Читать книгу "Чёрная Вода"

К гению

Книги – медленные взрывы, текущие буквами на сотни страниц, словно кровь из раны гениальности творца. Медленная мука писателя, расползающаяся взглядом по стенам собственного подъезда, усталым вздохом взбирается по ступенькам от одного этажа до следующей главы. Не крикнуть, не выстрелить звуком, не оборвать резким движением танца. Нет, только медленно течь, стекать, капать вниз по перилам, на улицу, растаптываться тысячей ног новых мыслей, слой за слоем, слой за слоем.

Тонуть в невозможности, бесконечности словосочетаний, пытающихся описать размазанные краски света, проглядывающие сквозь тени листьев, разломанные стеклом за трафаретом решётки. Сотня предложений на одно лёгкое, изящное, такое простое, полное доброй боли покачивание ветки. Обреченная погоня за ветром, которую не прекратить. Вдох. Выдох. Так много, так невероятно много фраз, отрицающих самих себя, чтобы в итоге выкроить простое мгновение тишины, совсем небольшую искру, чиркнув полушариями головы, до краёв набитой мокрым порохом памяти, змеями ничего не стоящих идей, ползущих в пальцы, текущих чернилами, извивающихся на кнопках клавиатуры, что постепенно становится жидкой, порождая впечатление, будто трогаешь свой мягкий мозг такими же мягкими руками, возбуждая нервы смыслов.

Закапываешься в какую-ту жижу, булькающую пёстрыми словечками среди монотонного потока основного текста, идёшь ко дну и вдруг резко всплываешь. Просыпаешься.

К земле

На даче лежит такой странный корень яблони, похожий на осьминога, и это невероятно удивительное зрелище. Вообще, на даче странно. Столько предметов и так беспорядочно дерзко, как в стране гномов. Цветы. Тропинка. Пруд. Сидишь на ступеньках теплицы, смотришь на косой дом, покрывшийся плющом, на подкову и иногда на небо. Кто-то так непреклонно и с особым пониманием ревёт газонокосилкой. Не забывай выключать свет и закрывать дверь. Всё просто.

Льёшь воду из шланга. Копаешь грядку. Ешь ягоды. Осенью скучнее, но с печкой.

Дорога до домика длинная и неописуемая.

К тебе

Мы с тобой пустотой богаты, свободны сквозняками, сыты печалью. Тверды как пол, на котором спим, но чуть теплее снега. Немного злее, чем солнце, задиристей дворовых собак, которых так любим, ярче дверей ночных магазинов, быстрее лунного света, глубже самого неба. Все считают нас злыми, так лучше – для них же. А на меня фонари смотрят каким-то просящим взглядом, будто им что-то надо, будто им уже давно впадлу ночью светить людям.

Пальцы вверх

Мой взгляд медленно скользит по асфальту, иногда спотыкаясь о ноги, о листья, растворяясь в лужах, ищет. Находит странные знаки. Уже так долго одно и тоже: пальцы вверх. То картинкой разломанной краски рисует он этот посыл, то показывает его на рекламе или ещё каким-то невероятным способом шлёт странный образ. Пальцы вверх. В самой глубине отчаяния приходит он, заискрив надеждой.

Я ломаю голову: к чему бы это всё? Может быть, нужно поднять большие пальцы и загадать желание? Пробовал. Большинство желаний полегло сразу, при первой встрече с надобностью их хотеть. Они улетели как дым. Самые сильные, самые глубоко засевшие и недоступные – сбылись, только расковыряв рану отчаяния вширь и вглубь. Они оказались такими же пустышками. Зачем знак тому, кто ничего не хочет толком? Зачем указатель на дороге в никуда?

Но почему-то каждый раз, когда я видел его – поднимал пальцы и не опускал по возможности долго, на удивление прохожим. Иногда даже прятал их в карманы, а иногда – наоборот: поднимал нагло и высоко, чтобы все видели. Так было и в тот понедельник, когда я, сорвавшись с дерева серого дня, медленно летел к вечеру дома. Гордо подняв пальцы, я вышел из-за угла и увидел её.

