Текст книги "Хоровод воды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/horovod-vody-31283.jpg)
Автор книги: Сергей Кузнецов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
17. Когда-то мы были молодыми
Девушка-блондинка, завитые кудряшки, короткая дубленка, край джинсовой юбки, дешевые сапожки, шерстяные чулки. Парень в лыжной шапке, в ухе – серьга, дутая куртка, джинсы мокры до колена, ботинки в разводах от соли.
Смотри-смотри, говорит себе Никита, вот что бывает с одеждой, если ходишь пешком по февральской Москве.
Блондинка в кудряшках и парень в куртке целуются между стеллажей в «Перекрестке» – думают, их никто не видит. Девочка тянется вверх, мальчик нависает над ней… нет, не нависает, скорее – прикрывает, окутывает, точно снег – мерзнущие деревья.
Рядом в тележке – одинокая бутылка дешевого шампанского.
В тот первый день, вспоминает Никита, мы заказали шампанское на вилле «Ксения». Кажется, вообще без закуски. Точно – без закуски, сейчас вспомнил: на столе одиноко стоят два бокала, медленно всплывают пузырьки. Смотри, там кто-то дышит, пошутила Маша, и мне вдруг стало жутко.
Я тогда еще не знал, что буду заниматься аквариумами. Чего-чего, а пузырьков навидаюсь.
Что покупают в магазине люди, которые едят в ресторане? Туалетную бумагу, зубную пасту, воду «Аква Минерале», чтобы не возиться с фильтром, хлеб для утренних тостов, баночку джема. Неудивительно, что в холодильнике у нас пусто.
Когда-то Маша любила готовить. До сих пор на кухне целая полка кулинарных книг. Индийская кухня, китайская, венгерская, испанская, «готовим суши сами», «сто блюд из рыбы» и так далее.
Зачем кулинарные книги людям, которые едят в ресторане?
Когда-то Маша возвращалась из магазина с полными сумками. Яйца, сыр, мясо, рыба, масло, крупа, четыре вида итальянской пасты… если были деньги.
Ведь когда-то случалось, что денег и не было.
Кем я только не пытался работать! Даже ходил по квартирам, продавая разную дребедень типа дешевых миксеров, целую зиму, помню, извозом подрабатывал. Получалось, но не слишком – на жизнь, что называется, хватало, но не больше. Потом – авария, КамАЗ выскочил на красный, заднюю правую дверь и полсалона – всмятку, хорошо еще – ехал порожняком, да и сам был пристегнут. Гаишники переписали номера, составили протокол. Выяснилось: водитель пьян, я невиновен, ремонт мне должны оплатить. Мы с Машкой уже прикидывали, какую новую машину на эти деньги купим, – и тут оказалось, что КамАЗ зарегистрирован на какую-то дохлую фирму, ни директора, ни юрадреса, вообще ничего. То есть денег взять не с кого, а я тогда был не застрахован, потому что в девяностые никто ничего не страховал.
Так мне это все было обидно, что вернулся я домой, прошел на кухню, сел и сижу, чуть не плача. Машка подошла, спросила: Что случилось? – только рукой махнул. И тогда она села на корточки рядом, положила мне голову на колени. Я ее по голове погладил, будто маленькую девочку. И подумал, что ведь, кроме как на меня, ей рассчитывать не на кого. Что она в меня верит, на меня надеется. Выходит, деваться мне некуда, надо как-то выкручиваться.
Хорошо помню: вечер уже, за окнами небо такое, сумеречно-закатное, сидим на кухне, я Машку по голове глажу и чувствую: отпустило меня. Типа, все же хорошо: квартира есть, жена любимая рядом, справлюсь как-нибудь. Я до сих пор думаю иногда: если бы Машка мне голову на колени тогда не положила – ничего бы у меня так и не вышло. Ни в тот раз, ни потом, ни с бизнесом этим самым, ни с деньгами, ни с чем.
А так с бизнесом все получилось само собой: три года назад кто-то из знакомых спросил, нет ли у меня на примете специалиста по аквариумам – у них в офисе зацвела вода, надо сменить, вымыть, и чтобы рыбки не передохли. Если бы у меня была нормальная работа, я бы сказал: Поищи в Интернете, и все бы на этом закончилось, а так предложил: Ну, давай я сделаю, все-таки в детстве у меня дома были рыбки. Оказалось, что аквариум не один, а десять, потому что это большая контора, а потом я предложил поменять всё, что накидали на дно в зоомагазине, кто-то спросил, можно ли сделать, например, развалины индийского храма, я сказал: Запросто! Нашел дизайнеров, заплатил сто баксов специалисту из Института стран Азии и Африки – и понеслось.
