Текст книги "Власовцев в плен не брать"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlasovcev-v-plen-ne-brat-151573.jpg)
Автор книги: Сергей Михеенков
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Раненых они стащили в ход сообщения. Наполовину заваленная землёй и различным окопным хламом, который обычно накапливается в обороне, траншея по-прежнему продолжала выполнять свою функцию.
– Фоминых! Терентьев! Рыкун! Приготовиться! – крикнул Турчин. – Вперёд!
Пулемёт вырвал из их толпы ещё нескольких и замолчал. И тотчас из воронки, к которой они бежали, наклонив штыки, выскочили несколько немцев и кинулись навстречу.
– А-а-а! – закричал Фоминых, обгоняя Турчина.
Турчин успел ухватить взглядом лихорадочно прыгающих глаз, как Фоминых ловко, одним коротким щелчком, отбил удар немца и вогнал ему в грудь штык. Над головой Турчина свистнула, ребром разрезая воздух, сапёрная лопата. Кто-то из немцев метнул её, прицеливаясь, видимо, именно в него. Он отшатнулся в сторону, пропустил мимо плоский штык и ударил с разворота затыльником приклада. Попал точно под обрез каски и почувствовал, как хрустнуло под прикладом живое, податливое. В следующее мгновение его сбили с ног. Он даже не понял, кто, свои или чужие. Началась свалка, в которой каждый рвал своего врага…
Глава пятая
Штрафной батальон уже ревел глотками и недружно палил из винтовок где-то в конце второй линии, а гвардейская рота старшего лейтенанта Воронцова всё ещё лежала перед дотом.
Воронцов молча слушал, как танкист материл свои экипажи за неточную и неуверенную стрельбу.
– Хватит, Кравченко, – сказал он танкисту. – Я посылаю своих. Поддержи тремя-четырьмя осколочными и переноси огонь на дот. Только не побей мне ребят.
– Ты что? Охренел! Думаешь, мои совсем стрелять не умеют? – обиделся танкист.
Год назад Воронцов взял бы с собой троих-четверых из самых надёжных, побольше гранат и полез бы к той злополучной самоходке сам. Но теперь были другие обстоятельства, и на смерть надо посылать кого-то другого. Все они ходили под пулями. Но ползти к самоходке, чтобы забросать её гранатами и, если не поджечь, то хотя бы заставить ворохнуться, вылезти из укрытия для смены позиции, – эту работу должен выполнить сверх той меры, которая отпущена на всех поровну. Во всяком случае, так казалось каждому из бойцов старшего лейтенанта Воронцова. Кого послать? Кто дойдёт? Потому что, если первая группа не дойдёт, то вторая зароется носом в землю в десяти шагах от исходных и ничем её уже не поднимешь. Солдат под пулями с землёй расстаётся тяжело. Идти туда, в пекло, когда вся рота окапывается, – это не для всякого.
Командир второго взвода старшина Численко знал, о чём сейчас думает ротный. Тем более что самоходка обнаружилась по фронту именно его взвода. Он отвернулся, уже чувствуя, что Воронцов сейчас повернётся и некоторое время будет молча смотреть ему в глаза.
– Иван! – окликнул его Воронцов по имени.
Нетрудно было догадаться, что это означало. Сердце старшины вздрогнуло и защемило мгновенной болью, как будто сердечные клапаны начали закачивать слишком горячую кровь.
– Понял… – ответил Численко, перехватил автомат за ремень и, низко припадая к земле, побежал к цепочке окопов второго взвода.
– Ну, мазута, лучших ребят на смерть посылаю, – сказал Воронцов танкисту. – Сейчас они выгонят её из кустов. Так что прикажи своим башнёрам смотреть в оба.
– Мы своё дело сделаем, – ответил лейтенант Кравченко.
– Вам деваться некуда. Если вы её прошлёпаете, и она уползёт…
Вместе с комьями глины Численко обвалился в просторную воронку, посмотрел на Лучникова, сидевшего на краю возле пулемёта, и сказал:
– Все трое – со мной. Взять по две противотанковых гранаты. Лишнее оставить. Задача следующая…
Все трое – это Лучников, Колобаев и Сороковетов.
