Текст книги "Хоровод воды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/horovod-vody-31283.jpg)
Автор книги: Сергей Кузнецов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
23. Нам хватает
Известно, что дети не должны умирать раньше родителей. Василий Михайлович Мельников сам себе говорит: младшие братья не должны умирать раньше старших.
Когда Сашка был мальчишкой, я дрался за него во дворе. Когда я женился на Светке, он был моим свидетелем на свадьбе. Когда у меня родился Никита, Сашка подарил нам брезентовую палатку, чтобы мы всей семьей ходили в походы. Вместе с малышом.
Когда он умер, я стоял на кладбище, и снег падал в черный провал могилы. Мы так и замерли тремя группами: я с Никитой, Сашкина жена с его дочкой, Лёлька с моим сыном.
Лёлька-Лёлька, ох, как она постарела, узнал с трудом. А уж как я любил ее когда-то! А ее Сашка – худой такой, болеет, что ли? Вроде совсем на меня не похож, не узнал бы при встрече. Да я и видел его всего несколько раз – специально подходил к школе посмотреть. Толком и не разглядел – далеко было. Тогда показалось – похож на меня, сейчас уже и не знаю.
Я всегда думал – у меня есть время все исправить. Позвонить младшему сыну, помириться с младшим братом. А времени осталось – только горсть мерзлой земли на гроб вместо слов примирения, вместо сожалений.
Младшие братья не должны умирать раньше старших.
Когда он уходил в армию, я не пришел его провожать. Когда он женился на Тане, я не был на их свадьбе. Когда у него родилась Эля, я поздравил его по телефону.
Да, сейчас даже трудно представить, чтó это были за годы. Испытания, полигоны, споры до утра, самиздат, стихи, песни, диссертация, институт, Лёлька. С Никитой, со Светкой и ее родителями жили впятером в двухкомнатной квартире, всей нашей группой спорили на кухне вдесятером, бродили вдвоем с Лёлей по осеннему городу, вызванивали из телефонов-автоматов пустые квартиры друзей, целовались в Нескучном саду.
Все время заняты были, скучать не приходилось – вот и на Сашку не хватало времени. Да мне и неловко было, если честно.
Но я порадовался, когда он женился на Таньке, честное слово! Если б не командировка, обязательно был бы у них свидетелем. А когда Элька родилась – ну, можно сказать, у меня было много работы, тем более, это всегда правда, но на самом деле просто Лёлька приехала из Крыма, такая загоревшая, такая красивая… меня перемкнуло тогда на целый месяц. Ну, потом я Сашку поздравил, конечно. Подарок даже какой-то принес, не помню какой.
Вот как получилось: когда у него родилась дочь, я гулял со своей любовницей, а когда у моей любовницы родился сын, Сашка их забирал из роддома.
После этого Танька и ушла от него. С тех пор мы с ним не разговаривали.
Теперь уже и не поговорим. Разве что я к нему присоединюсь, там, после смерти. Он ведь верующим стал еще в семидесятых, мне отец говорил. Я-то глупый был, все спорил, называл религию мракобесием, науку отстаивал.
Я всю жизнь на науку потратил – и что? Разве она помогла мне поговорить с младшим братом? Разве пообещала новую встречу и вечную жизнь?
Ученые не умеют разговаривать с умершими, да и в церкви этому не учат. Отец рассказывал, когда-то маленьким он был на спиритическом сеансе. Блюдечко, круглый стол, все взялись за руки, главное – круг не размыкать… какая-то пионерская зорька. Вызывали, кажется, дух Наполеона – а зачем? Что мне скажет Наполеон, чтó я скажу ему?
Вот с Сашкой я бы поговорил.
Впрочем, куда мне говорить с мертвыми, я и с живыми не умею.
