Текст книги "Масамунэ и Мурамаса. Детективная серия «Смерть на Кикладах»"

Не успели Манн и Смолев внимательно рассмотреть все фото, как вдруг из соседней комнаты раздался истошный женский крик, дверь распахнулась – и испуганная Акико выскочила к ним, вся в слезах, и, дрожа, упала на колени в углу, зажав рот руками. В распахнутую настежь дверь они увидели, как эксперт-оценщик японских мечей с двадцатилетним стажем Нисимура Сэтору, взрезав себе живот коротким клинком, бьется в предсмертных конвульсиях в луже крови на полу. Прошло еще совсем немного времени, и он совершенно затих. Наступила оглушительная тишина.

Аккуратно сложенные очки эксперта лежали на столе. Солнечный луч с улицы попал в круглое стекло, и на стене пустой комнаты беззаботно заплясал веселый солнечный зайчик.

Часть седьмая

«Новый календарь.

Где-то в пятом месяце, знаю,

день моей смерти…»

Масаока Сики.

До начала «ханами»1515
  «сезон любования цветами» – как правило речь идет о горной сливе и розовой вишне-сакуре – яп. (прим. автора)


[Закрыть] оставалось еще несколько недель, но маленькая серая птаха, которую жители провинции Исэ называли «хару-тцуге-дори»1616
  «птица, объявляющая о приходе весны» – яп. (прим. автора)


[Закрыть] уже во всю пела свою заливистую песню, усевшись на сухую ветку густого старого кустарника, разросшегося у дороги.

Здесь, на окраине деревушки кузнецов, невдалеке от городка Судзука, в самом начале «кумано-кодо» – целой сети троп к синтоистскому святилищу Исэ-дзингу – проходившие на поклонение к святыням жители провинции частенько останавливались передохнуть и настроиться должным образом на преодоление последних нескольких «тё»1717
  старинная мера длины, чуть больше 110 метров – яп. (прим. автора)


[Закрыть] перед тем, как ступить на священные тропы, что тянулись на многие сотни «ри»1818
  старинная мера длины, чуть меньше 4 км. – яп. (прим. автора)


[Закрыть]

Тысячу лет эти тропы для паломников переваливают через крутые, заросшие густым лесом горы, спускаются к рекам Тоцукава и Куманогава, подходят к океану и тянутся вдоль океанского побережья. В незапамятные времена они были хорошо расчищены, местами выложены булыжником или каменными плитами, на крутых подъёмах сделаны каменные ступени. Вдоль дорог легли многочисленные камни с надписями, святые могилы, встали буддийские монастыри и синтоистские кумирни.

В воздухе уже запахло весной, и поток странников нарастал с каждым днем. Проходившие мимо буддийские монахи с наслаждением слушали певчую птаху, расстелив свои циновки прямо у дороги. Светло улыбаясь и покачивая головой в такт ее трелям, они называли ее «кумо-йоми-дори», что означало: «птица, читающая сутру лотоса». Маленькая серая птаха и не догадывалась о том, как важно ее пение для людей, что шли мимо ее куста каждый день. Она просто чувствовала, что весна не за горами, ее маленькое сердечко стучало все быстрее и радостнее с каждым днем, и она спешила поделиться этой радостью с окружающим миром.

Люди не оставались безучастными к ее стараниям. Из деревни, до который было рукой подать, почти каждый день приходил маленький мальчик лет пяти – младший сын местного кузнеца – и приносил ей небольшую горсточку риса. Медленно приблизившись, стараясь не шуметь, чтобы не вспугнуть птаху, он осторожно высыпал рис под куст и быстро отбегал в сторону, где замирал, присев на корточки, склонив взлохмаченную голову набок и внимательно наблюдая за происходящим. Как только он видел, что серый комок, заметив угощение, слетал на землю и начинал благодарно клевать рис, чумазая физиономия малыша расплывалась в радостной улыбке, демонстрируя существенный недостаток зубов во рту. Вскочив, он быстро улепетывал в сторону деревни, сверкая голыми пятками.