Она шла навстречу, подняв пальцы. Мы посмотрели друг на друга и так и не оторвали взгляд. Я хотел было что-то сказать или заплакать, выразить свою печаль и радость, всё, что накопилось, но она положила палец на мои губы. Она знала всё, и я знал это. Я встретил её. Свою смерть.

От себя не спрятаться

Все мои косые тропинки, сгибающие дворы линиями фигурок оригами, как прекрасную птицу свободных путей, посадили в клетку заборов. Словно кто-то, может быть я, хочет спрятаться от самого себя, от шагов в будущее с его непредсказуемостью и будоражащим сердце восхищением, неотделимым от страха. Глупые углы металлических прутьев логики говорят, куда мне идти, что делать, что думать, с каждым вдохом затягивая петлю все туже. Мои тщетные попытки разогнуть проволоку ничего не дают: на следующий день их заваривают сплавом отчаяния и лени. Одни и те же разговоры по кругу, мысли, будто старухи, шаркающие по магазинам в поисках скидок на колбасу, или вонючие консервные банки на колёсах, от которых задыхается тело моего леса, растут как плесень на чистом дереве мозга. Я пытаюсь найти виноватого, иногда по инерции, повторяя ошибки других, жалуясь на власть, на людей, на систему, которая является только лишь отражением моей собственной, внутренней системы поведения, и в итоге нахожу только себя. И мне не спрятаться. Я ставлю новый забор.

Сердце кольнуло

Сердце кольнуло. Он грустно улыбнулся. Может, сейчас? Последний вдох – и плен памяти порвётся? Он начал думать: от чего взялась улыбка и от чего грусть, что от боли, а что от возможности дышать дальше, и решил, что это совершенно неразделимо и не важно. Где-то за окном гудел трансформатор, зазывая стать электричеством. Однажды он попробовал, и свет в доме погас. Интересные мысли пробегали справа налево, но ни одна не трогала по-настоящему. Слюну было приятно глотать. Кто-то дружелюбный, но опасный, изредка выглядывал из-за занавески. За стенами никто не говорил. Он посмотрел на полоску света, льющегося из приоткрытой двери, и не торопился взяться за ручку, потому что он сам был тенью.

Он нашёл воздух замечательным и стал дышать с упоением и благодарностью. Все направления целей расползались в разные стороны, но мало чем отличались. Он подумал, что ему, в общем-то, всё равно, на каком лепестке ромашки уснуть, но выбрать всё же не мог. Топтался на жёлтом.

Посмотрел в прошлое и, сравнив с настоящим, не поверил, что оно его. Посмотрел в настоящее и тоже не поверил, но сравнить уже не мог ни с чем. В будущем как в зеркале отражалось то, что было. Прошёлся по любимым местам, полежал в траве и вновь уставился в занавеску. Ещё раз убедился, что всё, что не имеет узоров, на самом деле зрительно разнообразнее, нежели то, что пестрит формами и цветами. Посмеялся над верой в прямые линии, разлив внимание по столу.

Ночь. Холодные ноги. Всё те же образы ищут своё место и, не находя, продолжают лететь, уже без особой надежды на то, что оно есть. Большинство уже стёрлось об чьи-то мокрые руки, став обмылками снов.

Согреть ноги, укрыться, свернуться клубком и пытаться не думать о том, что сейчас лето, и о завтрашнем дне.

К эго

Я смотрю в эти до тошноты творческие лица и не чувствую ничего. Андеграунд всплыл на поверхность как дерьмо. Просветлённые клоуны учат жить, но не показывают фокусов. Целое стадо индивидуальностей у кормушки изощрённости. Хватит менять мир к лучшему, в нём и так невозможно жить из-за вашей любви. Всё это лишь подсознательный высер, нытья порывы благородно-лживые. Лучше бы всем нам держаться друг от друга подальше, взрастить потрясающий холод и при виде красоты не писать стихов, не тыкать пальцем, не пускать скупую слезу, найти в себе силы ничего не добиваться, не влюбляться, лечь, порасти мхом, зрачком не бегать за лучом, быть мёртвым, никому не известным, замечательно пустым.