Как раз сейчас сидим мы на кухне со Светкой, Никита к нам в гости пришел. Пьем втроем чай, вроде и разговариваем – да все не о том, все о политике, о новостях. Украина, Ющенко, Янукович, Тимошенко, Путин. Свобода слова, не то что тридцать лет назад, когда я на этой самой кухне накрывал подушкой телефон. Кухня почти не изменилась, разве что микроволновку купили, да еще недавно Никита новый холодильник подарил.
Никита теперь богатый, бизнесмен – предприниматель. Я диссертацию не защитил, так надеялся, что хотя бы сын не оплошает, но, видать, не судьба. В бизнесе нет диссертаций, я знаю.
Светка говорит, постарел наш мальчик. Мешки под глазами, двойной подбородок, работает, наверное, много. Она не понимает – зачем? Вот мы с ней живем на триста долларов в месяц, и нам хватает, а Никита с Машей тоже вдвоем живут, но тратят какие-то чудовищные деньги. Понятно, молодые еще, в ресторан сходить, в отпуск съездить, машина опять же – ну все равно, пусть тысяча, ну, пусть три. А он как-то сказал: в прошлом месяце я заработал десять тысяч. Светка еще переспросила – рублей? Десять тысяч долларов, куда же деть столько денег? И, главное, не откладывают ничего, все тратят, все проедают.
Честно говоря, хотелось бы внуков. Маше скоро сорок, а детей все нет. Светка однажды спросила – не собираетесь, мол? – так Никита разозлился, закричал: Мама, когда соберемся, ты узнаешь первая, не задавай дурацких вопросов, прошу тебя!
Вот поэтому и говорим о политике, чего уж там. Про детей не спрашивай, про деньги не говори. Может, водки предложить? Под водку все-таки разговор лучше идет. А то сидим, как неродные. Как дела? Хорошо. А у вас? И у нас. Вот и весь сказ. А так накатили бы грамм по пятьдесят, может, и разговорились бы.
А то выйдет как с Сашкой – захочешь поговорить, да не с кем уже.
Никита смотрит на родителей и думает: что мы сидим как неродные? Может, рассказать им что-нибудь? Так им же неинтересно. Скажу я, например, что получил новый заказ, двадцать пять аквариумов для начала, потом больше, если дело хорошо пойдет. Ну и что? Папа скажет: Молодец, сынок! Мама подумает: Зачем тебе столько денег? Вот и весь разговор. А я горжусь тем, что я делаю! Отец не защитил диссертацию, а я сделал удачный бизнес! Это и значит: я – хороший сын и достойный наследник. Жалко только, я никак не могу объяснить это родителям.
Про работу я не могу, а про Машу – что говорить? Начнут спрашивать, не думаем ли мы насчет детей – ну, мы думали, целых два года, как заведенные. С врачами, клиниками – денег уйма, времени уйма, ноль результата. Больше Маша об этом не заговаривает – ну и слава Богу, наверное. Об этом я им, правда, тоже никогда не рассказывал – Машка просила, да и вообще – тема такая, сложная.
Выходит, все темы у нас сложные. Про дядю Сашу тоже не спросишь – как так получилось: братья – а не разговаривали тридцать лет? Про брата моего тоже лучше не спрашивать: если бы не дядя Саша, я бы вообще не знал, что у меня есть брат, папа мне о нем даже ни разу не говорил. Я маму спросил однажды, она плечами пожала, ответила: Я его никогда не видела, да и Вася тоже не видел.
Вот и получается: родителей ни о чем не спросишь, ничего не расскажешь. Надо было дядю Сашу спрашивать, да теперь поздно уже.
Вот так они сидят молча, каждый со своими вопросами, а может, и нет, может, рассказывают анекдоты, говорят о политике, смотрят Петросяна, может, даже обсуждают «дядю Сашу», царство, говорят, ему небесное, или, напротив, совсем не помнят ни о нем, ни обо мне, и нет им дела, что на другом конце Москвы я избитый лежу в мокром снегу парковки, плачу от жалости к себе, спрашиваю снова и снова… Зачем им всем столько денег? Зачем столько денег Никите? Что значит «нам хватает»? Сколько денег хватает для жизни мне? Сколько бы хватало, если бы я не пил? Похож ли Никита на своего отца? Похож ли на своего отца я? Кто, в конце концов, мой отец – Василий Михайлович или дядя Саша? Что, в конце концов, случилось с ними тридцать с лишним лет назад?