Вот и сегодня ему повезло: птица приняла подношение! День будет удачным! Так учил его отец – малыш должен его обрадовать! Может быть, за это отец позволит ему посмотреть, как, захватив тяжелыми и длинными крючьями, будут извлекать из печи огромный раскаленный кусок металла, катя его вперед по деревянным чурбакам, а металл будет шипеть и плеваться, как страшный дракон из сказок, что рассказывала бабушка.

Его отца звали Мэису Кувана дзю Мурамаса. Именно так он подписывал свои клинки. Кузнец в третьем поколении, он был внуком великого Сэнго Мурамаса и сыном его сына, тоже Сэнго Мурамаса. Ровно пять раз по десять приходила весна в его жизни, пять раз по десять облетали цветы с веток сакуры. В век, когда большая половина населения раздробленной на мелкие княжества страны из-за непрекращающихся войн не доживала и до тридцати, он считался уже стариком, хотя был еще бодр, физически крепок и вынослив.

Вот и сейчас – его помощники валятся с ног от усталости, шутка ли: пошли четвертые сутки без сна! А он по-прежнему внимателен и сосредоточен. Он не имеет права ошибиться. Иначе все пойдет насмарку, и вместо огромного слитка «тамахаганэ» – «алмазной стали», единственно подходящий для изготовления клинков, массивная глиняная печь-татара выдаст ни к чему не пригодный слиток металла, не обладающий нужными свойствами, – и все придется начинать заново. Выслушав сбивчивый рассказ ребенка о том, что певчая птаха приняла их дар, он нежно улыбнулся младшему сыну, усадил мальчика повыше, чтобы тот мог наблюдать за происходящим, и вернулся к своему делу.

Татара пышет жаром уже четвертые сутки. Мастер все это время не смыкает глаз. Он постоянно следит за тем, как в жерле этого гигантского глиняного кирпича плавится железная руда, соединяясь с древесным углем. Самое удачное время суток – это сумерки. Ведь по цвету пламени в печи решает кузнец, что добавить в текущий момент – еще угля или руды. Так учили его дед и отец. По едва уловимым оттенкам в цвете пламени быстро определяет он, чего хочет печь, и отдает команды своим подмастерьям.

Вот печь вновь получила требуемую порцию угля, и мастер, утерев потное и разгоряченное лицо, снова возвращается на свое место. Да, его ремесло требует труда и терпения. Еще до того, как печь была слеплена из глины, много сил и трудов ушло на подготовку. Несколько недель его ученики и помощники кололи древесный уголь и таскали его в плетеных корзинах ближе к тому месту, где была позднее возведена татара и построены большие деревянные меха, и где уже были сложены груды черного песка «сатэцу»1919
  пескообразный оксид железа Fe₂O₃ – яп. (прим. автора)


[Закрыть]. Их река дает добрый сатэцу. Кузнецы недаром веками селились на берегах рек: бурные потоки частенько подмывали берега и обнажали естественные залежи сатэцу, что, размываясь водой, осаждались черным песком на дне. По дедовскому способу мастера строили поперек неглубоких рек специальные препятствия из плетеного ивняка. Легкий песок уносился водой, тяжелый же, с высоким содержанием железа, густо оседал на дне, а кузнецы добывали его, вычерпывая и выкладывая по берегам.

Сегодня важный день, думал мастер. Добрый знак очень кстати. Именно сегодня он примет решение разрушить татару и извлечь из нее огромную стальную пластину тамахаганэ. После того, как она остынет, его помощники разобьют ее на части, и он лично отберет лучшие куски. Всего на один меч. Этот меч должен стать шедевром. Единственным в своем роде. У Мурамаса нет права на ошибку. Возможно, это будет последний меч династии. И в этот раз мастер решил, что он не станет подписывать клинок. Ни к чему. Клинок будет говорить сам за себя и за три поколения кузнецов. А потом мастер отправится в паломничество к Исэ-дзингу, чтобы задать в святилище вопросы, которые мучили его, и получить на них ответы.

Следя за жаром в печи через специальные смотровые отверстия, Мурамаса снова вспоминал свой последний сон, что приснился ему несколько дней назад. В этом сне была светлая, затаенная печаль. Ему снилось, что в его саду, на берегу реки распустились три пышные сакуры небывалой красоты: две розовые и одна белоснежная. И только он решил насладиться их цветением, как налетел сильный северный ветер. Его порывы безжалостно терзали нежные лепестки вишни, которые, кружась в белоснежно-розовом вихре, беспомощно опадали на землю под тихие и грустные звуки старинной бамбуковой флейты сякухати. Странный был сон. Красивый и печальный.

