Текст книги "Власовцев в плен не брать"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vlasovcev-v-plen-ne-brat-151573.jpg)
Автор книги: Сергей Михеенков
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава седьмая
«Тридцатьчетвёрка», подожженная восьмидесятивосьмимиллиметровым снарядом самоходки, горела ярко, как стог сена, в который попала молния. Из всего экипажа спаслись только двое. Их перевязывала старшина Веретеницына, а они, отталкивая её руки и размазывая по лицу слёзы и копоть, вскакивали на четвереньки и выглядывали через бруствер наспех отрытого окопчика на склон, где пылала боевая машина вместе с их товарищами. Снаряд угодил в башню рядом с орудийной маской, проломил броню, и все, кто находился в башне, погибли мгновенно. Рвались боеприпасы, и танк, расседаясь и теряя форму, всё сильнее и основательнее врастал в землю. Горела трава вокруг траков, горела земля. Да и сами траки, казалось, горели, деформированные то ли от внутренних взрывов, то ли от раскалённого воздуха.
Когда рвануло левее высотки, откуда вела огонь самоходка, оставшиеся «тридцатьчетвёрки» выскочили из лощины и начали обходить дот с флангов. Они стреляли с коротких остановок, продолжая двигаться к траншее. Дот потонул в клубах разрывов фугасных снарядов. Пулемёты, выкашивавшие до этой минуты всё обозримое пространство перед собой, замолчали.
Воронцов поднял роту и сам пошёл в цепи. Он вёл второй взвод, оставшийся без старшины Численко. Что с Численко и бойцами, которые ушли вместе с ним, он ещё не знал.
Подойти к доту было невозможно. Танки продолжали долбить его с флангов, пока совсем не срыли с гребня высотки последние куски бетона. Затем перевалили на западный склон, разогнали там остатки немецкой пехоты и остановились. Люки «тридцатьчетвёрок» открылись. Перед ними горела самоходка, подбитая пехотинцами.
– Разворачивай, лейтенант, свои коробочки фронтом вон на тот лесок, – указал Воронцов лейтенанту Кравченко на куртинку берёз в километре от первой линии.
Там шёл стрелковый бой – штрафники добивали немецкую пехоту или немцы добивали штрафников. Пока было непонятно.
– Так нас пожгут, как два пальца… – ответил танкист. – Видел, что с моими ребятами? И хоронить нечего…
Лейтенант отхлебнул из фляжки, пошевелил бледными одеревеневшими губами и сказал:
– Вот что, ротный, я одним танком продефилирую вон до туда и назад. Другой поставлю в засаде. А артиллеристы пускай покараулят, не высовываются. Если у них там что-нибудь есть кроме пулемётов, они тут же откроются.
Воронцов приказал свернуть цепи и к следующей линии окопов двигаться повзводно, тремя колоннами, а за две сотни метров до первой траншеи снова развернуться в цепь. Танки приняли на броню часть бойцов и пошли вперёд. Две дивизионных пушки ЗИС-3 артиллеристы катили следом. Им помогал третий взвод.
Пока они прошли только первую линию траншей. Впереди вторая. Там идёт бой. За второй – третья. Что за третьей, неизвестно…
Майор Лавренов уже несколько раз запрашивал по рации, есть ли прорыв. Не терпится отрапортовать в штаб дивизии о том, что его гвардейский полк и так далее…
Прорыв… Сколько ещё своих бойцов он, командир Восьмой роты, положит перед этими траншеями? Сколько раз ещё придётся посылать вперёд взводных и тех, кто конечно же выполнит приказ? Сколько искалеченных людей отправит он в тыл?
Воронцов иногда останавливался и смотрел в бинокль. Штрафники неровными рваными волнами захлестнули первую траншею второй линии, местами перевалили через неё и полезли в глубину. На некоторых участках, видимо, перед пулемётами, которые не смогла подавить артиллерия, виднелись выгоревшие до песчаного цвета бугорки убитых. Словно они здесь лежали с начала лета, и дожди обмыли их не раз, солнце не раз сушило, а ветра выветривали и изнашивали и без того ветхие солдатские гимнастёрки. Штрафной батальон густо засевал своё поле. Глядя на эти белёсые холмики, Воронцов невольно думал о том, что, если бы не повезло со штрафным батальоном, лежать бы сейчас на тех горочках и спусках его взводам.
Прорыв…
Чем дальше продвигались они в глубину немецкой обороны, тем реже Воронцов видел раненых. Зато трупы убитых штрафников лежали там и тут. Иногда бойцы наклонялись и бережно переворачивали то одного, то другого. Но сержанты кричали:
– Не отставать! Держи дистанцию! Подтянись!