24. 1971 год. Согласно долгосрочным прогнозам
Билет на самолет может казаться голубой мечтой только во сне. Юг и Запад не для меня, они – для курортников с большими деньгами. Мои края – Север и Восток, да не города, а тайга, тундра и море. Большие города все одинаковы. Центральный проспект сталинской архитектуры да новые районы типа наших Черемушек. На домах лозунги и призывы: «Планы партии – планы народа», «Слава КПСС!», «Храните деньги в сберегательной кассе».
Нет, ребята, мне ехать на Север и Восток – работать, а не путешествовать. Два года после армии – то в одной экспедиции, то в другой. Только этим летом я на свою беду остался в Москве – и вот теперь «на Север, на Север!» стучит мое сердце, как три сестры со своим «в Москву, в Москву!».
Мне в Москве нечего делать. Этот город опустел для меня.
Вы спросите – как опустел? Разве не живет в этом городе шесть миллионов советских граждан, честных трудяг, рабочих, ученых, студентов? Да, конечно, бывают отдельные недостатки, встречаются рвачи и хапуги, чинуши всех мастей – но разве мало в столице нашей Родины хороших людей?
Много. Будь у меня чуть побольше времени, я бы написал список, фамилий пятьдесят в алфавитном порядке, но сегодня что-то нет настроения, да и не припомню всех.
Зато помню во всех деталях, как привел Лёльку знакомиться с Васькой. На Лёльке была короткая юбка, круглые коленки торчат, ножки трогательные, туфельки на шпильках, все на нее оборачивались, когда мы шли по улице. А Васька – что Васька? Мятые брюки да потная ковбойка. Что поделать – июль, жара.
Светка с Никиткой были на даче, Вася вел холостую жизнь в пустой отдельной квартире. Я сам ему позвонил, сказал: Слушай, старик, можно я к тебе в гости с одной чувихой приду? Она стихи пишет. Он сразу все понял, сказал: Железно, Сашок.
В самом деле, не под боком же у родителей нам с Лёлькой? Нам с Лёлькой – что? Нет такого слова. Есть похабный глагол, есть медицинский термин, а слова – нет. Любить друг друга? Но любить нас учат с детского сада: маму, папу, Партию, Советский народ и Родину. Васька еще застал времена, когда больше всех положено было любить Сталина.
Так что у нас с Лёлькой – не любовь.
Разве подберешь слово, когда она посмотрит на тебя, светлую прядку со лба смахнет, засмеется тихонько – а ты чувствуешь: все, приплыли. Словно в груди что-то взрывается каждый раз, вот честное слово.
Васька вытащил магнитофон, достал бобины, долго возился в углу, а потом запел Высоцкий, и Окуджава, и Клячкин – и мы стали зачем-то пить водку, и было так хорошо, Васька шутил, Лёлька смеялась, и я был счастлив – ведь это же мой старший брат, моя любимая девушка, будущая невеста, даже мать моих будущих детей, согласно долгосрочным прогнозам!
Наверное, последний раз я был так счастлив.
Мы пили водку, и Лёлька пила тоже и смеялась, а потом Васька поставил пленку с музыкой из этого французского фильма с Жан-Луи Трентиньяном и Анук Эме, и они пошли танцевать, прямо на кухне, и это было так красиво и так здорово, что мой брат танцует с моей девушкой, и я выпил еще водки, а потом мы пошли шататься по Москве, и где-то в ресторане добыли еще водки, а Лёлька читала свои стихи, и мне страшно нравилось. А потом, уже дома, меня вдруг словно затянуло в водоворот, я сказал: Ребята, я сейчас – и вырубился.