И надо же такому случиться, что на следующий день он и в самом деле услышал звуки бамбуковой флейты. Они доносились с дороги, что вела к святилищу. Он вышел из дома и прошел вперед, на звук мелодии. На дороге стоял странствующий монах «комусо» из храма Фукэ2020
  «монах небытия и пустоты»; статус «комусо» был двусмысленным: за антуражем религиозной аскезы и полностью скрывающих лицо шляп часто обнаруживалось пособничество властям и функционирование в качестве шпионов-осведомителей, а иногда – и наемных убийц; стать «комусо» могли только представители высшего сословия – самураев – яп. (прим. автора)


[Закрыть] в круглой плетеной шляпе, закрывавшей всю голову, в которой были лишь сделаны прорези для глаз, белом монашеском халате и расшитой накидке кэса. Лица монаха было не видно. Словно отрешившись от всего мира, он играл на сякухати печальную мелодию, растрогавшую старого кузнеца. Мурамаса долго слушал, как плачет бамбуковая флейта, потом положил несколько монеток в деревянный ящичек, стоявший перед монахом на циновке, и медленно пошел обратно к мастерской, расположенной невдалеке. Он не видел, как шляпа комусо приподнялась, и его проводили цепким внимательным взглядом.

А еще из столицы провинции приходили дурные вести. Якобы великий сёгун Токугава Ияэсу у себя во дворце в Эдо осматривал мечи, что были присланы ему в подарок даймё из разных провинций в годовщину его великой победы при Сэкигахаре. Осматривая один из мечей, он внезапно глубоко порезался. «Не иначе, это меч ковал Сэнго Мурамаса! Он жаждет моей крови!» – воскликнул сёгун под подобострастный смех приближенных. Не смеялся только один даймё – даритель меча. Говорят, что даймё совершил сэппуку уже на следующий день. А сёгун, узнав, что меч действительно ковал старший Мурамаса, окончательно рассвирепел. Было отчего! Дед и отец правителя погибли от меча Мурамаса, старший сын лишился головы, сам сёгун был в свое время тяжело ранен таким мечом… Но время шло, и все забылось, а теперь вот – старая ненависть снова ожила в сердце правителя. Говорят, что он потребовал найти все клинки его деда и отца и все их уничтожить. Мурамаса в третьем поколении не мог в это поверить. Он знал, что Токугава Ияэсу – великий самурай! А меч – да еще такой, как меч его отца или деда – это душа самурая! Разве можно уничтожить душу?!

Да, мечи, что ковали его дед и отец, не залеживались в ножнах. Суеверные глупцы говорили, что Мурамаса заговаривают клинки, вселяя в них злого кровожадного демона, который не успокоится, пока не напьется крови досыта. Кузнец горько усмехнулся и покачал головой. На самом деле, все было гораздо проще: не было мечей острее и прочнее, чем ковали кузнецы Мурамаса. Никакие, даже самые прочные доспехи не были для них преградой. Зная это, счастливые обладатели надежных мечей чаще пускали их в ход! Не меч несет смерть, а рука самурая, достающая меч из ножен. Это мастер понял давно. Такова природа человека! Если самурай уверен в своем мече, – он начинает считать себя непобедимым. Прав он или ошибается – уже определит схватка. Только в этом можно было упрекнуть мечи, что ковали его дед и отец: совершенные клинки внушали самураям иллюзию неуязвимой всесильности. И трагедия в том, что кровь проливалась в любом случае… Но как можно винить в этом меч?

