Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 1"

Глава 14. Цена удара

В карцере я сидел уже, наверное, пару часов, а может, и поболее. Следить за временем тут было непросто, да и нужды особой не имелось.

Вдруг послышался голос Саввы Игнатьевича:

– Отворяй.

Лязгнул засов. Дверь распахнулась, и мне в лицо ударил луч дневного света. Я прищурился, не сразу разглядев стоящих в проходе. Потом увидел Меркулова, капитана и дядю Аркадия. Тот молча стоял за плечом капитана.

– Андрей, – спокойно сказал Петр Алексеевич, – изволь объяснить, как так вышло, что суток не прошло, а ты уже такое вытворяешь?

– Разрешите доложить, Петр Алексеевич? – поднялся я, вытянувшись во фрунт.

– Для того-то мы и здесь. Говори.

Я рассказал про коня, про перетянутый подвес, про то, как офицер бил его от злости. Еще чуть-чуть, и тот мог бы разнести переборки своего денника, а то и соседние зацепить. Беда тогда вышла бы большая.

Про удар не юлил. Покаялся прямо, что не сдержался.

– Андрей, – вздохнул капитан, – то, что ты скотину в обиду не дал, это хорошо. Но вот то, что умудрился руку на ротмистра гвардейской кавалерии поднять, уже очень плохо. – Алексей Николаевич Резанов по особому поручению следует во Владивосток, и скандал с ним никому не нужен.

Я вздохнул. Возражать смысла не было.

– Конь его был? – спросил я все же.

– Его, – ответил капитан. – И люди там были его. Ежели разбираться, показания они, конечно, дадут в пользу офицера. А слова Саввы Игнатьича, который краем видел случившееся, против слова ротмистра будет недостаточно.

Меркулов медленно кивнул.

– Вот и выходит, – продолжил капитан, – что замять дело будет непросто.

Петр Алексеевич повернулся к дядьке.

– Вам есть что добавить?

Аркадий Игнатьевич подался вперед.

– Тут, Петр Алексеевич, факты налицо. Андрей, дурачина, ударил офицера. Это скандал на судне. Но и Резанову он не особо-то и нужен. Должность у него серьезная, и ежели история расползется, авторитет пострадает. Коня охаживать плетью от злости да от неумения его успокоить... На такое, почитай, любой казак спокойно смотреть бы не стал. Ротмистр ведь знал, с кем на «Костроме» во Владивосток идет. Но и спустить это просто так Андрею ему никак нельзя.

Капитан слушал внимательно.

– Давайте я вечером попробую с ним поговорить спокойно. Например, в вист сыграем. Ему честь не уронить надо, да и Андрею жизнь портить не стоит. Попытаюсь привести дело к компромиссу.

– Попробую организовать, но ничего не обещаю, – задумавшись, сказал капитан.

Он повернулся к Меркулову.

– Савва Игнатьич, Громов покамест пусть под арестом сидит. Воды ему организуйте, да пожевать чего. Караульному приказать, чтобы без моего слова никого к нему не пускал. А ты, Андрей, – он сощурился, – на ус мотай.

Капитан уже собрался выйти, но дядька положил руку ему на плечо.

– Петр Алексеевич, извольте, я с обалдуем этим парой слов обмолвлюсь.

Капитан кивнул, не раздумывая, и вышел вместе с урядником. А дядька, убедившись, что дверь закрыта, поменялся в лице и выдал такой петровский загиб, которого я даже от матросов не слыхал.

Хотел продолжить, но в итоге только махнул рукой и вышел.

До утра было о чем подумать. Признаться честно, о поступке своем я особо не жалел. Разве что можно было обойтись без удара. Но глядеть, как животное в тесном корабельном деннике под плетью извивается, я точно бы не стал.

Кажись, память Добрецова среагировала на опережение, когда в мою сторону кулак полетел. Я действовал будто на автомате. «Автомате слово-то какое знакомое. Точно, это же оружие из будущего, которым Андрей часто пользовался.»

Я прикрыл глаза и увидел автомат Калашникова новой модели. Кажись это АК-12, с пластиковой ложей и складным прикладом. А наверху длинная планка под прицел, с коротким магазином на тридцать патронов.

«Вот это да! Тридцать патронов, и никакой перезарядки после каждого выстрела. С таким, пожалуй, можно и с целым взводом схлестнуться в одиночку». Не заметил, как в потоке мыслей, перемешанных с воспоминаниями Добрецова, уснул.