– Штрафники, называется, – ворчал, с тоской оглядывая надёжную воронку Сороковетов. С минуты на минуту её предстояло покинуть и ползти по открытому пространству, которое хорошо просматривалось и простреливалось из дота с высотки. – Оставили… Подчищай за ними… Будь я маршалом…
– Замолкни, по ветру не каркай. Взрыватели не забудь, как в прошлый раз. – Лучников уже сидел на краю воронки и дозаряжал диск ППШ.
– А что я такого сказал? – стиснул зубы Сороковетов. – Мы когда в штрафной…
– Всё, хватит, пошли, – прервал спор бойцов взводный и, поправив за плечами сидор с боеприпасами, первым полез через бровку воронки.
В кустарнике, откуда несколько минут назад полыхала огнём самоходка, стояла бурая пыль, поднятая фугасными снарядами. Танкисты отстрелялись хорошо, кучно. Теперь предстояло проверить, насколько точно. Если их там встретит огнём пехота, то придётся или отходить назад, или окапываться прямо там, где застигнет стрельба. А уж оттуда под прикрытием пулемётов перебираться или правее, или левее, смотря по обстоятельствам. Или возвращаться назад. И не смотреть в глаза ротному. Тот посылать больше никого не станет, полезет сам. Уж его-то характер Численко знал хорошо…
Танковые снаряды теперь рвались вокруг дота. Вот мазилы, злился Сидор Сороковетов, наблюдая за работой танкистов. Если бы миномёт стрелял настильно, я бы давно им все амбразуры расквасил. Вслух об этом Сороковетов говорить не стал. Нервы у всех и так на пределе.
Они благополучно миновали взлобок давно не паханного поля и, обнаружив межу, поползли по ней. Межа неглубокая. Наверняка вещмешки и затылки видны. И если пулемётчик их сейчас засечёт, то достаточно будет одной очереди. Но они продолжали проталкиваться по той спасительной меже всё дальше и дальше, а пулемёт стрелял по другим целям.
Кустарник впереди горел. Огонь с треском охватывал можжевеловые кусты и мгновенно поглощал их. Неужели самоходка не ушла из такого пекла? Численко лёг на спину, чтобы отдышаться и осмотреться. И в это время среди огня и дыма сверкнул жгут горизонтального пламени… Не ушла. Караулит танки. Ждёт, подлая, когда экипажи потеряют терпение и начнут выводить машины из лощины. Позиция у неё словно для того и подобрана.
Межа была пропахана вдоль кустарника. Скорее всего, до войны это был не кустарник, а перелесок. Немцы, устраивая оборону, перелесок свели, но деревья убрать не успели. Вот они теперь и полыхают.
В самом начале боя самоходка, видимо, поспешила или её наводчик оказался не очень опытным стрелком – первыми снарядами промахнулся. И танки, обнаружив внезапную опасность, успели унырнуть в лощину. Если бы самоходка прихватила «тридцатьчетвёрки» на открытой местности, все три машины уже горели бы. Численко не раз наблюдал такие поединки. Теперь немцы не хотели уходить без трофея. А «тридцатьчетвёрки» из лощины не показывались. Только иногда над склоном балки мелькали их антенны и откинутые люки. Но прицельно расстрелять дот они тоже не могли. Для точной стрельбы необходимо подняться выше, чтобы выглянуть через гривку. А это означало высунуться под огонь противотанковой пушки калибра «восемь-восемь».
Снова полыхнуло из облака дыма и пыли горизонтальным и быстрым, как молния, пламенем. И там, куда ушла трасса, тут же вспыхнуло, настежь распахивая беззащитную броню. «Тридцатьчетвёрка» горела ярко, словно облитая соляркой.
– Лабешка танкистам… Из такого костра не выскакивают. – Голос Колобаева был мрачным, опавшим.
– Иван, – окликнул взводного Лучников, – может, теперь она уйдёт?
Численко втайне надеялся именно на это. Свой поединок самоходка уже выиграла, можно теперь и отойти, сменить позицию на более безопасную.
– Чёрт с ней, пусть уходит, – согласился Численко. – Три минуты отдыха.
Трудно, трудно было преодолевать свой характер.
Но молния снова сверкнула в облаках дыма и смрада. Нет, похоже, немецкие артиллеристы тоже получили приказ драться здесь, на этом рубеже, и до последнего.