Мастер снова заглянул в печь. Пламя было по-прежнему ослепительно ярким… Где-то там, внутри этого нестерпимого жара прямо сейчас рождается «алмазная сталь». Осталось еще немного. Он будет терпелив. Сколько клинков он сделал за свою жизнь? Мурамаса закрыл глаза. Он помнил каждый клинок, каждый изгиб хамона на режущей кромке. Не так и много. Около двухсот. Сто пятьдесят – очень хороших и очень острых надежных мечей, за которые ему не будет стыдно и на смертном одре. Лучше, чем у любого кузнеца Ямато. Тридцать – безупречных по остроте и прочности – даймё и знатные самураи хранили их как семейные реликвии и передавали по наследству. Семнадцать – совершенных шедевров, достойных самого императора и членов императорской фамилии! Но ни одного клинка, который он мог бы посвятить храму Исэ-дзингу. Он выкует такой меч сейчас. Духи деда и отца помогут ему. Он выкует этот меч, оставит хвостовик чистым, как свои помыслы, и отнесет клинок в храм. Если святилище примет его дар, – его путь кузнеца будет заверше, н и проклятие будет снято с его рода.

К обеду четвертого дня в пламени внутри глиняной печи появился долгожданный багрово-синий оттенок. Это тамахаганэ, только что родившаяся «алмазная сталь», просясь на свободу, подавала ему верный знак! Заметив его, Мурамаса облегченно вздохнул, вознес хвалу предкам и махнул рукой помощникам: «Ломаем!» И, не дожидаясь их, первым схватил длинный тяжелый шест с металлическим наконечником и с размаху ударил в глиняную стенку татары.

Часть восьмая

«Если ты уразумеешь одно дело,

тебе откроются также восемь других».

Ямамото Цунэтомо. «Хакагурэ».

– Черт знает что такое! – взорвался Виктор Манн, после того, как дверь номера гостиницы «Эллада», где они сидели, с грохотом захлопнулась за руководителем департамента уголовной полиции. – Эти болваны собираются закрыть дело! Что ты на это скажешь?

Время было уже позднее. После самоубийства эксперта-оценщика прошло несколько часов. Генералу Манну пришлось за это время выслушать много неприятных слов в свой адрес от нескольких официальных лиц, включая, напоследок, главу уголовной полиции Греческой Республики. Главный полицейский страны полчаса возмущенно булькал, стоя у окна в гостиничном номере и отказавшись наотрез садиться.

Во всем виноват генерал Манн – это была основная мысль его выступления. Он, де, совершенно неправомочно привлекает к расследованию посторонних людей, не имея на это санкции министра, в оскорбительной манере ведет дознание, запугивает представителей японской стороны: та же переводчица до сих пор находится в шоке! И вот результат такой безответственной деятельности: самоубийство средь бела дня! Совершенно очевидно, что вся ответственность за инцидент ляжет на Национальное Бюро Интерпола.

Прозрачные рыбьи глаза полицейского начальника ничего не выражали. На худом лице застыло желчное и злорадное выражение. «Нам всем крупно повезло, что японский посол, узнав об инциденте, после зрелого размышления отказался выдвигать претензии в наш адрес. Но это произойдет при условии, если дело будет закрыто, и его соотечественников оставят в покое. В конце-концов, если бы этот оценщик не был виноват, он бы не вспорол себе живот!» – брезгливо произнес глава департамента. Манн, набычившись, посмотрел с презрением на полицейского и рявкнул басом что-то по-гречески так смачно и витиевато, что тот пошел пятнами и выскочил из номера, злобно хлопнув дверью.

– А они могут? – хмуро поинтересовался Смолев, сидя в кресле, что стояло в углу небольшого холла, рядом с высоким торшером. Он задумчиво щелкал выключателем торшера, то зажигая, то гася лампу. Настроение было паршивее некуда.

– Черта с два я им позволю! Это дело на контроле у министра. А как ты помнишь, через шесть дней у него пресс-конференция. Я с ним сегодня уже говорил. Сказал прямым текстом, что не согласен с заключением его подчиненных и имею для этого веские основания. Он, в отличие от этого молодого хлыща, который в полицию-то попал случайно полгода назад, имеет голову на плечах. Эх, вернуть бы старого руководителя департамента: вот был сыскарь от бога, сорок лет в полиции. Простым инспектором начинал! Как мы с ним работали! Эти новые веяния в правительстве с чертовой ротацией кадров! Все эти веяния – отрыжка Евросоюза, как я это называю. Вот и этот хлыщ на должность попал по протекции, ни черта не соображает!

– Так что сказал министр? – поинтересовался Смолев, продолжая задумчиво щелкать выключателем.