Теперь у меня – пятнадцать человек сотрудников, офис, клиенты, бизнес. И я знаю: если бы не Маша – ничего бы этого не было.
Я замираю перед стойкой молочных продуктов. Баночки, пакеты, разноцветные, радостные. Пять лет назад, когда у меня появлялись деньги, я заходил в магазин и покупал Маше даноновский йогурт. Он был чуть дороже, но она говорила – намного вкуснее.
Как все было просто! Казалось, чуть больше денег – и жизнь наладится. Когда-то лишние сто долларов – уже праздник. Когда-то в ресторан вдвоем сходить – уже счастье.
Когда-то мы были молодыми.
А сейчас у нас в холодильнике пусто – вроде как потому, что мы не едим дома.
Интересно, что ест Маша, когда сутками не выходит на улицу? Неудивительно, что она так похудела.
Сидит одна в нашей большой квартире, за окном – сумеречно-закатное небо, меня дома нет. Я – на работе или, того хуже, у Даши.
Впрочем, не так уж часто я к Даше езжу. На пальцах сосчитать можно. Четыре раза, точно. Хорошо помню.
Даже слишком хорошо – до последней детали.
Как это меня угораздило?
Не может ведь Маша ничего не чувствовать, ни о чем не догадываться? Вот и грустит, вот и сидит одна.
Грустно об этом думать. Грустно и стыдно.
Хочется купить ей что-нибудь вкусное. Где же те даноновские йогурты, которые она так любила? Ах, вот они. По две штуки каждого сорта.
А еще можно взять баночку икры.
Как все-таки было просто, когда не было денег! Йогурт – и все счастливы.
Права мама: от денег всё зло.
В очереди к кассе девочка-блондинка и мальчик в дутой куртке оказываются как раз передо мной. Она осторожно катит тележку, словно коляску с ребенком. Мальчик нагибается и целует ее в затылок. Она оборачивается, задирает голову и прижимается губами к его губам.
Я никогда больше не буду так целоваться. Так целоваться можно только в молодости. Только когда кажется: всё – в первый раз, когда веришь: от счастья отделяет пустяк – отдельная квартира, свой угол, немного денег.
Я не могу так целоваться с Машей: так можно целовать только счастливого человека.
Я не могу так целоваться с Дашей: богатые папики не целуют девушек на людях. Смешно это – седина в бороду, бес в ребро.
У кассы мальчик берет со стойки пачку презервативов, кладет на прилавок рядом с шампанским.
В его годы я стеснялся покупать презервативы – их, впрочем, и не продавали в универмагах.
Наверное, я и сейчас немного стесняюсь. Мы с Машкой презервативами не пользуемся, и мне кажется – все понимают: вот мужчина берет гондоны, собирается трахать молодую любовницу.
Наверное, лет через тридцать я буду покупать презервативы с гордостью: смотрите, у меня еще стоит!
Если еще будет стоять, конечно.
Никита берет с полки упаковку Durex’а, вертит в руках. Кажется, Даша как раз такие и любит. Надо купить, принести с собой в следующий раз.
Прямоугольная упаковка ложится рядом с йогуртами.
Durex и Danone. Даша и Маша, любовница и жена.
Вот и я стал настоящим бизнесменом, думает Никита, ничуть не хуже Кости. Хорошо еще, квартиру Даше не снимаю, деньги в семью несу, как порядочный.
Касса выщелкивает чек, мальчик долго выгребает из куртки мелочь, девочка лезет в сумку, вынимает из кошелька последнюю купюру. Мальчик сует презервативы в карман, перехватывает бутылку за горлышко, другой рукой обнимает блондинку за талию. Они идут к выходу, в дверях останавливаются.
На улице – мокрый февральский снег, промозглый ветер, машины разбрызгивают грязь.
Они целуются еще раз, и мальчик, приоткрыв дверь, пропускает девочку вперед.
Никита смотрит им вслед, потом вынимает из тележки Durex и возвращает на полку.
Маша сидит в своем любимом кресле. Даже не зажигает свет. Даже не встает, когда Никита открывает дверь.
– Смотри, что я принес, – кричит Никита.