К рифме

Я смотрю на один момент на фоне стены с разных ночей. Замкнутость феерична, логична, невыносима, как надуманные рамки рифмы: хо-рей-и-ху-ямб. Когда видишь, как просыпается будничный город, хочется слечь мёртвым сном холодного тротуара, сквозь лёд. Голосом бродяги послать всё, облететь эхом над водой, вернуться.

К старой кофте

Промерзали холодными трещинами мысли воды, покрываясь плёнкой льда. Рассеянный жёлтый свет играл крутящимся ручьём свою песню уходящего времени, раскидывая блики, как крохотные ножи сквозь веки. Деревья жили, но не кружились от счастья, а дремали, впившись в мир тонкими и такими длинными пальцами, что в них видна была музыка и слышна поэзия на фоне хрупкого ритма их раскачивания.

Старая серая кофта из тёплого ветра августовского вечера грела, то ли по случайности, то ли по чудесной задумке гения, этот безнадёжный ещё за миг до пробуждения день. Запахи возникали прямо перед тобой и погружали в воспоминания.

Тодэш

Не время, не место кормить змею ужаса собственной плотью. Чёрные ленты энергозависимости проходят сквозь дрёму на грани, где болтаются в цветной темноте мои страхи. Медузы парализуют меня, сворачивают шею, сминают скелет, выкручивая суставы и ломая кости. Белой пастой наутро отхаркиваю их яд. Бесконечно долгие туннели абсурда, вымощенные мнимым смыслом, уводят внутрь секунд, ретушируют логикой пробуждение, но уже так нагло и неопрятно. Тонкая линия зиждется на ветру, в надежде оборваться, но всё вьётся. Становлюсь прозрачным, расслабляюсь сквозь всё, что сжимает, остаюсь смотреть на умирание из интереса. Загадка настолько сложна и, скорее всего, неразрешима, что предстает самым прекрасным из увиденного.

Объективность

Слова, слова, слова… Ничего не значат, ничего не могут объяснить, не могут ответить, в лучшем случае могут спросить. Заведомо глупо, так как и ответ, и вопрос – просто слова. Набор букв, звуки, выпавшие из пустоты. Я слушаю их. Я слышу их. Только их. Я смотрю на узор букв и вижу только их. Я спрашиваю: что это? Но ответы, будто толковый словарь, отсылают меня только к новым словам. Я вновь слушаю, вновь смотрю и не могу понять ничего. Непонимание превращается в ручей, смывающий меня в бездну тишины, где я даже не могу задать себе вопрос о том, кто я и где я. Просто убивающая потерянность капли в этом океане заставляет меня цепляться за зыбучий песок слов, выстраивать из них новые узоры, но уже без смысла. Я строю из них корабль под флагом отчаяния и дрейфую по лиловой глади чего-то, чего мне никогда не постичь, потому что «постичь» – просто слово. А передо мной лишь эта гладь, которую я так называю потому, что иначе просто сойду с ума. Я, как теряющий память, на всё клеящий названия, что какой-то злой шутник постоянно переписывает. Я читаю водой свою руку и пью глаза книгой. Я рассуждаю о любви, уже просто не понимая, ни что такое любовь, ни что такое рассуждать, ни что такое я. Я вижу, что в действительности этого не понимает никто. Люди сидят на скамейках, которые уже давно из-под них утекли, превратившись во что-то другое, и в панике твердят себе: «скамейка, скамейка, скамейка»…

Я говорю с тобой о закате, о деревьях, о птицах… Я показываю на белое облако и спрашиваю себя: а видим ли мы один и тот же цвет? Возможно ли это узнать? Белое… облако. Слова разваливаются как хлебный мякиш.