Нет, ребята, вы поймите – работать на Севере и не уметь пить водку нельзя. Уж сколько было на моей памяти сабантуев – бывалые мужики валились с ног, а я все продолжал. Бой в Крыму, все в дыму. А в этот раз сплоховал. Не знаю даже, как получилось.
Вот мы приучены не верить в Бога или там в дьявола, а верить только в науку и технику. Это, конечно, правильно. Наука и техника достигли невиданного прогресса. Это здорово. И я, хотя в отличие от Васьки университетов не кончал, насчет прогресса – это я подтверждаю. Но все-таки, думаю, есть какая-то сила, которая человеку помогает. Поддерживает его. Ученые просто ее не открыли, но еще откроют. Ну, а предки наши называли ее ангелом-хранителем.
И вот тем вечером ангел-хранитель покинул меня.
Потому что когда я утром проснулся, было мне так тошно, как никогда еще не было. Лежал я у Васьки на кухне, одетый, на раскладушке, голова у меня раскалывалась, и по всему выходило, что вместо ночи любви случилась безобразная пьянка и Лёльке мне лучше на глаза не показываться.
Кое-как я поднялся, попил воды из-под крана, полез в пустой холодильник, потом снял рубашку, зашел в ванную, умылся до пояса, вытерся, покрякал довольно, подумал, что Ваську не буду будить, и вышел в прихожую. И когда нагнулся кеды зашнуровать – увидел Лёлькины туфли.
Они лежали в коридоре, словно тоже собирались куда-то идти, но, как и я, не справились, упали. Беззащитно лежали, левый – на левом боку, правый – на правом, в двух метрах друг от друга. Второй – прямо на пороге приоткрытой двери в Васькину комнату.
Я еще подумал, братцы: куда же она там легла? – вот какой я был дурак, не скажешь иначе, – а потом подошел к двери и заглянул.
Она была очень красивая, Лёлька. Даже во сне, со смазанной косметикой. Она лежала на спине, свесив левую руку до самого пола, а Васькина голова лежала у нее на груди, так они и уснули, даже не прикрывшись, и правой рукой она обнимала его за плечи.
Вот так все и кончилось.
Лёлька потом позвонила мне, но я трубку повесил. Ваське хотел сначала морду набить – хоть он и старший, но я всегда был сильнее, да и в армии накачался, не в пример ему, физику-лирику. Даже как-то днем заявился к проходной его института, позвонил от вахтера, спускайся, мол, – и стал ждать. Прямо так и представил – сходит он с лестницы, а я – хук справа и нокаут! И вижу, бежит он мне навстречу, мятые брюки, потная ковбойка, улыбается во весь рот, и я подумал: что я делать-то буду? Ведь это ж мой брат, мы с ним вместе всю жизнь, что за дурь, в самом деле, – в морду.
Я ему и говорю: Да как ты мог?
А он отвечает: Старик, ну, оно как-то само вышло.
Я ему говорю: У тебя же Светка, Васька, ты что?
А он отвечает: Все это мещанство, старик, сам же понимаешь.
Я ему говорю: Но ведь я люблю ее!
А он отвечает: Но она-то любит меня.
И тут я замолчал, словно это он пробил мой коронный хук справа. Я даже не стал говорить ему «врешь!», потому что понял: так и есть. Не такая моя Лёлька девушка, чтобы по пьяни в постель мужику валиться.
Моя Лёлька.
Вот написал я моя Лёлька, и все прямо ёкнуло внутри. Братцы! Не могу я больше, хватит! Хоть на Север, хоть на Восток, не могу! А тут еще мама спрашивает:
– Что это, Сашенька, твоей Лёли давно не видно? – что я ей ответить должен?
Говорю:
– Разошлись.
– Ах, – говорит мама, – как жаль. Какая хорошая девушка.