Численко оглянулся. Три пары глаз с надеждой смотрели на него. Самоходка не уходила. Через несколько минут она подожжёт ещё один танк. А потом ещё. Дот не даст подняться взводам. И они застрянут перед этой высоткой, как маршевые.
– Что, герои?.. – И он оскалил рот, пугая бойцов своей решительной усмешкой.
Они поползли дальше. Вскоре облако дыма и пыли накрыло их. И Численко привстал и сказал:
– Теперь быстро!
Они сделали несколько перебежек, держа левее и заходя самоходке в тыл. Похоже, охранение разбежалось. Или перебито. Танкисты поработали основательно. Впереди показались окопы. Теперь надо было ползти. На всякий случай. Окопы оказались пустыми. Убитые были сложены в пулемётной ячейке и прикрыты плащ-палатками.
– Закопать не успели, – задёргивая угол треугольной плащ-палатки, сказал Колобаев. – А так всё культурно.
Самоходка стреляла где-то совсем близко. Они пошли по отсечному ходу сообщения, и вскоре услышали немецкую речь. Значит, это либо открытая самоходка, либо всё же зенитка.
Дальше по ходу сообщения идти было опасно. Они остановились. Прислушались. Нет, вести группу дальше по отсечной траншее, которая выходила прямо к позиции немецких артиллеристов, Численко остерегался. Они вылезли из траншеи и поползли мимо горящих кустов, по горячей золе, оставленной палом, проползали под обугленными стволами поваленных деревьев. Всё, дальше – броском. Сквозь разводы дыма и пыли они увидели длинный ствол с коническим набалдашником и горбатый скошенный щит. За щитом возились раздетые до пояса артиллеристы. Наблюдатель сидел на отвале и смотрел в бинокль. Время от времени он что-то выкрикивал расчёту. Самоходка была до верхних катков врыта в землю. Весь кустарник впереди был подчищен. Местность просматривалась превосходно. «Тридцатьчетвёрка» горела на выезде из овражка на пологом склоне. Зачем она туда выскочила? Хотела достать точным выстрелом дот?
Численко перевернулся на спину, освободился от лямок вещмешка, достал фляжку и долго пил. Затем сунул её обратно на дно мешка и начал вытаскивать части противотанковых гранат и снаряжать их. Все делали то же, что и он. Никто ни о чём не спрашивал. Ждали только дальнейшей команды.
– Броском – парами, – прошептал Численко. В горле першило, и он с трудом сдерживал кашель.
Численко перекинул через голову автоматный ремень. Лёг на живот и подобрал к животу ноги. Сказал:
– Первая пара – я и Лучников.
– Почему – я?! – встрепенулся Лучников.
Численко посмотрел на Лучникова и сказал:
– Потому что – ты.
До самоходки было метров тридцать, не больше. Пробежать эти тридцать метром можно за несколько секунд. Еще пару секунд – на бросок гранаты. Но артиллеристы, наблюдавшие за отходом или гибелью боевого охранения, конечно же выставили охрану. Пулемётный расчёт или автоматчика. Возможно, первая пара увидит его, как только подбежит ближе. Разведка боем – самая бездарная разведка. Но когда нет времени и других вариантов, остаётся только она. Численко повернулся к Лучникову и сказал:
– Бери одну гранату. Вторую оставь здесь. Я беру две, одну противопехотную. Брошу её издали. Граната фрицевская, с долгим замедлением. Будь к этому готов.
Немцы заряжали пушку с земли. Рубка, смещённая к корме шасси, позволяла это делать без труда. Значит, там у них складированы снаряды, догадался Численко и вытащил из мешка противопехотную трофейную «толкушку». Её он забросит издали. Если попадёт точно в окоп, то осколки пролетят мимо, и им с Лучниковым можно будет без помех бросать противотанковые. Отвинчивая колпачок на деревянной ручке немецкой гранаты, Численко заметил, как дрожат руки его напарника. В какое-то мгновение подумал: а может, лучше взять с собой Колобаева? Колобаев надёжней. Но приказ свой отменять не стал: пусть бежит Лучников. Пусть преодолевает свои страхи он, чёртов трофейщик.
