы, которые относились исключительно к ведению церковного суда, но он не обладал средствами для исполнения своих постановлений. Грубо говоря, водворять жену к мужу все равно будет полиция, а следовательно, гражданские органы власти.
Поэтому спор, в чьем ведении находится решение вопроса – гражданского или церковного суда, – возникал постоянно. Нового гражданского уложения по семейному праву до 1917 г. так и не приняли. Поэтому принимались постановления, которые как-то были связаны с реальной ситуацией.
Например, гражданские суды не имели права принимать решения о разводе (это относилось к сфере церковной), но могли фиксировать раздельное жительство супругов, что давало возможность бывшим супругам жить отдельно, жене – получить собственный паспорт. До этого она не имела своего личного документа и была вписана в паспорт мужа. Так что поездки по стране или за границу предпринимались ею либо с супругом, либо с разрешением от него. С начала XIX в. выдачей подобных разрешений на раздельное жительство супругов занималось, как ни странно, III отделение, то есть политическая полиция.
А что становилось с супругами, чьи, «как бы разведенные», жены уезжали за границу?.. Опять-таки, можно взять русскую литературу, вспомнить Тургенева. Герой романа «Дворянское гнездо» обретает надежду на личное счастье благодаря газетной заметке о смерти его жены, но надежда улетучивается с приездом жаждущей примирения супруги.
Вообще, трагическая фигура первой половины XIX в. – мужчина, первый брак которого оказывается неудачным; принимается решение о раздельном местожительстве, жена обеспечивается и проживает где-нибудь отдельно. Но создать новый брак он не в состоянии, поскольку прежний официально не расторгнут.
Для второй половины XIX в. такие отношения уже не воспринимаются трагическими. Возникает практика гражданского брака. Нам кажется, что это понятие сегодняшнего времени, однако ничего подобного!
По сути, мы пользуемся выражением полуторавековой давности. Ведь под гражданским браком юристы понимают брачный союз, оформленный государственным учреждением без участия представителей церкви. Так что брак, заключенный в органах ЗАГС, во Дворце бракосочетания, и есть гражданский брак, даже если за ним последовало венчание.
Законодательно до революции гражданского брака в России не существовало. Брак оформлялся только в рамках религиозной церемонии. И выражения «гражданский брак» и «гражданская жена» как раз по отношению к неоформленному официально браку. То есть по понятиям XIX в. официальный брак – это церковный, неофициальный – гражданский. И никак иначе.
Примеров гражданских браков известных людей во второй половине XIX в. достаточно много. И если между участниками этих отношений не возникало серьезных конфликтов, то они вполне принимались окружающими и не вызывали осуждения. Пожалуй, самая знаменитая подобная история – отношения Некрасова и Панаевой. Это не мешало участникам этой истории вращаться в своем обществе и не подвергаться осуждению.
Конечно, Петербург и Москва в этом отношении более терпимы, чем провинциальная Россия, но и там подобные вещи тоже происходили. Например, первые два брака писателя Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка – гражданские. М.Я. Алексеева, забрав от мужа троих детей, уехала с писателем из Тагила в Екатеринбург. Спустя тринадцать лет жаркий роман с другой замужней дамой заставил Мамина-Сибиряка перебраться на жительство в Петербург. В столице его новая гражданская жена скончалась в родах. Только третий брак писателя, с гувернанткой его дочери, оформлен официально…
Другое дело, что между мужчиной и женщиной в этом гражданском браке возникали особенные юридические отношения. Ведь мужчина, по сути дела, ничем не рисковал, а женщина, вступая в гражданский брак, ставила под угрозу свою репутацию, поскольку могла восприниматься обществом как содержанка. И в любой момент она могла оказаться «на воле» без каких-либо гарантий обеспечения своей дальнейшей жизни…
– В конце XIX в. изрядно нашумела история женитьбы одного морского офицера на проститутке. Он сочетался с нею законным браком, чтобы, по его представлениям, спасти ее, вытащить из тяжелых условий жизни, дать ей шанс на честную жизнь… А звали этого офицера Петром Шмидтом, и в историю он вошел как лейтенант Шмидт, устроивший восстание в 1905 г. на броненосце «Очаков»…
– Знаете, вообще для конца XIX в. эта история довольно уже запоздалая. Такое практиковалось в 1860-е гг. Именно тогда в образованном обществе господствовала мода по «развитию» женщин. Это считалось прямо-таки обязанностью образованного мужчины: либо заниматься развитием, образованием, выводить их из мещанской среды, где они оказываются в ограниченных рамках, либо спасать проституток, поскольку они оказались в такой ситуации исключительно ввиду экономического положения. Однако эта теория себя не оправдала.
Известный деятель женского движения Елизавета Николаевна Водовозова вспоминала: «Необыкновенное оживление общества в начале шестидесятых годов было совершенно новым явлением… Все, казалось, ясно говорило, что и у нас наступила наконец совершенно новая, не изведанная еще нами гражданская и общественная жизнь, когда каждый, искренно того желающий, может отдать с пользою свои силы на служение родине…
Сердце, как горящий костер, пылало страстною любовью к ближнему, голова была переполнена идеями и разнообразными заботами: одни готовились к чтению какого-нибудь реферата, другим приходилось многое что почитать, чтобы возражать, при этом почти всем необходимо было работать для заработка, и в то же время считалось священною обязанностью обучать грамоте свою прислугу, приглашать из лавочек и подвалов детей для обучения, заниматься в воскресных и элементарных школах».