И стало мне страшно за себя. Я почувствовал, что физически распадаюсь на части. Нервы, как струны поломанного инструмента, каждый в отдельности. Кажется, что сейчас что-то случится и я начну кричать, звать на помощь кого-нибудь взрослого, доброго. И нет у меня больше сил выдержать эту жизнь. Пора сдаваться.
Наверно, я сейчас занимаюсь типичным интеллигентским самокопанием, выдрючиванием. Чем шататься по московским улицам, пошел бы я лучше домой, включил бы телевизор, посмотрел бы с родителями КВН, «Тринадцать стульев», «Голубой огонек», «Кинопанораму», «На полях страны» или «Спорт». Все бесплатно, все в комнате, смотри, отдыхай.
А я постоял в очереди у табачного киоска, взял себе «Приму», постоял в очереди у газетного, купил «Комсомолку» – и вижу, от магазина полуфабрикатов идет девушка, девочка еще совсем, тащит сумку тяжелую – видать, в овощной зашла сначала, купила картошку, а потом уже молока в гастрономе два пакета. Миленькая такая девушка, нерусская, на вьетнамку похожа – наверное, в самом деле из Вьетнама. К нам много вьетнамцев сейчас приезжают, отдохнуть там, поучиться, подготовиться к дальнейшей борьбе с американским агрессором.
И я так «Приму» закуриваю, словно это «Голуаз», и говорю ей:
– Девушка, а сумку не помочь поднести?
А она улыбается и отвечает без всякого акцента:
– Ой, спасибо, помогите, конечно.
Вот так они и встретились, мама и папа. А через десять месяцев на свет появилась я.
25. Лягушка в хлорированной воде
Что-то выплывает из зыбкой полутьмы, из алкогольного забытья, какие-то очертания, контуры, силуэты… Маленькая кухня, тесноватая, но аккуратная. Покрытый клеенкой стол, чайник на плите, приправы в баночках, округлый холодильник… две девушки сидят друг напротив друга, чайные чашки в руках, легкие облачка над чашками.
У одной – азиатское лицо, широкие скулы, узкие глаза… мой недавний ангел-хранитель с бутылкой «Туборга»? Нет, с чего это я взял, конечно, нет. Это Аня, она же – Эльвира, моя сводная сестра.
Это – ее кухня, напротив – Вика, ее подруга, Гоша спит в комнате, девушки пьют чай.
Я представляю себе Вику – высокую, рыжеволосую, большегрудую, с крупными руками, с тонкими пальцами в серебряных кольцах. Она старше Ани лет на пять или, может быть, на десять – Аня никогда не спрашивала.
Они познакомились полгода назад, тоже в магазине, как с Андреем. Вика покупала туфли, а через несколько дней зашла поблагодарить и почему-то предложила подвезти Аню до метро, а тут выяснилось, что они живут рядом, и они вместе поехали за Гошей в детский сад, а потом вместе поднялись к Ане.
И все это – абсолютно трезвые, вот что удивительно!
Потом Аня спрашивала: ты что, со всеми продавщицами знакомишься? Вика отвечала каждый раз по-новому, но всегда загадочно: «Я знала – это будет правильно», «Мне показалось, я должна это сделать» и даже «Наша встреча – это часть какой-то большой и важной истории».
Наверное, это профессиональный навык – напускать туману. Потому что Вика занимается колдовством, викканством. Она даже имя сменила с Марины – на Вику, точь-в-точь как Аня отказалась быть Эльвирой.
И вот они сидят на кухне, пьют чай, Аня рассказывает, как она живет, про разговоры с Зинкой, кино с Андреем, кофе с Мариком – и Вика говорит:
– А я бы не могла так спать с начальником, ради работы. Для меня секс – сакральный акт, абы с кем нельзя.
– Секс – это просто секс, – отвечает Аня. – Иногда приятно, иногда не очень. Как водки выпить. От человека зависит. А тут – что я могла поделать? Не увольняться же мне. Да и на новой работе вряд ли лучше будет.