И бойцы оставляли их, может, ещё живых, судьбе. Воронцов вспомнил, как сам пил из той же чаши. Никто его тогда не жалел. И незачем ему теперь сокрушать сомнениями свою душу. Надо было думать о том, как правильно провести наступление в своём секторе. Как сохранить людей и танки. По количеству убитых штрафников и немцев, лежавших в полуразрушенных ходах сообщения и среди воронок второй линии, он понял, что ресурс штрафного батальона скоро иссякнет. И тогда поле перед немецкими пулемётами придётся устилать Третьему гвардейскому батальону, и Восьмой роте, возможно, в первую очередь. Штрафбат наступает без всякого усиления. По пустым гранатным ящикам, валявшимся поверх тел искромсанных штыками немцев можно было сделать вывод, что гранаты у них давно закончились и штрафники охотятся за трофейными. Всё это было знакомо.
Воронцов связался по рации с командиром танкового взвода. Решили так: посадить на танки десант и помочь штрафникам на третьей линии. Орудия тоже поставили на передки, подогнали конные запряжки и что есть мочи погнали вперёд. Пока немцы не совсем опомнились от артподготовки и налёта штурмовиков, пока не откопали пулемёты, надо выбить их из последней линии окопов.
Пока не взломана третья линия, прорыва нет.
Косяк штурмовиков снова пронёсся над головами. Скользнул над немецкой траншеей и повернул вправо. Воронцов вспомнил карту и понял, что эскадрилья ушла к немецкому аэродрому. Видимо, разгружались там. Бойцы с опаской поглядывали в небо и говорили:
– Что-то ихних самолётов сегодня не видать. Стало быть, наше направление не самое главное.
– Куда-то, видать, улетели, не к ночи будь помянуты…
Это было первое наступление, когда их не бомбили с воздуха.
И только они поговорили, вот она, пара тяжёлых истребителей «Фокке-Вульф-190». Они снизились над танками и сбросили несколько средних бомб. Ни одна из них в цель, к счастью, не попала. Истребители ушли тем же курсом, что и штурмовики.
– Вроде истребитель, а бомбы бросает, – удивился Колобаев и вскинул винтовку, посмотрел в оптический прицел вслед улетающим «фокке-вульфам».
После возвращения группы Численко Воронцов приказал Колобаеву взять снайперскую винтовку и идти вместе с группой управления. Воронцов вздохнул с облегчением, когда старшина Численко вернулся и доложил о выполнении задания. Спазм, который натягивал в нём какой-то самый главный нерв, отпустил. Вот так посылать людей на смерть и ждать их возвращения, заранее зная, что возвращаются оттуда редко. Численко вернулся. И людей привёл живыми. В который уж раз.
– Двухстнастные, – усмехнулся связист Басько, тоже настороженно провожая немецкие самолёты.
– А такие, между прочим, самые опасные, – ухватив тему, начал очередную свою историю Макар Васильевич Клыпин. – Есть у нас на станции такая, Марфа Яковлевна по прозвищу Рятатуй. Тоже навроде этого самолёта, и баба, и мужик одновременно. И не пойми что…
– Как это? – удивился Колобаев. Этот всему удивлялся. Вся жизнь ему в новинку. Во всех её проявлениях.
– А так. Вроде бабой живёт. Юбку носит и всё такое. Буфер порядочный. Со стороны глянуть – форменная баба. Губы даже красит. А голос грубой и повадки мужиковатые. Несуразная какая-то. И, самое главное…
Воронцов знал, что Макар Васильевич завёл очередную свою байку, чтобы подавить страх. Такой же, как Степан. Степан много всяких сказок знал. Всю роту веселил. Вот уж был балагур…
Воронцов с болью вспомнил Степана. Вспомнил и то, что, когда потом встретил его в лесу, это был уже другой Степан, не такой весёлый. И сказки свои он будто забыл. И народ уже не ждал от него ни шутки, ни развлечения.
Макар Васильевич Клыпин появился в роте совсем недавно. Пришёл с последним пополнением. Воронцов его взял вместо старика Добрушина. Тоже на все руки мастер, и связь мог обеспечить, и за лошадями присматривал. Сказочки же Клыпина в роте ценились особо. Даже Веретеницына любила их послушать. Краснела, а не уходила. Но в этот раз начатую историю бойцам дослушать не удалось.