Неудивительно, что люди так плохо понимают друг друга. Всё, что у них есть, как им кажется, это слова, которые меняют и теряют свой смысл с такой скоростью. Какое счастье… я бы сказал – любить, но не буду: кто знает, не будет ли это слово означать ненависть к моменту прочтения? Какое счастье знать, что несмотря на разногласия в словах, мы видим и чувствуем одно и тоже, какое счастье ловить этот взгляд, зацепившийся за твой, и какое счастье вовремя понять, несмотря на одни и те же яркие слова, что мы уже о разном.

Я заведомо знаю: что бы я ни произнёс, что бы ни сделал, чтобы ни изобразил, умам подвластное, оно будет истолковано сквозь призму и вывернуто так как удобно. И всё равно продолжаю, ведь в моём арсенале больше ничего нет. Я изо всех сил кричу под водой человеку напротив: вдруг услышит? Пусть хотя бы видит, что кричу. Мне кричат в ответ… но… чёрт возьми… я ничего не слышу. Лишь кричу в ответ. Затем мы оба замолкаем и всматриваемся в лица, в глаза друг другу. Улыбка, рвущаяся сквозь глубины отчаяния, – вот всё, что возвращается ко мне, отражаясь в глазах.

Мы с тобой куда-то плывём. Мы уже не помним, откуда и сколько. Мы уже не уверены, что кого-нибудь из нас или обоих не подменили. Мы плывём лишь потому, что знаем, что никогда не узнаем правды. Правда – лишь узор пузырей вокруг нас. Я лишь хочу, чтобы их узор был красив. Неважно, что кроется за ними – гнев, смех, любовь или что-нибудь ещё из миллиона слов. Кому какое дело до того, что я кричу под водой?

Я начинаю путаться, что красиво, а что нет. Я изо всех сил внимательно слежу за реакцией твоих глаз, и это сбивает меня, и, кажется, получается некрасиво. Я плюю на это и делаю то, что кажется красивым мне, но не могу отвлечься, иначе собьюсь, чтобы посмотреть и узнать, нравится ли тебе. Всё же, кажется, второй вариант лучше, хоть меня и пугает мысль, что тебя просто могло не быть рядом в момент моего танца. Я спрашиваю об этом, но, кажется, пузыри таких идиотских вопросов совсем не изящны. Мне ничего не остаётся, как продолжать и решать самому, в надежде, что наши вкусы совпали.

Я сделал открытие, от которого всё перевернулось. Оказалось, ты никуда не пропадаешь из поля моего зрения, даже когда я, увлёкшись танцем, не смотрю на тебя. Я смотрю. Ты и есть мой танец. Нет, не мой. Ты танец, который приходит ко мне. Ты и есть эта красота, которую, думал, строю я. Оказывается, я просто её замечаю. И насколько я её замечаю, настолько её больше. Выходит, ты бесконечно красива, ведь ничто не мешает мне никогда не возвращаться. Эта тайна удивительна, и я не буду спрашивать, открыла ли ты её тоже, ведь это абсурд. Стоит мне только начать танцевать, и ты будешь моим танцем, а значит – мы оба внутри этого чуда.

По непонятной причине я всё-таки возвращаюсь из бесконечного танца в место, где куча дураков орёт под водой и ничего не слышит. Может быть, чтобы узнать, вновь глупо пытаться измерить словами глубину погружения? Бесполезно. Много и мало – лишь слова. Потеря объективности – единственно возможное движение.