– Сказал, ищите убийцу, – пожал плечами Манн. – И постарайтесь, мол, без лишнего кровопролития. Саша, оставь эту лампу в покое, прошу тебя! И так в глазах рябит!

Алекс пожал плечами, но выключатель выпустил из рук. В этот момент в дверь осторожно постучали.

– Войдите, открыто! – буркнул Манн по-английски, стоя посреди номера.

В комнату вошли два японца. Первым был Фудзивара, а второй японец был друзьям не знаком. Его круглое лицо освещала добродушная улыбка. Крепкий, коренастый, он был моложе Фудзивары лет на пятнадцать. Алекс поднялся из кресла и склонился в традиционном японском поклоне. Стороны обменялись приветствиями.

– Ёсикава-сан прибыл с коллегами два часа назад, – как всегда невозмутимо проговорил Фудзивара. – Все это время они работали в музее с теми материалами, что я для них отобрал. У Ёсикава-сан для вас есть важное сообщение, он говорит по-английски.

– Добрый день, – поздоровался главный эксперт «Общества сохранения японских мечей». – Благодарю вас за приглашение принять участие в расследовании. Сегодня для нас очень важный день. То, что я сейчас скажу – пока предварительная оценка, поскольку она проводилась лишь по фотографиям клинка, которые были нам предоставлены. Но я уверен, что она подтвердится, когда меч будет найден, и мы сможем его непосредственно осмотреть. По всем признакам, пропавшая катана – клинок работы мастера Мэису Кувана дзю Мурамаса. По преданию, это последний меч династии кузнецов Мурамаса. Примерная дата изготовления меча совпадает с датой смерти мастера. Это 1615—1618 годы. Этот меч «высшей степени остроты». Безусловно, он заслуживает статуса «национальное сокровище» и «бесценный меч». На его хвостовике нет подписи мастера. Но все эксперты сходятся во мнении, что это и есть тот самый меч «чистых помыслов», который Мурамаса планировал преподнести в дар древнему синтоистскому святилищу Исэ-дзингу, но не успел.

– Не успел? – заинтересовался Смолев. – Почему? Он умер?

– По легенде, его убил наемный убийца-синоби, подосланный кланом Токугава, переодетый странствующим монахом комусо. Синоби, как полагают многие, имел приказ захватить меч. Поэтому он дождался, пока работа над клинком будет завершена, и зарубил кузнеца. Но после убийства мастера, который, видимо, предчувствовал скорую гибель, власти так и не смогли найти меч. Говорят, что его младший сын, наученный отцом, спрятал клинок где-то в кустах у дороги. Там, скорее всего, его нашли паломники, и дальше судьба меча теряется совершенно на четыреста лет. Предполагаю, что он хранился или в сокровищнице храма, или в частной коллекции. Для нас сегодня великий день! Обнаружить этот меч – полная неожиданность и огромное счастье!

– То есть, вы хотите сказать, что и пропавший вакидзаси из японской коллекции, и исчезнувшая катана из российской экспозиции – это клинки работы одного мастера? – уточнил, прищурившись, Манн.

– Вакидзаси, по нашей оценке, это работа Сэнго Мурамаса, среднего в роду кузнецов. А катана – работа его сына. На нем и прервалась династия великих оружейников, – ответил с поклоном Ёсикава-сан.

– Сколько может стоить, по вашей оценке, катана, которая была похищена? – поинтересовался генерал Интерпола.

– В Японии, – снисходительно улыбнулся такому нелепому вопросу Ёсикава, – этот клинок бесценен! У национального достояния нет стоимости! Это реликвия! Она священна! Сколько может стоить солнце? Или гора Фудзи? Или цветение сакуры? Или стих великого Басё?

– Это понятно, только мы-то сейчас не в Японии! – пробурчал раздраженно Манн. – Меня интересует цена на европейском черном рынке! Сколько заплатят частные коллекционеры за возможность обладать последним мечом династии Мурамаса?

– Несколько миллионов евро, – подчеркнуто сухо ответил японец. – А вместе с вакидзаси – сумму можно легко удвоить.

Японцы уже ушли, но Манн и Смолев все еще были под впечатлением от услышанного. Настенные часы показывали четверть двенадцатого ночи. День выдался длинным.