Танки вышли на линию окопов, и второй взвод брызгами сыпанул с брони. Тут же началась стрельба. «Тридцатьчетвёрки» потоптались возле сгоревшего фургона немецкой радиостанции, развернулись и пошли вдоль хода сообщения. Шагах в тридцати перед ними в траншее замелькали тёмно-оливковые каски. Немцы отходили в сторону первого взвода, который в это время неровной цепью высыпал из березняка, охватывая выступ окопов с северо-востока. «Тридцатьчетвёрки» с задранными хоботами орудий ныряли по копаням и воронкам и, похоже, что-то там подбирали гусеницами. Стрелять из орудий они не могли. Работали только пулемёты. Первый взвод открыл огонь, продолжая двигаться в том же направлении. Тёмно-оливковые каски метнулись назад, сгрудились.
– Ну что ж вы, сук-кины мошки! – бормотал себе под нос Макар Васильевич, терзая съеденными зубами плексигласовый мундштук. – Руки подымайте!
В траншею полетели гранаты. Но и траншея огрызнулась. Несколько человек в цепи первого взвода тут же упали. Стайка пуль пролетела и над группой управления. Колобаев подкрутил дистанционную муфту оптического прицела и присел на колено. Для того чтобы истратить обойму патронов и снова перезарядить винтовку, ему понадобилось меньше минуты.
Прижатые с двух сторон, немцы дрались до последнего. Наконец в окопах мелькнуло нечто похожее на белый флаг.
– Ага, припекло, портянками замахали, – засмеялся Макар Васильевич, радуясь удачным действиям своей роты.
Но «портянка» тут же исчезла. Стрельба из траншеи возобновилась с прежней силой. Артиллеристы тем временем быстро сняли с передков орудия, развели станины, забили в землю сошники.
– Осколочным! Заряжай! Огонь!
– Прицел – шесть! Огонь!
Танки остановились, боясь попасть под огонь своих же орудий. Но, как только артиллеристы прекратили стрельбу, тут же ринулись в завесу дыма и копоти. И Воронцов, и другие бойцы, стоявшие рядом с ним, уже знали, что сейчас будет.
Бальк тащил тело своего взводного командира до тех пор, пока не упал, вконец обессилев. Ноги сами собой подкосились, и грузная ноша, глухо звякнув о сухую землю стальным шлемом, придавила Балька. Он какое-то время лежал, соображая, не пулей ли сбит, а потом выполз, словно из-под земли, и огляделся. Последняя траншея третьей линии была рядом, в пяти-шести шагах. В ней копошились какие-то люди в немецкой униформе. Но что-то в них было необычное, чужое. Бальк разглядел эсэсовские руны в петлице и нашивки незнакомой дивизии и со злобой подумал: они стояли за нашей спиной, ждали, когда нас всех там, в двух первых линиях, перебьют прикладами и переколют штыками, но теперь, когда момент для контрудара упущен, вряд ли удержатся и они. Эсэсовцы разговаривали по-русски. Ах вот оно что, вдруг понял Бальк. Значит, они из Первой русской дивизии СС!
Левее за перелеском и лугом виднелись ровные столбики, густо заплетённые колючей проволокой, и за ними несколько самолётов и строения казарменного типа. Аэродром! Бальк никогда здесь не бывал. Хотя лежал в госпитале в военном городке. Слышал, как взлетали и садились самолёты, ревя двигателями, как стучали редкими очередями зенитки. Но на аэродроме бывать не случалось.
– Давай, давай, сынок! – крикнул «Кайзер». – Тащи его туда!
«Кайзер» нёс на плече пулемёт с куском оборванной ленты. Гремя сапогами и обдавая запахом пота и табака, он пронёсся мимо и спрыгнул в ход сообщения.
Бальк схватил тело оберфельдфебеля на ремни портупеи и потащил следом.
Когда они засыпали землёй в отводной ячейке тело Фрица Гейнце и положили на бугорок стальной шлем, обтянутый засаленной и подранной парусиной, русские уже показались в той стороне, куда и они, и эсэсовцы с нашивками «РОНА» с беспокойством оглядывались всё это время. Бальк сжал в ладони обломок дюралевого жетона, прошептал какую-то молитву и начал устанавливать на бруствере свой пулемёт.
А в следующую минуту произошло непонятное. Правее вдруг поднялась стрельба, послышался рокот моторов и лязг гусениц.
– Танки! Танки! Прорвались! – закричали по-русски эсэсовцы и побежали по ходу сообщения на левый фланг.