Месяц назад, когда они ходили через линию фронта в Чернавичскую пущу, Лучников уже показал изнанку своей шкуры. Численко догадывался, что Колобаев просто выгородил его, не сказал правды. А правда состояла в том, что Лучников бросил своего напарника. К счастью всё обошлось. Потом, заглаживая вину, Лучников несколько километров тащил раненого Колобаева. Но всей правды, что же там в действительности произошло между ними, когда Численко оставил их двоих в заслоне, никто так и не узнал. Слабохарактерный Колобаев, довольный уже тем, что выжил, молчал. Лучников тоже. Но Численко замечал и другое: Колобаев испытывал к Лучникову то ли благодарность за то, что тот тащил его на себе через линию фронта, то ли остатки страха, с которыми никак не мог расстаться. И странные свои чувства выражал тем, что всегда был готов удружить то щедрой щепотью табака из своего кисета, то глотком водки из своей пайки, то ещё какой-нибудь мелкой услугой. Лучников же это принимал как должное и порою наглел…
Численко отвёл взгляд от дрожащих рук своего напарника. Вот теперь-то он выпихнет его из-за спины товарища. Или Лучников переломит себя, или ужас возможной смерти окончательно подавит его, растворит в окопных нечистотах.
– Ничего, Лучник, – оскалился взводный, глядя тому прямо в переносицу, как смотрят перед дракой, – всё сейчас будет хорошо. Я тебе помогу. Ждём выстрела пушки и сразу – вперёд. Просто думай, что я – с тобой.
– Понял, – кивнул Лучников.
Удар выстрела немецкой пушки был таким мощным, что у Численко стукнули зубы. Он тут же вскочил и побежал к брустверу, за которым копошились раздетые до пояса немцы. Лучников, ёкая всеми своими внутренностями, гремел сапогами рядом. Но когда старшина бросил штоковую гранату и она, кувыркаясь, улетела вперёд и исчезла за бруствером, устланным маскировочной сеткой, он вдруг понял, что бежит один. Оглядываться назад было уже некогда. Пулемётчик, сидевший в одиночном окопчике позади самоходки, увидел его слишком поздно.
Немец перекинул пулемёт навстречу Численко, но выстрелить не успел. Секунды замедлителя истекли, и граната рванула в окопе с такой силой, что Численко сбило с ног и отбросило в сторону на несколько метров. Он подождал, пока опадут осколки, вскочил на ноги и начал искать противотанковую гранату. Он выронил её во время падения. Граната лежала в двух шагах от него, в обугленной траве. Он подобрал её и побрёл назад. Подошёл к Лучникову. Тот поднял голову.
– А ты, Лучник, оказывается, храбрый парень, – сказал он.
Лицо Лучникова исказилось наглой ухмылкой.
– Ты просто герой… И заслуживаешь высокой награды. – И старшина ударил его носком сапога в живот, потом ещё и ещё, и бил до тех пор, пока не подбежали Колобаев и Сороковетов и не оттащили его в сторону. Они повалили взводного на обгорелую землю и долго не могли разжать пальцы, чтобы забрать ставшую уже ненужной противотанковую гранату.
Глава шестая
Радовскому было приказано поднять свою боевую группу по тревоге и на грузовиках следовать в заданный квадрат. Дальнейшие распоряжения – на месте.
Канонада гуляла по всему фронту в каких-нибудь трёх – пяти километрах от казарм абвер-группы. Вскоре стало известно, что Советы прорвали фронт левее Малых Василей, по гатям переправили танки и тяжёлую технику и теперь развивают наступление вглубь и одновременно расширяют прорыв, стремительно свёртывая фланги немецкой обороны.
Время пришло – русская река вскрылась и неуправляемо пошла из берегов. Немцы так и не постигли закономерностей здешней природы…
Радовский горько усмехнулся своему невесёлому сравнению. «Лишь одно бы принял я не споря – тихий, тихий золотой покой…»[4]4
Здесь и далее Радовский цитирует стихи Н. Гумилёва.
[Закрыть]
«Чёрный туман», похоже, снова бросали против партизан. Накануне Радовский упаковал свои вещи. Он умел анализировать разведданные, которые добывала и его агентура, оставленная на той стороне фронта, и регулярно засылаемые на ту сторону разведывательно-диверсионные группы. Советы накопили огромные силы, сосредоточили их в ближнем тылу и вот-вот обрушатся на боевые порядки группы армий «Центр». Особенно мощные группировки стоят против 9-й и 4-й полевых армий вермахта.