Причем провалился крепко, невзирая на жесткую лежанку и отсутствие хоть какого-то удобства. Открыл глаза, когда услышал беготню и крики на палубе. Кажись, опять на построение выводят казаков, да матросов. Я встал и попробовал размять затекшие руки и спину. Но тут тело вдруг начало двигаться само по себе. Не привычно, будто кто подсказывал, что нужно делать.

Я отвел плечи назад и поднялся на носки, после чего развел руки в стороны и потянулся вверх. Спина хрустнула, грудь раскрылась, пальцы разжались. Потом руки резко согнулись, кулаки прижались к плечам, свел лопатки и выдохнул. Дальше широкий выпад влево. Руки ударили в стороны, голова повернулась вслед за ними. Толчок обратно. Такой же выпад вправо, снова руки в стороны, быстрый возврат. Я уже не управлял собой, а скорее смотрел на все со стороны.

Прыжок – ноги врозь, руки вверх, ладони хлопнули над головой. Тело ушло назад, потом сложилось вперед, к прямым ногам. Слегка потянуло бедра, спину, плечи.

Еще поворот корпуса, руки резко в стороны. Наклон, снова поворот, снова наклон.

Потом прыжок, глубокий присед с руками вперед. Еще прыжок, ноги шире, руки вверх. Повтор – ноги вместе, руки вниз, спина прямая.

Я замер, сам не понимая, отчего встал на вытяжку.

«Комплекс вольных упражнений номер два», – подсказала память Добрецова.

Вот оно чего....

После этой зарядки, выполненной, по сути, бессознательно, я почувствовал себя куда бодрее. Да что там говорить, просто отлично себя почувствовал. Сонная муть ушла, спина перестала ныть, руки налились силой.

Я попробовал прокрутить в памяти движения, и понял, что отчетливо помню все шестнадцать. Настроение от этого поднялось, и я непроизвольно расплылся в улыбке.

– Отворяй, – послышался голос за дверью.

Лязгнул засов. На пороге появился незнакомый молодой офицер. За его спиной маячили двое конвойных.

– Громов, на выход!

На палубе казаков уже поставили вдоль борта. Я прошел туда, куда указал офицер, и остановился перед строем. Чуть в стороне стояли Петр Алексеевич, дядька и ротмистр Резанов.

Краем глаза я отметил кивок капитана. Офицер, что привел меня, развернул бумагу и, чеканя слова, стал читать приказ.

– До сведения команды, а также казаков-переселенцев парохода «Кострома» доводится, что казачий сын Громов Андрей, пятнадцатого февраля сего года, будучи назначенным помощником при конюшем, проявил небрежение к чинопочитанию и дисциплине.

Я стоял на вытяжку и спокойно смотрел на строй казаков.

– На замечание господина ротмистра Резанова Алексея Николаевича касательно нерадивого исполнения своих обязанностей Громов допустил непозволительную дерзость и пререкание со старшим по званию.

– По согласованию с Его высокоблагородием господином ротмистром Алексеем Николаевичем Резановым мерой наказания приказываю избрать арест Андрея Васильевича Громова сроком на трое суток в судовом карцере, с содержанием на хлебе и воде.

По строю прошел едва слышный шорох.

«Вот и цена, легко отделался. Интересно, как дядьке удалось умаслить этого хлыща?» – подумал я.

– Разойдись! – скомандовал офицер и повернулся ко мне. – Громов, приказ слышал?

– Так точно, – ответил я и поймал взгляд капитана.

– Иваненко, увести арестованного в карцер.

Вернувшись в родные пенаты, я еще раз прогнал комплекс вольных упражнений номер два, который впервые освоил утром, а потом завалился на твердые нары.

Дядька вошел ко мне часа через два.

– Ну вот, Андрюша. Все, что смогли, сделали. Радуйся, что легко отделался за свои выкрутасы. И спасибо Петру Алексеевичу скажи, потому как без него тебя и под суд могли отдать. Резанов упирался долго, пока сам не признал, что перегнул палку с конем. Но спустить уже никак не мог.

Дядька помолчал и продолжил:

– Пришлось проиграть ротмистру в вист двести рублей, чтобы удар по офицеру исчез из твоих грехов.

– Благодарствую, дядя, – сказал я, вздохнув. – Заработаю и верну.

– А ну тебя, – махнул он рукой, чуть улыбнувшись. – Башкой думай в следующий раз, обалдуй.

– Есть, думать башкой, – вытянулся я. – Признаю свою вину, меру, степень, глубину и прошу меня направить на ближайшую войну. Но желательно в июле и желательно в Крыму. – Вырвалось из памяти Добрецова, да так складно, что я аж сам улыбнулся.