Там траншея, виляя развёрнутыми углами, уходила в лесок. Вот куда бежали эти сукины сыны, догадался Бальк. И злорадно подумал: уж им-то, с их нашивками и славянскими мордами, в плен не идти. Свои своих убивают страшнее. Так было всегда. Но и им, немцам, после того, что они за три года натворили здесь, в России, надеяться на гуманное обращение к пленным наивно. Ничего страшного, шутили в окопах старики над каким-нибудь слишком впечатлительным новобранцем, русские тебя повесят правильно, за шею. Своих соотечественников, изменивших присяге и взятых в плен в форме вермахта или вспомогательной полиции, они вешали за ноги. Иногда – за одну. Но фронтовики знали, что у русских это был не самый страшный способ казни.
Со стороны аэродрома захлопали зенитные автоматы. Трассы толстыми шерстяными нитями протянулись над окопами. По результатам стрельбы Бальк понял, что зенитчики палят наугад, чтобы хоть как-то придавить собственный страх. Вскоре там, за грядой ровных столбиков, загремело, и стрельба зениток больше не возобновлялась. Значит, русские подавили зенитные позиции. Как быстро всё происходило! Оборону здесь они строили почти целый год, а «иваны» преодолели её за несколько часов.
С правого фланга тем временем приближались русские танки. Две «тридцатьчетвёрки», задрав кверху длинные хоботы пушек, чтобы не нырнуть ими в землю, неслись вдоль траншей, курсовыми пулемётами вспарывая перед собой землю, простёгивая пространство ходов сообщения, одиночных ячеек и пулемётных окопов.
– Надо отсюда уходить, – сказал «Кайзер» и спрятал свою трубку в нагрудный карман френча.
Усы его обвисли. Теперь «папаша» не выглядел таким бравым молодцом, которому всё нипочём.
– Уходить, – повторил «Кайзер» таким тоном, каким повторяют уже бессмысленные заклинания.
Они увидели, как один из русских эсэсовцев выскочил к танку откуда-то из бокового хода сообщения и бросил на его корму гранату. Но это была противопехотная граната, да ещё с долгим замедлителем. Она запрыгала по броне, перескочила через моторную решётку и взорвалась на земле. «Тридцатьчетвёрка», словно обозлённый дракон, сделал небольшой доворот, прибавила скорости и вскоре подмяла широкой гусеницей храбреца, бросавшего гранату. Странно вёл себя тот эсэсман: бросив гранату, он даже не попытался спрятаться куда-нибудь в окоп или в воронку, а остался стоять в полный рост, словно броском бессмысленной противопехотной гранаты он сделал некий последний выбор, который решит всё, и теперь оставалось только ждать результатов, чтобы принять любой из них одинаково спокойно.
На левом фланге тем временем тоже шёл ближний бой. Русские вынырнули из перелеска и начали быстро заполнять ход сообщения. Захлопали гранаты, сразу очень много, словно их привели в действие прямо в контейнерах.
Бальк перекинул пулемёт через голову, передёрнул ручку затвора и взял на мушку зелёные русские каски, которые буквально кипели в траншее, и она подобно каналу, вот-вот готова была выплеснуть этот ревущий десятками глоток поток на них, на русских эсэсовцев, приготовившихся к схватке, и на всех, кто ещё уцелел от их фузилёрного полка и мог сражаться. Он нажал на спуск. Боёк шлёпнул вхолостую, выстрелов не последовало. Бальк схватился за рукоятку затвора, хотел посмотреть, что случилось с патроном, который вошёл в патронник и который почему-то не дал импульс к работе его надёжного оружия. Но «Кайзер» оттолкнул его, вырвал пулемёт из рук и, размахнувшись, бросил его за бруствер.
– Слушать мои приказы! – рявкнул он, обдавая Балька густым луковым духом.
Человек ли это, с ужасом подумал Бальк. Откуда он берётся, и всякий раз именно в тот момент, когда всё кругом рушится и гибнет? И где дыры из той преисподней, через которые он всегда появляется?
Снаряды сериями ложились на участок окопов, где засели русские эсэсовцы. Оттуда доносились вопли и стоны умирающих, обрывки молитв и проклятий. И Бальк, и «Кайзер» знали, каково оказаться под настильным огнём русских полевых орудий «ратш-бум»[8]8
Речь идёт о 76-мм дивизионной пушке ЗИС-3.
[Закрыть]. А тут ещё подключились и миномёты. Мины падали с большим разлётом, так что некоторые с металлическим хряском рвались возле их окопа.
– Эсэсманам крышка! – кричал сквозь грохот взрывов и вой осколков «Кайзер». – Спрячь подальше свой пистолет! Ты меня слышишь? Выброси его!
Бальк затряс головой. Но пистолет не выбросил.
– Сейчас они им будут выпускать кишки и наматывать на гусеницы! Это их война! Надо уносить отсюда ноги. За мной! – И «папаша», сверкнув зверским оскалом, толкнул его в бок и первым выскочил из окопа.