Он хотел отправить свой небольшой багаж Вадиму Зимину, в тыл. Вадим смог бы сохранить его вещи или правильно распорядиться ими. Но машину, которую он вчера отправил на станцию, вернули с полпути: все дороги оказались перекрыты, посты пропускали только транспорт, двигавшийся по приказу штаба 9-й армии.
И вот большевики атаковали по всему фронту. Сразу же добились успеха – глубоко вклинились в немецкую оборону на довольно широком участке. И это вклинение произошло именно здесь. Если придётся отходить, то – несколько переходов, и они окажутся не где-нибудь, в Августовских лесах.
Какой сюрприз судьбы! «После стольких лет я пришёл назад…»
Жизнь слишком иронична, чтобы воспринимать её всерьёз. Такое внезапное открытие сделал для себя Радовский. Вместе с открытием он с неким злорадством по поводу обстоятельств и своей микроскопической роли в этих обстоятельствах почувствовал, что это утешает. Во всяком случае, пока он жив, не ранен и не брошен на произвол судьбы отступающими войсками. Пока командует своей Боевой группой и имеет возможность хоть как-то договориться со своей Le Sort[5]5
Le Sort (франц.) – судьба, рок.
[Закрыть].
Абвер-группу Радовского в полном составе доставили на аэродром. Была даже короткая нелепая радость – отправляют в тыл! С этой вестью к Радовскому прибежал поручик Гаев. Но радость погасла, как сигнальная ракета, и от неё остался только смутный след копоти.
– Чему вы радуетесь, поручик? – сказал Радовский. – За Августовским лесом родина кончается. Что вы там мечтаете найти? – И подумал, не решаясь поручику сказать вслух: «Искать увянувшие розы и слушать мёртвых соловьёв…» Да, тут же внутренне усмехнулся, о «мёртвых соловьях» – это как раз для поручика… Чтобы долго думал.
Как он и ожидал, приказ оказался менее романтичным: обеспечить охрану аэродрома со стороны лесного массива. Лесной массив – это Чернавичская пуща.
Он собрал командиров взводов и, развернув прямо на земле карту, поставил задачу.
– Охрану аэродрома осуществляет рота из бригады НБК[6]6
Народная бригада Каминского была создана из частей Русской освободительной народной армии (РОНА) в марте 1944 года.
[Закрыть], – пояснил он своим поручикам. – Несколько рот СС подчинены тоже ему. Господин Каминский контролирует также военный городок. Он расположен вот здесь. Отсюда он не виден. На территорию, охраняемую его людьми, предпочтительно не вступать. Наше дело обеспечить безопасность на дорогах. Первый взвод – вот эта дорога. Второй взвод – этот участок. Третий – большак в сторону Чернавичей. Дозоры выставить на опушках и тропах. Через час требую доложить. До полудня взводу связи обеспечить телефонные нитки со всеми НП, а пока – связь посыльными. Всё. Исполнять.
Отдав распоряжения, Радовский поехал на аэродром.
Рота каминцев занимала казарму рядом с КПП. Недавно отремонтированное, добротное помещение. Стены и пол ещё пахли краской. В отличие от полевых условий боевой группы «Чёрный туман» условия размещения каминцев выглядели просто великолепными. Дежурный, встретивший Радовского на КПП, повёл его к командиру роты. Когда они подходили к казарме, по плацу рубил шаг взвод эсэсовцев. Что-то здесь происходило. Заниматься строевой подготовкой в момент, когда советские войска прорвали фронт, выглядело занятием по меньшей мере странным. Радовский внимательно наблюдал за прохождением взвода. Он догадался, что это русские. Но когда шедший вдоль кромки плаца унтерштурмфюрер[7]7
Унтерштурмфюрер СС – соответствовал лейтенанту вермахта и лейтенанту же РККА.
[Закрыть] подал команду: «Запе-евай!», и когда взвод грянул по-русски: «Не быть нам рабами!» Радовский замедлил шаг и остановился.
Унтерштурмфюрер на появление неизвестного майора вермахта, казалось, никак не отреагировал, и взвод прогромыхал мимо. Но минуту спустя он крикнул:
– Ермилов! Командуйте!
– Лейтенант Городня! – представился подошедший, щёлкнув начищенными каблуками. – Чему обязан господину майору?