– Вот так, Саша, – произнес Манн ожесточенно скребя в затылке. – Похоже, что мы с тобой ответили на вопрос, что именно хотел продать Тишкин. Теперь бы понять кому он хотел продать? Да и вообще, откуда у него этот клинок? Да и где черти носят самого…

Тираду раздосадованного генерала перебил резкий телефонный звонок. Чертыхнувшись, Манн снял трубку стационарного аппарата и какое-то время напряженно слушал, потом переспросил по-английски:

– Что?! – и еще громче через секунду: – Кто?! Немедленно! Я жду!

Швырнув трубку на аппарат, он подмигнул Алексу.

– Ну, друг мой ситный, похоже, день еще не закончился! Тишкин объявился!

– Серега? Где? – встрепенулся Смолев.

В дверь номера постучали. Алекс вскочил и распахнул дверь. На пороге стоял Тишкин. На него было страшно глядеть. Весь измятый и всклокоченный, в испачканной одежде, с посеревшим от усталости исхудавшим лицом и ввалившимися глазами. Неверными шагами с отрешенным видом он прошел в номер мимо своего друга, не замечая его, и без сил упал в кресло.

– Тишкин Сергей Иванович, собственной персоной? – поинтересовался Виктор Манн, продемонстрировав крупные белые зубы в хищной улыбке.

– Да, – безразлично подтвердил гость. – Я Тишкин. Сергей Иванович.

– Как же так, Серега? – тихо спросил Смолев, усевшись в кресло напротив. – Где ты был три дня? Что все это значит? Почему ты не сказал мне про Пашку? Почему не позвонил, когда приехал?

– Здравствуй, Саша! Ты здесь! – слабо улыбнулся Тишкин, словно только заметив друга. – Прости, все так глупо вышло. Я, как получил твой адрес, сразу стал искать твой отель. Долго искал, языка не знаю. Люди от меня шарахаются, как от чумного… У тебя, случаем, нет ничего поесть? Я, понимаешь, три дня… Они меня за городом держали двое суток… Пока я дошел пешком… Я все расскажу, я сам до сих пор не верю, не понимаю, как все случилось. А насчет Пашки…

У Тишкина вдруг задергался кадык и по лицу покатились крупные слезы.

– А, ч-ч-ч-ерт! – с чувством выругался Манн и рванул на себя трубку телефона. Как только на другом конце провода ответили, он перешел на английский. – Девушка, ресторан? Генерал Манн говорит! Метрдотеля мне пригласите! Да! Метрдотель? Значит так! Водки литровую бутылку, закуски, мяса, рыбу, овощи, все, что есть! Три двойных порции по списку! Мне в номер! Мне плевать, что кухня закрыта! Возьмите в соседнем ресторане и включите мне потом в счет! У вас полчаса! Не будет готово – понижу в должности до тюремного уборщика! Вот то-то же! Вот это уже совсем другой разговор! Хвалю!

И Манн снова швырнул трубку на рычаг.

– Значит, так, – повернулся генерал к Смолеву. – Пусть твой друг пока отлежится в ванне, помоется, в себя придет. Потом мы сядем за стол, поужинаем и поговорим. Не хватало нам еще голодной смерти! Сейчас я отлучусь по делам, а через полчаса вернусь. Все, не прощаюсь!

Минут через сорок они уже сидели за роскошно сервированным столом. В серебряном ведерке со льдом охлаждалась литровая бутылка «Смирнофф», на огромном блюде дымилась груда мяса с гриля, овощи, морепродукты, фрукты совсем иного качества, чем подавали в ресторане при самой гостинице. Заметно посвежевший после ванны, Тишкин уплетал еду за обе щеки. Видимо, он действительно три дня ничего не ел. Алекс выдал ему комплект чистой одежды из своих запасов. Друзья были примерно одной комплекции, одежда оказалась Тишкину впору. Алекс быстро ввел друга в курс дела. Известие о пропаже клинка Тишкин перенес стоически.

– Ну ладно, – произнес генерал Манн, достав бутылку с охлажденной водкой из ведерка, скрутив крышку и разливая по рюмкам. – Давайте-ка по пятьдесят грамм! За здоровье! Все еще наладится, я в этом уверен!