Бальк, не понимал, куда они бегут и почему именно туда, в сторону русской цепи, рассыпавшейся по лугу. Он послушно выполнял все приказы «Кайзера». Вот и теперь старался не отставать от него.
И снова ему показалось, что либо впереди него бежит не человек, либо такой же сумасшедший, как и он сам. Да, мы все здесь сумасшедшие! Мы давно все спятили! Коллективно, всеми полками, дивизиями и армиями съехали с катушек в тот самый день, когда прибыли сюда, на Русский фронт! Разве место здесь нормальным людям со здоровой психикой?!
Впереди подпрыгивал, играл мускулами жилистой спины потный френч «Кайзера». Бальк не отставал. Даже на спортивных соревнованиях в университете и на сдаче нормативов в унтер-офицерской школе он так не бегал. Это был какой-то безумный полёт под настильным огнём русских орудий. Краем глаза Бальк успел ухватить происходившее левее, где вдруг прекратился обстрел: «тридцатьчетвёрки» кромсали всё, что уцелело под снарядами и минами, они накрывали окопы и, застопорив одну гусеницу, резко разворачивались другой, так что вверх выплёскивались не только фонтаны земли, но и обрывки одежды и изуродованные фрагменты человеческих тел. Живые, обезумевшие от осознания того, что спрятаться от «утюжки» негде, выскакивали из ходов сообщения и воронок и, словно зайцы, бегали по лугу. «Тридцатьчетвёрки» только того и ждали – они настигали их, бегущих, падающих и снова вскакивавших и бегущих, и подминали кровавыми гусеницами. Гул моторов и грохот гусениц, словно меч гильотины, заглушал предсмертные вопли русских эсэсовцев.
От одной мысли о том, что и с ними сейчас может произойти то же, у Балька пересыхало горло. В какой-то момент потный мускулистый френч «Кайзера» качнулся вниз, припал к земле и ловко юркнул в узкую щель. Блиндаж! И Бальк вспомнил: это была позиция боевого охранения, и он её видел, когда бежал сюда, к последней траншее, с телом Фрица Гейнце на плечах. Неужели ему снова удастся выжить? Неужели фортуна снова улыбнулась ему? Или – всего лишь искушение? Ещё одна отсрочка? Большинство солдат на войне умирают отсроченной смертью. Сегодня тебя, счастливчика, пуля облетает мимо. Может быть, всего на полдюйма. Но завтра поцелует в самый лоб. И вся жизнь вмещается в тот незначительный промежуток между вчера и поцелуем смерти. Кто посмеет спорить с теорией, которую Бальк вывел уже давно, ещё после первого своего ранения?
– Кто посмеет?! – закричал Бальк и упал рядом с узким лазом в блиндаж.
Сильные руки «Кайзера» тут же втащили его в душную темень блиндажа. И, похоже, вовремя. Тяжёлая противотанковая граната разорвалась перед входом и завалила землёй лаз, оставив узкую щель, в которую тут же начала затекать ядовитая вонь взрывчатки. Нет, в следующее мгновение подумал Бальк, это не граната – снаряд. И выстрелил в них русский танк. Послышался нарастающий гул мотора и лязг гусениц. Значит, танк заметил их и выстрелом из своего орудия хотел отогнать от блиндажа, чтобы потом, бегущих, вмять в землю своими гусеницами. Узкая полоска света исчезла. Прямо над головой послышался гул, шорох земли и треск ломающегося дерева. Танк наехал на накатник блиндажа и разворачивался прямо над ними. Он вдавливал в землю куски брёвен накатника и обломки двери.
– Сюда! – кричал «Кайзер» откуда-то слева.
Бальк собрал последние силы и переполз на четвереньках туда, откуда кричали ему о его спасении. Он вдруг окончательно понял, кто такой этот «папаша» с трубкой и рыжими усами старого окопника. Но, похоже, в этот раз он его не спасёт. Гул мотора над головой сливался с металлическим грохотом гусениц, которые добрались уже до верхнего ряда брёвен и ломали их, как спички. Но зачем ему, такому огромному и сильному чудовищу, демиургу войны, какой-то унтер, потерявший пулемёт и свой взвод? Зачем?! Ведь он уже не представляет для него никакой опасности!
Наконец танк справился со своей работой. Брёвна, ломаясь и вонзаясь в землю острыми обломанными торцами, рухнули вниз вместе с землёй. «Тридцатьчетвёрка» сделала ещё один пируэт, словно желая утрамбовать взрыхлённую почву и оставить после себя более или менее ровную поверхность, и, покачиваясь, двинулась к окопам.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?