Он водружает на поднос все восемь баночек йогурта, кладет рядом чайную ложку, опускается перед Машей на ковер, утыкается лицом в ее колени.
Маша улыбается уголками губ.
– Спасибо, – говорит она и целует Никиту в затылок, точь-в-точь как давешний мальчик свою подружку.
– Я забыл, какой из них ты любишь, – говорит Никита, – поэтому купил все.
– Милый, – отвечает Маша с легким раздражением, – ты забыл, что я этого не ем.
– А когда-то любила.
– «Данон» уже давно испортился, – едва заметно пожимает плечами Маша.
То, что мы когда-то любили, давно испортилось, думает Никита. И наша любовь, наверное, тоже. Наверное, мы просто не умели как следует любить.
– Может быть, икры? – предлагает он.
– Я просто не голодна, – отвечает Маша.
Ну что ты будешь делать. В самом деле!
18. Детские сказки
Если время податливо, как глина, если душа в бесконечных странствиях бросается взад и вперед, почему нельзя увидеть будущее? Почему мне вечно показывают прошлое, думает Маша, почему в моем персональном домашнем кинотеатре на зыбкой грани между явью и сном не проступает то, что будет со мной?
Наверное, я знаю и так. Многие сказки начинаются одинаково: жили-были старик со старухой, а детей у них не было.
Старик и старуха из сказок – это, наверное, как раз и есть лет сорок – сорок пять, возраст, когда уже не остается надежды. Тут поможет только чудо: Бог явится, одарит второй буквой «р» в имени, от твоих чресл произведет избранный им народ. Горошинка закатится в щель между половицами, сосновый чурбачок оживет, снежная девочка заговорит, отрубленный палец превратится в мальчика, из цветка родится девочка. Птица-кукушка высидит сорок куриных яиц, репка в печке обернется младенцем, на худой конец полено станет мальчишкой, хотя для этого даже старуха не нужна.
Значит, жили-были старик со старухой, и было им сорок лет.
Сколько лет было моим приемным родителям, когда они забрали меня из детского дома? Забрать ребенка из детского дома гораздо лучше, чем удочерить полено или репку. Но Маша хочет своего ребенка и только своего. Потому что считает: приемные дети всегда уходят.
Маше было двадцать четыре, когда родители решили уехать. Получили документы на всю семью, бесконечно долго паковали книги, среди которых прошло Машино детство, в отдельную коробку убрали школьные дневники и фотографии, заказали контейнер, все вывезли.
Пустая квартира казалась огромной. Они ужинали за одиноким кухонным столом, когда Маша сказала, что никуда не поедет.
Почему она должна ехать? Ей двадцать четыре, она не ребенок, сама себе хозяйка, два года назад окончила иняз, устроилась редактором в какой-то научный журнал, недавно вот зарплату подняли, она и так собиралась снять квартиру осенью, и вообще – она никогда не говорила, что собирается уезжать вместе с ними. Она просто помогала паковать вещи, вот и все.
Это правда – но главного Маша не сказала.
Иногда бывают такие моменты, когда понимаешь: твоя жизнь принадлежит только тебе. И только ты решаешь, как ее прожить.
Для этого Никите был нужен бизнес, Эльвире – сын, Мореухову – джин-тоник и живая вода. Маше хватило запоздалого расставания с девственностью, первого оргазма, полученного от мужчины, первой трехнедельной задержки.
Ей было проще сказать никуда я с вами не поеду, чем признаться: она беременна, отец ребенка женат, старше ее на десять лет и даже не думает разводиться.
Ну да, служебный роман. В инязе с мальчиками было не особо.
Просто помогала паковать вещи, сказала она, и отец тут же закричал: Ты с ума сошла, как здесь можно оставаться, хоть тушкой, хоть чучелом, не имеешь права! – и это не имеешь права! особенно разозлило Машу, и она рявкнула что-то вроде: да кто вы такие, чтобы мне указывать, вы мне даже не родители! – хлопнула дверью, убежала ночевать к Оле.
Она бы никогда не смогла уйти, если бы в квартире все было по-старому. Но дом, из которого она убегала, выпотрошенный труп дома, где прошло ее детство, был распахнут всем ветрам – вот Машу и унесло прочь, словно Элли – волшебным ураганом.
За месяц, что она прожила у Оли, мама с папой не позвонили ни разу. Да, зря она тогда сказала вы мне даже не родители! – но первой звонить не собиралась, и без того было тошно, рвало после каждой еды, нет, почему, почему она не предохранялась?