Взвод возвращался, горланя:
Кто верит, кто смеет, в ком кровь пламенеет,
Кто гнёт и позор не забыл,
Те спаяны вместе великою местью
За пепел родимых могил.
Мы горем платили за то, что любили,
За муки отцов и детей.
Мы им не простили, позор не забыли
Страданьем задушенных дней.
Радовский слушал слова песни и вдруг ощутил в себе нечто, что мешало ему поверить в искренность и душевную глубину этих слов. Ну, полно, полно, пытался он успокоить себя, ведь это не молитва, а всего лишь походная песня солдат. Одновременно он подумал о том, что унтерштурмфюрер каким-то образом безошибочно угадал в нём русского. Каким образом? Они что, где-то уже встречались? Конечно, конечно. Где-нибудь наверняка встречались. Во время какой-нибудь очередной антипартизанской операции в лесу. Радовский скользнул взглядом по лицу офицера – нет, ничего, что могло бы выплыть из памяти. И спросил, указав перчатками на нашивки:
– А почему лейтененант?
– Ах да, чёрт возьми. К этому надо ещё привыкнуть.
Народная бригада Каминского в дивизию ваффен СС была реорганизована совсем недавно. Ей присвоили общевойсковой номер – 29-я гренадерская дивизия СС «РОНА» или 1-я Русская. Командовал ею бывший обер-бургомистр Локотского округа, а теперь бригадефюрер СС Каминский.
– Вы, как я понимаю, командир боевой группы, которая должна стоять по периметру аэродрома и закрывать нас со стороны пущи?
– Да.
– Я очень рад, что нам придётся служить вместе, господин майор. Как ваше плечо?
Значит, где-то всё же встречались.
– Вам известна обстановка на фронте? – спросил Радовский.
– Разумеется. Вы имеете в виду строевые занятия? Конечно, сейчас не время. Но пусть лучше маршируют, чем пьянствуют.
В боевой группе Радовского пока этой проблемы не существовало. Вернее, проблема была: пил сам Радовский…
Они увязали порядок совместных действий, пометили на картах необходимое и обсудили несколько вариантов действий на случай чрезвычайных обстоятельств.
– Самолёты улетели час назад, – пояснил унтерштурмфюрер Городня. – Никто пока не возвращался. Ни истребители, ни пикировщики. Остались два транспортника.
– Для того чтобы эвакуировать отсюда последних немцев? – Радовский внимательно посмотрел на Городню.
Городне было лет двадцать пять. Ростом немного выше среднего. Худощавый, жилистый. Узкое лицо городского жителя с наследственностью интеллигента во втором или третьем поколении. Должно быть, из учителей. Но руки рабочие, в трещинах сухих мозолей. На рукаве нашивка – тёмно-зелёный щиток с чёрным кантом опушки, в центре щитка на белом фоне чёрный крест, напоминающий силуэт Георгиевского креста. В петлицах руны СС и серебристый мальтийский крест со скрещенными мечами. Первая Русская дивизия СС. Форма на унтерштурмфюрере старенькая, застиранная и кое-где уже подштопанная, но сидит ладно, как на выходце из Баварии или Вюртемберга. В глазах ледок и ожидание. Ждут, они тут все ждут, подумал Радовский с каким-то необъяснимым злорадством. Всё летит к чёрту, так уж и поскорее бы. А эти чего ждут? Когда их вышвырнут из России? Под занавес Гитлер переодел их в форму СС. На бывшие в употреблении и трижды заштопанные мундиры разрешил нашить руны. Ещё одно подтверждение тому, что дела совсем плохи. Неужели и эти верят в новое оружие Гитлера?
Радовскому вдруг показалось, что он спрашивает больше себя, чем кого бы то ни было. Он поморщился, как перед похмельем, и пожалел только об одном: жаль, что теперь, видимо, никогда уже не удастся поохотиться на родине. О жене и сыне он даже не подумал. Он запрещал себе думать о них. Это расслабляло волю, разжижало внутренний стержень, который пока ещё держал.
– Как вы думаете, Советы прорвутся? – издалека спросил Радовский. Прежде чем напиться, хотелось поговорить с этим осторожным каминцем из новоиспечённой Русской дивизии ваффен СС. А вдруг подходящий компаньон?