Друзья чокнулись и выпили. Тишкин, утолив первый голод, рассказал им историю, что с ним приключилась.

Работая в Артиллерийском музее экспертом по холодному оружию, он часто выполнял заказы для частных коллекционеров, которых в современной России развелось великое множество. Многие из них скупали японские клинки, ничего не понимая ни в истории, ни в культуре Японии, ни в ее духовном наследии. Клинки часто приобретались как капиталовложение. Иногда он выполнял поручения музея по приобретению клинков для музейных коллекций.

Однажды, года три назад к нему обратились с предложением рассмотреть коллекцию холодного оружия на предмет покупки ее Артиллерийским музеем. Коллекция принадлежала ветерану войны, воевавшему еще с японцами на Халхин-Голе. Незадолго до этого ветеран скончался, и родственники пытались поделить его жалкое имущество. Несколько неплохих шашек, три кинжала, одна старая замызганная катана и армейский штык-нож, – все наследство, что осталось после старика. Тишкин добросовестно оценил всю коллекцию, но предложенная музеем цена не устроила наследников. «Лучше на помойку!» – сказали они.

Тогда он, заняв денег по друзьям, сам выкупил у наследников оружие, предложив им вдвое больше музейной цены. Те согласились немедленно. И купил-то тогда Тишкин эту коллекцию из-за шашек, которыми на тот момент сильно увлекался. Кинжалы он раздарил по друзьям, а катану, которая требовала реставрации, и на хвостовике которой отсутствовала подпись мастера, он положил до поры на хранение в своей мастерской в музее. И, честно сказать, просто забыл про нее. Потом этот диагноз у Пашки – как гром среди ясного неба. Так три года катана и пролежала в ящике на верхней полке его мастерской.

Полгода назад, когда стало понятно, что болезнь сына вернулась, и нужны деньги на новое лечение, а, возможно, и на операцию по пересадке костного мозга за рубежом, Тишкин начал активно распродавать свою коллекцию холодного оружия. Распродал все по частным коллекционерам. Но денег все равно было недостаточно. Однажды, перерывая свою мастерскую в очередной раз, он обнаружил клинок, что давно положил на хранение. Тишкин решил всерьез заняться клинком и привести его в порядок, прежде чем выставить на продажу. На обухе клинка были зазубрины от боевого применения, сам клинок необходимо было вычистить, он был то ли в саже, то ли в смоле. На хвостовике был дефект кузнечной сварки, который он мог устранить, хоть и пришлось бы повозиться. Он решил восстановить клинок. Тишкин работал с катаной два месяца. Уже через две недели, очистив грязь и смолу, он понял, что в руки ему попал необычный меч. А когда реставрационные работы были закончены, он увидел, что это был шедевр. Меч исключительного качества и феноменальной остроты.

Но на хвостовике не было имени мастера. И тогда он стал глубоко изучать этот вопрос. Писал письма специалистам, слал запросы в Японию, общался с мастерами-реставраторами в Германии и в Штатах. Только один меч и тоже без подписи мастера был сравним с его находкой. Это был меч Масамунэ из коллекции музея. Но часто, выкладывая рядом эти два клинка, он видел насколько они похожи, и, в то же время, как сильно они отличаются. Кто-то другой ковал его меч. Великий мастер, который тоже решил, что подписывать меч излишне. Но кто?

Однажды ему пришло письмо от японцев, пожелавших организовать выставку самурайских мечей в Петербурге. В письме был каталог клинков, составлявших экспозицию. Среди них Тишкин впервые увидел вакидзаси Мурамаса. Его словно огнем обожгло. Да, мечи отличались, но было очевидно, что их ковали кузнецы одной школы. Не исключено, что его клинок ковал один из кузнецов Мурамаса. Если это так, то, продав его, можно собрать денег на операцию. В тот день он и обрадовал жену, которая почти потеряла надежду.

Тишкин решил выставить клинок на международный аукцион. Однажды ему пришло письмо, в котором говорилось, что покупатель готов приобрести его клинок, но с обязательным условием – клинок должен был находиться в Европе. Но как вывезти его за границу? Тогда-то и пришла в голову мысль о совместном участии с японцами в выставке в Афинах. Он выдал свой клинок за один из мечей, принадлежавших музею, и выехал в Грецию. В Афинах к нему пришли в первый же день.