Поезд

Голос с потолка метрополитена удивил меня глубокой, с потрясающим подтекстом, точно отвечавшим на все мои вопросы самому себе, фразой: «Если вы упали с платформы при приближении поезда, лягте на пути и постарайтесь не шевелиться». Я сразу же отбросил в сторону мысли со всеми вариантами, выборами, сомнениями и почувствовал прилив спокойствия, приятный смех, поднимающийся из живота. Я поднял голову и незаметно кивнул, что означало «спасибо». Ведь снова что-то или кто-то играл со мной в эту потрясающую игру знаков, вёл дальше от дурацких амбиций, ясно напоминая, что я – ничего не выбирающее существо, и максимум, что я могу сделать, это не тратить силы на иллюзию выбора, а просто наслаждаться моментом до приближения поезда. К тому же поезд пока даже не виднелся, лишь гудел, давая время устроиться поудобней.

Победа без боя

В абсолютно потерянном состоянии и с умом в настроении бешеного поиска пустоты я подошёл к кассе, сжимая в руках два пакета молока. Я высматривал, не откроется ли где новая касса, что и произошло. Я успел первым, как вдруг сзади услышал голос и повернулся.

– Съеби в туман, нас первых пригласили, – с выражением усталости и незаинтересованности мне метнул пищу для огня какой-то гопник без всяких запоминающихся черт, за исключением брюк, заправленных в зимние ботинки.

С пару секунд поколебавшись, я смолчал. Но тут произошло следующее. Каким-то невероятным образом один из пакетов молока обзавёлся дыркой, и длинная смешная белая струя брызнула на руку моего собеседника. Это происшествие настолько меня удивило, что на минуту я погрузился в мысли, пока голос вновь не одёрнул меня. Брезгливо выставив руку, товарищ произнёс:

– Ты видишь, что творишь?

Я взглянул на него. У него было лицо человека, которого обидела жизнь.

– Ну извини, – сказал я и ушёл менять своё молоко.

К красоте

Я беру ручку и подношу к листу, но замираю, увидев серебряные блики и тени фиолета, что бросает она на серую пустыню. Они бесконечно прекраснее чем всё, что могут пролить чернила моего ума. Я бросаю ручку, и даже звук её падения проливается внутрь целой симфонией чувства.

Можно

Кто-то развивается, кто-то деградирует, куда-то стремится, желает, сражается с кем-то… кто-то против них, добрые против злых. Куча озабоченных чем-то фанатиков…

И посреди этого балагана я задаю свой скромный вопрос: а можно мне просто не быть?

Стихое утро

Предисловие

Тысячу раз я обещал себе, что не буду писать стихов, по крайней мере, не больше одного четверостишия. Две тысячи раз – что их никто не увидит.

Но ведь это Чёрная Вода, так что…

Безлюдность

 
Безлюдность – маска темноты —
Просит у неба честности.
Мечтает, чтобы никто не проснулся.
Открывает асфальтовые глаза
Сквозь липкий плач мокрого снега,
На восток обреченно смотрит.
 
 
Играет, пляшет,
Ритмы тишины выводит в морозном дыме труб.
Недоверчиво косится на загорающиеся окна.
Думает о судьбе своей —
Бесконечности.
 

Напился

 
Возвращаясь,
Возвращаясь,
Остываю в темноте.
Жму к груди тёплую память
И улетаю к тебе.
 
 
Твой взгляд,
Твой взгляд
Водой разлился
В весенние молодые годы.
И я, как всегда, напился
Звуков твоей свободы.
 

Воля

 
От слаженности механизма жизни захватывает дух.
Иные видят отпечатки света вечности на тёмном поле,
Где медленно потух
От сбитости работы скуки выдуманных линий стих.
На пятна тёмные все прочие смотреть решили
В мерцающем пространстве воли,
Но не их.
 

Покой

 
Город – узкий ворот,
На горле вдоха
Липким прошлым
Душит.
 
 
Никто не нарушит
Покоя зловонного тушу,
И некому
Продать душу.
 

Необязательно

 
Я наконец-то встал
Из глубины.
Устал,
Роняя пепел тишины,
Строить планы.
 
 
Мне видится дом.
Усталые стены
Объяты огнём
Электрический лампы.
Занавесок экраны.
 