Водовозова отмечала, что и в этих интеллигентных кружках шестидесятых годов «тоже происходили дрязги, недоразумения, ссоры, неприятные столкновения». «И тогда люди влюблялись и ревновали до безумия, несмотря на то что молодежь того времени смотрела на ревнивца, как на первобытного дикаря, как на пошлого, самодовольного собственника „чужой души“, не уважающего человеческого достоинства ни в себе, ни в других…».
Огромное влияние на молодежь произвел тогда роман Чернышевского «Что делать?». Им не просто зачитывались, а воспринимали как руководство к действию. К примеру, он вызвал много попыток устраивать швейные мастерские на новых началах.
Елизавета Водовозова вспоминала про одного своего знакомого, приехавшего в Петербург, с ним она познакомилась в провинции. «Это был человек лет тридцати, весьма начитанный и неглупый, необыкновенно деятельный по натуре, чрезвычайно увлекавшийся современными идеями, для торжества которых он готов был отдать всю кровь своего сердца, но в высшей степени наивный, как очень многие в то время».
Будучи из зажиточной семьи, он имел немало связей в семействах людей богатых и крупных чиновников, и ему удалось собрать значительную сумму на устройство швейной мастерской. Каждый раз один час вечером выделялся на то, чтобы просвещать портних – им читали Островского, Некрасова, Гоголя.
Однако этого показалось мало: организатор мастерской решил спасать проституток, освобождать их «от клещей алчных содержательниц домов терпимости». Он был полон уверенности: «Нет такой девушки, у которой временный разврат мог бы загубить всякое нравственное чувство; ни одна из подобных личностей при благоприятных условиях не потеряна для честной жизни».
Как отмечает Водовозова, это было время, когда мысль о необходимости спасать погибших девушек, и притом совершенно бескорыстно, охватила не только пылкую, увлекающуюся молодежь, но даже солидных и зрелых людей. Вот и организатор швейной мастерской, о которой рассказывала Водовозова, выкупил из публичного дома трех проституток и дал им работу в мастерской. Однако прошло некоторое время, и выяснилось, что они шьют плохо, да и вообще работают лениво и недобросовестно. Поведение двух из них в мастерской вообще было «во всех отношениях наглое и бесстыдное».
В результате судьба мастерской оказалась плачевной: ее пришлось закрыть, а проститутки, выкупленные из публичного дома, исчезли еще за несколько дней до этого момента…
– Те, кто сетовал в конце XIX в. на падение нравов, обвиняли в этом не только на литературу и экономику, но и революционеров. Понятно, что подпольная жизнь и нелегальное положение совершенно не способствуют формированию брачных отношений, тем не менее те, кто считал для себя это необходимым, шли на это…
Лев Тихомиров, будучи членом «Народной воли», использовав фальшивый паспорт, венчался со своей женой в церкви, поскольку считал необходимым оформить традиционным образом свои брачные отношения.
Другие народовольцы так не считали. Более того, многие полагали, что личная жизнь никаким образом не терпит вторжения извне. Партия не вмешивается в личную жизнь, и она не выносится на общественное обсуждение.
В качестве примера тут показательны отношения Ольги Любатович и Николая Морозова: она уехала за границу с одной единственной целью – родить ребенка. Но сама она, вспоминая об этом эпизоде, объясняла ситуацию так: она поднимала тяжелые бутыли, идя по лестнице, и надорвалась. Однако, принимая решение эмигрировать, не считала нужным рассказывать о том, что была беременна, поскольку упоминать личные отношения означало так или иначе подвергать партию и своих товарищей опасности обвинения в «разврате».
Для народовольцев это имело большое значение, неслучайно на первых процессах против революционеров государственные обвинители активно разыгрывали эту карту. Утверждали, что революционеры – это враги семьи, морали, и все, что они хотят – разрушить общество и принятую мораль.
Характерный пример – ситуация после покушения Александра Соловьева на императора Александра II на Дворцовой площади в 1879 г. На суде вроде надо бы анализировать обстоятельства его преступления, а вместо этого долго обсуждается, как Соловьев женился, был ли этот брак фиктивным, с кем и когда видели его жену… А все для того, чтобы показать аморальный характер революционера. И поскольку обвинение эту карту очень активно использовало, то революционеры старались не давать повода к подобным обвинениям. Революционер должен был являться образцом морали.
Поэтому личные отношения попросту скрывались. Были случаи, когда люди, оказавшись в тюрьме, никаким образом не поддерживали между собой контактов, чтобы не предавать огласке свои отношения, не просили попасть в общее дознание и не просили свиданий в тюрьме. Отсюда, по всей видимости, тянется ниточка к отношениям Ленина, Крупской и Арманд, где во главу угла ставилось дело партии, то есть любовь не должна была вредить делу партии и революции…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?