– Кто это был? – спросил Манн, разливая водку по рюмкам.

– Японцы, – ответил Тишкин, беря рюмку и благодарно кивая. – Они не представились. Да и что толку мне с их имен? А потом, они могли назвать любые вымышленные, как бы я проверил? Паспорт бы попросил показать? Так он у них японский.

– Хорошо, что они сказали? – спросил Смолев.

– Сказали, что хотят приобрести меч, о котором я писал. Намекнули, что представляют серьезного и очень влиятельного коллекционера из Японии. Заявили, что вернуть меч в Японию – благое дело, и за это они готовы мне заплатить. А я и уши развесил, – горько усмехнулся Тишкин и, опрокинув в рот содержимое рюмки, захрустел свежим огурцом.

– Что было дальше? – уточнил Манн, умело разрезая кусок жареной баранины и раскладывая ее по тарелкам.

– Дальше? Они пришли на выставку в первый день, я показал им меч. На следующий день мы должны были встретиться вечером, договориться о цене. На встречу пришел только один из них. Сказал, что все в порядке, они готовы заплатить мне девяносто тысяч евро – меньше я просто не соглашался. Он предложил выпить сакэ за успешную сделку. Очнулся я уже в каком-то запертом сарае за городом. Пока работал телефон – отправил жене сообщение, чтобы хоть она не волновалась. Потом и телефон разрядился. Сарай был старый, вроде амбара. Заперли, ни еды, ни воды. В общем, бросили подыхать, сволочи. Перерыл весь сарай, нашел ржавую старую стамеску. Двое суток этой стамеской ковырял стену, пока не стали выпадать камни и не смог протиснуться в щель. Вылез – чистое поле и оливковая роща. Куда идти – непонятно, что делать – тоже непонятно. Пошел куда глаза глядят. Вышел к какой-то ферме – никого! Пошел по дороге. Потом уже вышел на трассу, там транспорт ходит. Какой-то студент подвез до Афин, напоил водой, дал десять евро. У меня ни бумажника, ни документов. Все выгребли гады, подчистую!

– Понятно, – подытожил Манн. – При встрече опознать сможешь?

– Да черт его знает, – с сомнением произнес Тишкин. – По мне, так все они на одно лицо. Хотя, стоп! Нет, главного, пожалуй опознаю. У него бровь одна рассечена вроде как на две половинки. И улыбочка у него такая… тошнотворная! Так бы и врезал!

– Среди них есть кто знакомый? – неожиданно поинтересовался генерал Манн, выкладывая на стол несколько фотографий с первого дня выставки. – Посмотри внимательно, вдруг кого узнаешь!

Тишкин долго рассматривал снимки и качал головой в сомнении. Потом вдруг напрягся и ткнул пальцем в одного из азиатов.

– Вот эта мразь! Точно!

– Уверен? – нахмурился Манн. – Не путаешь?

– Да как тут спутать, когда он тут этой самой своей гнусной улыбочкой и улыбается! Это он! Его я по выставке водил в первый день! Так вот на фото и я здесь! Только сбоку! Какой гад, все-таки! Башку бы ему отвинтить!

– Хорошо, сам жив остался, – хмуро пробурчал Смолев. – Смотрителю музея повезло значительно меньше. Почему про Пашку мне ничего не сказал?

– Не хотел тебя напрягать. Да и думал, что сам все решу, – мотнул головой Тишкин, глядя в тарелку.

– Я вчера сделал запрос в благотворительный фонд, представителем которого я являюсь на Наксосе, – сказал негромко Смолев. – Его основал при жизни один мой хороший друг. Мне ответили, что у них есть программа для детей из восточной Европы, и по моему представлению Пашку могут в нее включить. Надо только будет заполнить анкеты и предоставить все необходимые медицинские документы. С клиникой «Асклепиос» они работают много лет. Я сделаю все, чтобы ускорить дело. Пока ты мылся, я уже переслал весь пакет документов Марине, чтобы она заполняла. Дата операции остается прежней. Ничего переносить не будем. Что ты нашелся, она знает.