 
Выдуманная фальшь,
Беспочвенная,
Двигаться дальше
Канавой сточной
Необязательно.
 

Огонь

 
Немая благодарность влезла в шкуру ночи,
Сотканную из страхов,
Обрывков фраз из фильмов
И старой тяжёлой темноты.
 
 
Дым над плиткой потоком завихрений
Внутри сердца раскручивающихся уколов.
Включенный свет, но зачем-то прикрытый шапкой.
 
 
Пули покоя сильнее собак.
Сетка дачных участков,
Клетка для опасных за знания скрыта сетчатку,
Сумерки, но не мрак.
 
 
Спасибо тёмному, молчаливому,
Напрочь смолистому времени
Протыкают обрывы мышления – тупики.
В три стороны глядят старики, хранители тайн —
Начало учителя.
 
 
Огромной шляпой неба поля расстилаются
Над моим колодцем Чёрной Воды мыслей.
На хрупкой ножке
Рассвет познаёт смерть.
 
 
Изморозь на траве краской художницы-незнакомки
Сползает болью к сердцу
И умоляет вспомнить хрупкость существа.
Оставляет зарубки на берёзе листа
О дне пришествия хаоса в мир изнутри мозга кроны,
Зовёт огонь осени.
 
 
И криком радости заглавлено открытие формы,
Оборванное сразу строгостью как робкая живая пустота.
Вся обусловленность греха
Возможностью полёта средь врастающей в траву толпы
Не обменяла тишину на стоны, сгорела, вспыхнула, ушла.
 
 
Мечтой воображения, бурлящими путями миража,
На память вечной красоте оставила
Чернил, не проронив ни капли, в дар
После себя кому-то лист пустой и ручку
Да шанс влюбиться наблюдать
За безысходным горизонтом ровности стола.
 

Боль

 
Господи, дай боли.
Грязью полнится голова.
Я и так, конечно, болен,
Но не так, как виноват.
 
 
Немного боли, немного сладкой боли,
Чтоб утих весь шум,
Что-то просится на волю,
Черви-мысли ползут в ум.
 
 
Утра буднего усталость,
Тихий скрежет пустоты,
Не понять такую радость,
Не потрогать красоты.
 
 
Жмёт внутри, болит и крутит
Детской памяти узор,
Как на волнах, смотри,
Качает лист и мутит,
Будто голову осенний мухомор.
 
 
Расходятся мирами на воде круги,
Открыты двери рая,
А я прошу немного боли лишь.
Боль вылечит,
Я знаю.
 
 
От заблуждения  о счастье,
От суеты скучающих зрачков.
Вся боль изящной волчьей пастью
Сорвет надежд бетонно-мертвенный покров.
 
 
Боль вылечит от завтра
И всё поставит на места,
И будет тот от боли счастлив,
Кто боль от счастья испытал.
 

Живая тень

 
Рассеялся туман сомнений.
Сегодня.
Никогда раньше
Не было небо таким красивым
И сильным.
 
 
До воли мыслей моих достало
Щупалец струями дождевыми,
Кругами радужными,
Грома раскатами.
 
 
Волнением огня электрического
Душа радовалась.
Я трепетал.
Выпады детской агрессии,
Стратегии
Вспоминал.
 
 
Поля пустые, небеса голубые,
Радостный тёплый день…
И смерти холода толкающее в бездну ощущение…
Живая тень.
 

Клубок

 
Распускался,
Катился,
Оставлял тонкий след.
В следах путался,
Бежал от спиц,
Играл с котом.
 
 
Пересекался с другими,
Распускались вместе,
Сплетались в узоры
Для шитья не пригодные.
Связывались
В красивый крылатый шарф.
 

Рваные тени

 
Небо – чёрная конница —
Телеги туч тянет
По слякоти бессонницы.
Бутон луны вянет
У небесной околицы.
 
 
Деревья – птичьи головы —
Блики с асфальта клюют,
Их тени фонарями порваны,
Оранжевой крови уют.