Мама позвонила первой. Чудом, сказала, достали билеты, улетают через два дня. Я завтра зайду, сказала Маша, но среди ночи ее увезли на скорой с кровотечением, а когда она вышла из больницы, телефон уже не отвечал.
Она снова осталась сиротой.
Конечно, потом Маша им написала, извинилась, даже приехала потом в Америку, один раз. Но все равно – плохо они тогда расстались.
Маша думает: из-за этого, наверное, все так и вышло.
Гинеколог в больнице сказал, что у нее вряд ли будут дети. Она не слишком задумывалась об этом тогда, в двадцать четыре. Не задумывалась и в тридцать, когда стала жить с Никитой. Три года назад вдруг поняла: хочет ребенка.
Сделай себе сосновую чурочку, слепи себе снежную девочку, заверни отрубленный палец в тряпочку, посади цветок из зернышка. Собери сорок куриных яиц со всей деревни, посади на них птицу-кукушку. Положи репку в печку, закрой дверцу, достань утром девочку.
Помолись, в конце концов, Богородице.
Только Маша не умела молиться – в детстве про переселение душ ей рассказывали больше, чем про Бога.
Не будет Маша лепить себе Снегурочку, не проклюнется из цветка Дюймовочка, не вылезет из микроволновки девочка-Репка.
Только Маша представляет, как идет по скверу, катит коляску, а прохожие спрашивают: Кто это у вас?
А Маша говорит: Это моя дочка.
Люди спрашивают: Почему у вашей дочки серые щечки?
А Маша говорит: Она давно не мылась.
Люди спрашивают: Почему у нее мохнатые лапы, а усы, как у папы?
Маша говорит: Она давно не брилась, – и тут коляска опрокидывается, оттуда выскакивает котенок, усатый-полосатый, и, разматывая за собой пеленки, бежит к ближайшему дереву с истошным кошачьим мявом.
И все видят, что это Маша, Маша Мельникова, глупая девочка, бедная женщина, сорок лет, детей нет, наверное, надо сказать мужу, пусть покажет врачу, а такая хорошая пара, верно говорят – богатые тоже плачут.
Ну нет, говорит себе Маша с внезапной злостью, не будет такого! Меня детскими сказками не напугать, я их еще ребенку почитаю, еще скажу ему: Смотри, какая смешная девочка, котенка в коляску положила! Ребенок засмеется, и мы с Никитой снова будем счастливы.
19. Реинкарнация. Максим
Засыпая, она держала его за руку. Многие так любят: у Максима сильные руки, крепкие запястья профессионального машиниста, пальцы, натренированные ежедневной гимнастикой: йцукенгшщзх, фывапролджэ, ячсмитьбю. Девушкам нравится.
Утром разбудил поцелуем, приготовил завтрак. Завтрак должен быть простым: грейпфрут, два яйца, два тонких ломтика подсушенного хлеба из цельного зерна. Грейпфруты трудно достать, поэтому сегодня – только яйца и хлеб. Выглядит банально, а на самом деле – диета по Брэггу, чудо голодания, завтрак натуропата.
Раньше Максим любил сложные, изысканные блюда. На полке до сих пор стоит «Книга о вкусной и здоровой пище», «Кухня союзных республик», «Венгерская кухня», «Польская кухня» и чуть в стороне – аккуратно переплетенная машинопись «Еврейской кухни».
Он ходит по квартире голым. Смешно: утром девушки стараются побыстрее натянуть на себя что-нибудь, стыдливо опускают глаза, когда он встает из-за стола, стесняются своей наготы.
Сегодняшняя гостья только накинула рубашку, сидит нога за ногу, сдувает светлую прядку со лба. Совсем не стесняется. Молодец.
У Максима волосатая грудь, волосы до плеч, густая борода. В такой бороде седые волосы выглядят серебряными нитями. Максиму это нравится. Он собирается стареть красиво.
Максим любит женщин. В том, что касается женского тела, у него нет предубеждений. Толстые и худые, стройные и сдобные, блондинки и брюнетки, едва достигшие совершеннолетия нимфетки и женщины в ожидании климакса – все перебывали на раскладной тахте в однокомнатной квартире в Чертаново. Все аккуратно переписаны на каталожные карточки, сложены в дальний ящик стола, пронумерованы, внесены в ежедневник.