– Они уже прорвались, – неожиданно ответил Городня.
– И что будет?
– Что будет… – тот усмехнулся. – Вы давно на фронте?
– Давно. – Радовский попытался ответить неопределённостью.
– Мы тут все давно. Но с какого времени конкретно? С сорок второго? С сорок третьего?
– С сорок первого.
– Ну, так и спрашивать незачем.
– Действительно. Но я вас хотел спросить о другом. Вы как собираетесь драпать, когда нас здесь прищучат большевики? У нас грузовики с полными баками. А вы? В лес? В пущу? А вдруг там партизаны?
Унтерштурмфюрер молчал. Взгляд его и без того настороженных глаз, как показалось Радовскому, изменился. Теперь он смотрел куда-то мимо. Словно на допросе.
Нет, подумал Радовский, с этим не выпьешь и не поговоришь по душам. Слишком напряжён. Слишком верит в то, что господин Каминский вкупе с господином Гиммлером и при покровительстве господина Гитлера ещё повернут судьбу войны в пользу добровольцев из 1-й Русской дивизии ваффен СС.
– Для вас места в транспортниках не хватит.
– От «тридцатьчетвёрок» и вам далеко не уйти. – И унтерштурмфюрер холодно улыбнулся. – По шоссе у них очень быстрый ход. Имейте это в виду, господин майор.
А лейтенант-то ничего себе. Палец в рот не клади. Такие и в деле за берёзку не прячутся. Видимо, всё-таки стоит предложить ему составить компанию за бутылочкой «Леро» 1930 года. Надоело пить одному.
Пуститься в неосмотрительную дискуссию на чужой территории с чужими Радовский мог только хорошенько выпив и хотя бы немного узнав своего собеседника. Унтерштурмфюрер Городня оставался загадкой. Э, подумал Радовский разочарованно, да плюнуть и уйти. Посмотреть, как устроились взводы, и накрыть в палатке стол, позвать Гаева. Вот это компания. Но унтерштурмфюрер чем-то незримо притягивал. Что-то от него Радовский хотел услышать. Возможно, что-то из того, что легко бы ему растолковал после третьей-четвёртой рюмки Вадим Зимин. Но где он, его старый боевой товарищ и единственный друг?
– Так о чём вы хотели меня спросить, господин майор?
– Как вы думаете, лейтенант, как нас будут вешать? За шею? Или за ноги?
– А как бы вы хотели, господин майор?
– Моих пожеланий они не учтут, – усмехнулся Радовский и, приложив два пальца к козырьку, повернулся и пошёл из казармы вон.
Канонада рычала, казалось, совсем близко, за лесом. Уже можно было различить отдельные удары разрывов снарядов крупного калибра и тяжелый металлический вой установок залпового огня. Завывание «катюш» – верный признак крупного наступления Советов. Они накопили много боеприпасов и сейчас их не жалеют.
На контрольно-пропускном пункте Радовский оглянулся на аэродром. Немцы перетаскивали к транспортным самолётам какие-то контейнеры и торопливо загружали их на борт. Трое солдат снимали антенну. Возле здания казармы, стоявшего в глубине построек, жгли какие-то бумаги. Солдаты передвигались бегом. И только взвод русских эсэсовцев рубил шаг в прежнем ритме, будто наслаждаясь своей бессмысленной безмятежностью.
В сплочённых колоннах идут легионы
На бой, на великую месть…
Какая месть, думал Радовский. Он пытался всмотреться в весь этот абсурд и уже не надеялся отыскать в нём черты хоть какого-то организованного смысла.
Когда он захлопнул дверцу полуторки, на аэродроме заработали моторы последних самолётов.
Во второй половине дня до роты солдат в гимнастёрках цвета хаки при поддержке двух танков Т-34 и самоходного орудия среднего калибра атаковали посты аэродромной охраны.
Радовский, наблюдая в бинокль за маневром атакующих, послал на аэродром связного с запиской, в которой предлагал унтерштурмфюреру Городне отойти вместе с ними. Но связной не вернулся. Ответа не последовало. Ответ он увидел спустя несколько минут, когда его взводы уже заканчивали погрузку на машины: русские эсэсовцы приняли бой. Как это было смело и глупо! Впрочем, их командир был прав: «За всё теперь настало время мести…»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?