– Ты очень сильная, – говорит Вика задумчиво.
– Никакая я не сильная, – отвечает Аня, – я просто пловец. Всю жизнь выплываю.
– Женщины всегда выплывают, – говорит Вика. – Мы, женщины, в родстве с океаном.
– Нет, – качает головой Аня, – я выплываю не в океане, а в грязной луже. В лучшем случае – в нечищеном хлорированном бассейне. Знаешь, таком грязном, что при каждом вдохе чужие волосы в рот лезут. Такой уж мне, видать, достался океан.
– Знаешь сказку про лягушку, которая сбивала молоко в сметану?
Аня кивает, и Вика говорит:
– Мне кажется, ты как раз такая лягушка.
Аня хочет сказать, что ей попалось недостаточно жирное молоко: тонуть она не тонет, но и сметана никак не взбивается. Вообще не молоко, грязная лужа с хлорированной водой и чужими волосами. Аня хочет об этом сказать, но вместо этого говорит: Хочешь еще чаю? – и Вика все понимает, берет чашку, отпивает и рассказывает, что недавно была на специальном семинаре, посвященном московскому метро.
– Ты же занимаешься всякой мистикой, – удивляется Аня, – зачем тебе метро?
Московское метро, объясняет Вика, – мистическая вещь. Вот в парижском, лондонском или нью-йоркском метро вообще нет кольцевой линии. А круг – это древнейший сакральный символ. Отсюда все деревенские хороводы, круглый стол на спиритическом сеансе или пионеры вокруг костра. Неслучайно во всех этих практиках главный запрет – размыкание круга.
– Ну и при чем тут метро?
– Кольцевая линия, – говорит Вика. – Двенадцать станций, по числу знаков зодиака. И тоже идут по кругу, за Рыбами опять Овен и так далее.
– А тут обещают на кольце еще одну станцию, – говорит Аня, – и где будет твой зодиак?
– Это специальный знак, Змееносец, – отвечает Вика, – я тебе сейчас объясню.
Она достает ручку и блокнот из сумочки (настоящая кожа, не хочется даже гадать, сколько стоит), рисует какие-то линии, символы, числа.
– Для меня здесь слишком много цифр, – улыбается Аня.
Ей просто не слишком интересно про метро, знаки зодиака и астрологию. Она дружит с Викой, но считает, что та занимается ерундой.
Правда, ерундой можно заработать куда больше, чем стоя за прилавком. Но к этому, выходит, нужно иметь призвание.
– Это мужской миф, что женщины ничего не понимают в цифрах, – отвечает Вика. – Наша жизнь подчинена цифрам. Девять месяцев – беременность, двадцать восемь дней – месячный цикл. Наша жизнь подчинена цифрам – и боли. Месячной боли, дефлорационной, боли при родах.
– Моя жизнь, – отвечает Аня, – подчинена другим цифрам. Триста за квартиру. Двести пятьдесят на еду. Пятьдесят или там сто – на все остальное. Вот и вся арифметика. А никакой де-флора-ционной боли я не помню. И месячные у меня вполне безболезненные.
Анины цифры вряд ли впечатлят Вику: наверное, столько она зарабатывает за неделю, если не за три дня. Аня знает: когда-то, в девяностые, у Вики даже был свой бизнес – она говорит, консалтинговый. В девяносто восьмом все рухнуло, остались только старые связи. Их, судя по всему, Вике хватает до сих пор.
Занималась Вика магией: принимала на дому клиентов, предсказывала будущее, объясняла прошлое.
Напускала туману, наводила тень на плетень, гадала на кофейной гуще – и вот за это брала деньги.
Странная, наверное, работа: разговаривать с незнакомыми людьми и находить в каждом что-то интересное – от этого интересного, говорила Вика, и выстраивается узор предсказания.