Ежедневник – удобная вещь. Никогда не пропустишь день рождения или день, когда можно позвонить и сказать: ты ведь помнишь, завтра у нас годовщина.
Цифры лучше имен. Цифры – они разные, а имена – одинаковые: каждая вторая девушка – Лена или Света. Ну, они, конечно, выкручиваются, как могут, но вариантов-то все равно – раз-два и обчелся. Света, Светик, Вета, Лана. Вот еще – Лена, Алена, Лёля.
Сегодняшняя Лёля была Лёля номер два. А в общем списке – номер 34.
Максим хочет довести число своих подруг до ста восьми – священное число в буддизме. Это его миссия.
Максим по натуре миссионер. Просветитель. Учитель и гуру. Апостол множества новых религий.
В шестидесятые он перепечатывал на машинке стихи Цветаевой, Мандельштама и Ахматовой, переписывал на катушки битлов и Окуджаву. Сам сочинял песни, играл под гитару, неплохо пел. Одна его песня стала известна всей стране: знаменитый бард однажды спел на концерте. Как честный человек перед началом он объявил имя настоящего автора: Эту песню написал мой друг, поэт и прекрасный человек Максим Рожков, – но в записи, которая потом разошлась в сотнях экземпляров, как раз в этом месте зажевало пленку, и кроме поэт и прекрасный человек ничего нельзя было разобрать.
Максим, впрочем, не огорчался. К авторской песне он быстро охладел и сам уже не помнил, что он там написал когда-то – что-то про лес… или про горы… кажется, костер и любовь. Обычная песня.
Тем более наступили семидесятые, Максим открывал для себя Мейстера Экхарта, Рудольфа Штайнера и Елену Блаватскую – а также йогу, тантру, камасутру и китайские трактаты о любви.
– Главное в китайском искусстве любви, – говорит Максим, заваривая чай, – сохранять энергию ци. То есть мужчина не должен эякулировать. Ты могла заметить, я использую для этого специальную технику. После завтрака я еще раз покажу тебе, что нужно делать, и ты сможешь научить этому других мужчин.
Номер 34 сдувает светлую прядку и говорит: А мне нравится, когда мужчина в меня… ээ… эякулирует.
Максим удивлен. Женщины редко его перебивают. Как правило, они ловят каждое слово, о чем бы он ни говорил: о технике секса, лютневой музыке XVII века, последнем фильме Феллини или поисках Шамбалы.
Максим почти никогда не молчит. Вместо струйки спермы он извергает фонтаны слов.
– Это всего лишь зов природы, – говорит он. – Тебе нравится сперма, потому что в тебе есть инстинкт продолжения рода. Но этот инстинкт должен быть преодолен. Дети не нужны. Люди заводят детей по невежеству, думают, что дети продолжат их жизнь. Глупости! Наша жизнь и так продлится после смерти, потому что мы переродимся в других телах. Будда учил еще три тысячи лет назад: нашу следующую жизнь определяет наша карма.
А что определяет жизнь наших детей? – спрашивает номер 34.
– Их собственная карма, – объясняет Максим. – Совокупность их дурных и добрых поступков в цепи предшествующих рождений.
То есть дети ничего не получают от родителей? Номер 34 надувает губки и морщит лоб.
– Ничего, – твердо говорит Максим.
А почему я тогда похожа на маму?
Он не знает, что ответить, и потому говорит:
– Это всего лишь внешнее сходство.
Через год Максим достает каталожную карточку, читает мелкие буковки: «№ 34. Лёля, Елена Борисова. Блондинка. Синие глаза. Грудь средняя. Принесла перепечатать свои стихи. Стихи плохие. Когда забирала, осталась на ночь. 12 ноября 1973 года. За перепечатку заплатила. В постели темпераментна, но слишком разговорчива». Последние два слова дважды подчеркнуты. Внизу написан телефон.
Максим верит в технику. В технику секса, в науку и технику, в технику общения. Он всегда говорит почти одни и те же слова: Ты знаешь, завтра у нас годовщина, ты понимаешь, да? Я тебя весь год вспоминал и вот решил позвонить. Впрочем, если девушка ему очень нравится, он может позвонить через месяц и даже через неделю. Жалко отпускать их навсегда, но поддержание старых связей отнимает слишком много времени и сил. За этот год список увеличился всего на семь номеров. Впрочем, Максим намерен неутомимо трудиться до глубокой старости.
И вот Лёля снова сидит на кухне, все еще загоревшая после прошедшего лета, вязаный свитер, коричневые брюки, туфли на платформе. На столе капустный салат, печенка и хлеб.
Почему-то Максиму кажется, что у нее увеличилась грудь, – надо будет исправить в карточке. И подчеркнуть «слишком разговорчива» еще один раз. Так разговорчива, что к ней даже не тянет.
– Ты знаешь, я тоже весь год много думала о нас с тобой. В смысле, о том, что ты мне сказал. Что это два пути посмертной жизни – дети и перерождение. Я вот думаю, что на самом деле это должно быть одно и то же: материнская и отцовская кармы дают карму ребенка. Ну, как у Мичурина. Скрещивание. А еще у ребенка есть своя карма, доставшаяся ему из прошлой жизни. И вот эти три кармы и определяют все, что с нами происходит. Только на самом деле их не три, а больше. Потому что есть еще бабушки и дедушки, их мамы и папы… это такая бесконечная цепь. Я даже написала стихотворение – хочешь, прочту?
И, не дожидаясь ответа, начинает: Нерожденная дочь, я к тебе обращаюсь…
Максим терпеливо ждет, пока она закончит, а потом говорит:
– Тебя можно поздравить?
Впервые он видит, как номер 34 краснеет.
– Как ты догадался? – говорит она.
– Прости, – отвечает Максим, – это секрет.
Это в самом деле секрет: уже не первый раз он замечает, что стоит женщине забеременеть, она теряет для него всяческую привлекательность. Он, вероятно, огорчается, что не смог хорошо объяснить про энергию ци и бессмысленность деторождения.
Номер 34 кивает, прикусывает нижнюю губу, сжимает кулачок и молчит.
– Понимаешь, – начинает Максим, – деторождение, конечно, только умножает биомассу и создает новые живые существа, обреченные на страдание и привязанности, но раз уж ты решила сделать эту глупость, я должен со всей ответственностью рекомендовать тебе книжку доктора Спока по воспитанию детей. Ты, наверное, уже слышала о ней, но я на всякий случай кратко перескажу основные идеи…
И тут Максим замечает: губы у номера 34 дрожат, а в голубых глазах набухают слезы.
– Обними меня, – говорит она – мне страшно. Я совсем одна.
И тогда Максим бросает разговор о докторе Споке и биомассе, обнимает Лёлю за плечи, гладит по выгоревшим волосам и неожиданно для себя начинает говорить, что все у нее будет хорошо, ребенок родится здоровым, вырастет счастливым, ничего, что ты сейчас одна, это совсем недолго, ты ведь очень красивая женщина, талантливая, умная, пишешь прекрасные стихи, все образуется, честное слово. И пока Максим говорит, он сам верит: счастье возможно, и надо только подождать, прочитать еще несколько умных книжек, разучить пару новых техник, все людям объяснить, и они наконец поймут, и дети будут рождаться не для страдания, а для счастья, для чистого, безоблачного счастья.
Он подумал, что слезы тоже содержат энергию ци и надо учиться их сдерживать, – подумал, но все равно заплакал.
Лёлю он больше не встречал. Через два года крестился под именем Петр и женился на женщине, которую встретил в храме на Пасху.
Если бы он продолжал свой список, она звалась бы номер 5.
Но теперь уже Петр не вел списков, называл прелюбодеяние одним из самых страшных грехов, деторождение считал единственным оправданием для секса и мечтал завести двенадцать детей, по числу апостолов. Впрочем, даже к этому числу – куда скромнее, чем сто восемь, – ему приблизиться не удалось: врачи обнаружили у него бесплодие.
Он сильно переживал, но в конце концов утешился словами бразильского прозаика Машадо де Ассиза: «Сальдо в мою пользу: у меня не было детей, и я никому не оставил в наследство тщету своего земного бытия».
Если не считать тщеты земного бытия, наследства от Максима почти не осталось. После крещения он не то уничтожил, не то раздарил огромную библиотеку эзотерической и самиздатовской литературы. Та же участь постигла коллекцию катушек с уникальными записями классиков авторской песни.
Только песня, написанная Максимом и спетая знаменитым бардом, пережила своего автора. До сих пор некрасивые девочки и инфантильные очкарики поют ее на кухнях родительских квартир, на полянах коммерциализированных слетов, в уютном дыме походных костров.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?