Находить интересное – это не для Ани. С женщинами она бы еще справилась, а вот мужчины, по большому счету, все на одно лицо.
Да и не верит Аня в магию и колдовство.
– Вот скажи, – говорит она, – а ты можешь не предсказать будущее, а его изменить?
– Предсказать как раз и значит изменить, – отвечает Вика. – Древние говорили: предупрежден – значит, вооружен.
– Да нет, – пожимает плечами Аня, – я вот часто наперед знаю, что случится. Когда из «ИКЕИ» увольнялась, я же понимала, что опять придется на работе под кого-нибудь ложиться, но все равно уволилась, и вот теперь этот… Марик.
Теперь каждый раз, когда она произносит это имя, ей становится противно – будто взяла в руки слизняка.
– Может, если бы ты понимала что-нибудь другое, никакого Марика бы и не было. Был бы он по-прежнему Марк Борисович, без всякого кофе и прочего.
– Не верю я в это, – качает головой Аня. – Ты лучше скажи: ты можешь сделать, чтобы он исчез?
– Зачем? – говорит Вика. – Вместо него кто-нибудь другой появится. Ты же сама говорила, что мужчины в твоей жизни полностью взаимозаменяемы. Не будет Марика – будет еще кто-то, с кем тебе придется спать.
– Может, он не такой противный будет, – вздыхает Аня. – Ты же знаешь, я вообще-то к этому делу спокойно отношусь. Надо спать с начальством – ну, значит, надо. Ты мне Марика убери, а кто другой будет – ну, там и посмотрим.
– Послушай, – серьезно говорит Вика, – я не люблю лезть в дела своих друзей. Я не очень умею вмешиваться по мелочам – магические воздействия всегда приводят к большим изменениям.
– Понятно даже каким, – хмыкает Аня, – выгонят с работы.
– Нет, с работы не выгонят, – отвечает Вика, – тут история не про работу, а про мужчин. Ты мне скажи, у вас в роду сколько поколений девочки без отца росли?
– Ну, про меня ты знаешь, а мама своего отца вовсе не знала. Только отчество Олеговна от него и осталось, бабушка почти ничего про него не рассказывала. А прадед… прадед, кажется, умер рано, в начале тридцатых. А почему ты спросила?
– Чтобы понять, – отвечает Вика.
Она сидит молча, задумчиво глядя на струйки пара над остывающим чаем. Гоша в соседней комнате шумно вздыхает во сне, и у Ани сжимается сердце.
Она уверена: у нее лучший сын на свете. Даже икейную затычку из розетки два года назад вынул за полчаса! И в детском саду он громче всех: Аня еще на лестнице слышит знакомый голос.
Все-таки повезло ей с сыном.
– Ты знаешь, – вдруг говорит Вика, – в книгах записано: девка родит девку, эта вторая принесет третью, а родившейся от третьей мальчик сделается по возрасту колдуном. Так вот это – про твоего Гошу.
Аня качает головой, смотрит так, словно Вика – это Гоша, сказавший какую-то уморительную чушь.
– Вика, – говорит она, улыбаясь, – ты хоть поняла, что сказала? У любого мальчика маму родила другая мама, а ту – третья. Тебя послушать, все мужчины – колдуны. Раньше ты говорила, что все женщины – ведьмы.
Вика вздыхает:
– Девка – это незамужняя женщина.
– Ну, у мамы-то муж был, – отвечает Аня и в этот момент – звонок в дверь.
Между прочим, полдвенадцатого, кого это принесло? Говорят: милиция, откройте.
Ну вот же, думает Аня, опять старая карга ментов вызвала, ну что ты будешь делать? Если они мне Гошу разбудили – убью суку!
Щелкает замок, на пороге – два молодых мента с автоматами, в полной выкладке.
– И что? – говорит Аня.
– Был сигнал, – говорит один, щуплый и белобрысый. – Вы, типа, шумите.
– И громко шумим? – спрашивает Аня. – На улице, видать, слышно? Даже автомобильную сигнализацию заглушаем, да?
– Девушка, – говорит второй, красивый широкоплечий брюнет, – с автомобильной сигнализацией мы ничего поделать не можем. Не машину же нам эвакуировать. А на вас сигнал поступил, нам реагировать положено. Документы на квартиру предъявите, пожалуйста.
Документов на квартиру у Ани, разумеется, нет, никакого договора она с хозяйкой не подписывала, слава богу, московская прописка у нее есть.
– С сигнализацией не можете, а со мной можете? – Аня расходится все больше. – Ну, сейчас посмотрим! Если вы мне ребенка разбудили – всё!
Аня еще не успела придумать, что – всё, но тут выходит Вика, улыбается и глубоким грудным голосом говорит:
– Здравствуйте, мальчики.
Менты сразу кивают, улыбаются смущенно.
– Вы, мальчики, сейчас вниз спýститесь, позвоните в квартиру пятнадцать и объясните, чтó бывает за ложный вызов милиции. После этого вернетесь к себе в отделение и напишете рапорт о том, что на сигналы из квартиры пятнадцать не следует обращать внимания. Там живет больная женщина, она в самом деле слышит шум, но к нашему миру этот шум не имеет отношения. А тебе я еще скажу, – кивает Вика брюнету, – ты с подружкой своей поаккуратней, а то где-то через год младенца нянчить будешь.
– Откуда вы знаете? – потерянно спрашивает мент.
Вика улыбается:
– Какая разница – откуда? Просто знаю.
Когда шаги ментов стихают, Аня садится на пол прямо тут, в прихожей, и начинает смеяться:
– Ну ты даешь! Как ты про подругу-то ему вставила! Он теперь два гондона надевать будет! А если бы у него подруги не было? Что тогда?
– Ну, – отвечает Вика, – как ее могло не быть, если она есть? Не смеши меня, честное слово.
Девушки возвращаются на кухню, Гоша по-прежнему посапывает в кроватке.
– Черт с ним, с Мариком, – говорит Аня. – Ты вот мне лучше эту старую перечницу убери куда подальше.
– Ну знаешь, – смеется в ответ Вика, – я думаю, это ты вполне сама можешь. Нужно только сильно захотеть.
– Я ее разве что пристрелить могу, – отвечает Аня, – жалко, не из чего. А то бы я пиф-паф! – и нет старой ведьмы.
– Никакая она не ведьма, – обижается Вика. – Обычная шизофреничка, ничего особенного.
– Конечно, не ведьма, – усмехается Аня, – чтобы родиться ведьмой, надо чтобы парень зачал парня, этот второй зачал третьего, а вот девочка, зачатая третьим..! – И Аня многозначительно поднимает указательный палец.
– Тебе все шуточки, – улыбается Вика. – На самом деле ведьмой становятся по-другому. Есть несколько способов. Во-первых, можно родиться в правильной семье, в семье колдунов.
– Тех, которые от трех девок?
– Неважно. Но родиться – недостаточно. Нужно, чтобы колдун перед смертью отдал тебе свою силу.
– А колдун отдаст?
– Колдун хочет отдать свою силу, – говорит Вика. – Если не отдаст до смерти – он страшно мучается. А если его дети силу не возьмут, на них будет проклятие. И на них, и на их детях, пока эта сила в кого-нибудь снова не войдет.
– Если бы я во все это верила, – говорит Аня, – я бы за Гошиных детей испугалась. А какой другой способ?
– Другой способ – традиционный. Инициация. Тяжелые испытания. Внутреннее пробуждение.
– О, – смеется Аня, – тогда я готова. Тяжелых испытаний в моей жизни было достаточно. Постой как-нибудь две зимы на оптовом рынке.
Вика смеется. Золотой кулон подпрыгивает у нее на груди: солнце в зодиакальном круге, рыжее, как Викины волосы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?