– Ой, скоморох, шут гороховый! – хохотнул дядька. Махнул рукой и достал из-за пазухи мешочек с вяленым мясом. – Держи, пожуешь.

– Спасибо.

– И как выйдешь, станешь обихаживать того самого вороного коня. Это сам Резанов попросил. Он с Фадеем Лукичом после того случая поговорил, так тот и насоветовал ротмистру. Ему нужно, чтобы конь живой и здоровый до Владивостока добрался.

– Добре, – пожал я плечами и протянул ему руку. – Извини, что подвел тебя. И благодарствую за помощь, да науку.

Дядька посмотрел мне в глаза и крепко пожал руку.

– Да ладно меня. Ты себе мог всю будущую судьбу этой дуростью поломать. Так что думай наперед.

– Угу, будем думать.

Дядька удалился, а у меня появилось три дня в четырех стенах. Им я даже частично был рад. Еще бы не соседство с денниками да едкий дух навоза и конской мочи, была бы вообще красота.

Трое суток я только и делал, что гонял уже отработанный до автоматизма комплекс вольных упражнений, добавляя к нему отжимания от пола и пресс. Еще пытался разложить по полочкам воспоминания, что достались мне от Добрецова, но получалось с трудом. Универсального доступа к ним не имелось.

Я отчетливо понял, что мой словарный запас теперь значительно пополнился. Причем не только русский. Видать, Добрецов еще и английским владел недурно. Вот только мне пока доставались отдельные слова да простые выражения, в основном по службе. Но думаю, ежели стану учить этот язык, будет намного легче.

– Громов, на выход. Привести себя в порядок, вернуться на свою палубу и ждать дальнейших распоряжений.

– Будет сделано!

Я быстро умылся, привел уже порядком измаравшуюся одежду в порядок и вернулся на нижнюю палубу. Там меня тут же покормили горячей кашей с салом. Моя матушка такую саломахой называла.

Через полчаса спустился все тот же офицер. Надо хоть узнать, как его зовут.

– Громов, ступай за мной.

Мы поднялись к каюте капитана. Офицер постучал.

– Громов доставлен.

– Пусть войдет, – сказал капитан.

Я вошел и вытянулся во фрунт. Шагнув за порог, отметил, что капитан с задумчивым лицом стоит у окна, а за столом с блокнотом сидит дядя Аркадий.

– Андрей, сегодня утром в своей каюте найден мертвым ротмистр Алексей Николаевич Резанов. Убит скорее всего, но достоверно пока не ясно. Обстоятельства больно странные. И скоро слухи пойти могут.

Петр Алексеевич повернулся к дядьке.

– Исмаил, надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Он же еще совсем мальчишка.

– Понимаю. У Андрея на сей счет будут особые инструкции. А пока, Петр Алексеевич, постарайся сделать так, чтобы слухи не разлетелись по судну. Матросу, что тело нашел, до поры рот заткнуть надобно.

Дядька перевел взгляд с капитана на меня.

– Андрей, ты, как и было решено, отправляешься обихаживать коня Резанова и прислушиваешься, о чем судачат. Чую, что убийца ротмистра на судне. Найти нам его надо обязательно до ближайшего порта. Да чтобы с доказательствами.

– Добре, сделаю, – ответил я.

***

Фадей Лукич оглядел меня и усмехнулся.

– Ну, здоров был, Андрей. Ты надолго али опять кулаками махать?

– Да нет, намахался уже, Фадей Лукич.

– Добре. Вон иди к Беркуту. Конь справный, да только тяжко ему в тесном деннике столько времени. Вот он тогда норов перед ротмистром и выказывал.

– Ну что, дружище, помнишь меня? – подошел я к вороному коню Резанова.

Тот шумно фыркнул.

– И его высокоблагородие Резанов что-то второй день не приходит, – продолжил Фадей Лукич, стоя за моей спиной. – Ранее кажный день заглянет, а иной раз и дважды, а тут не было. Видать, дел навалилось у офицера.

Я провел ладонью по шее коня.

– Может, так и есть, – сказал я спокойно. – Служба есть служба.

– Это да... – протянул лошадник.

Я проверил ясли, налил воды в ведро.

– И давно он, Фадей Лукич, от еды отказывается?

– Так почитай, вторые сутки пошли. Воду еще пьет помалу, и все.

Я ничего не ответил. Мысль сама пришла: может, почуял Беркут смерть хозяина. А может, и что другое в эту лошадиную башку взбрело.

Я провел рукой по холке, потом осторожно взял Беркута за недоуздок и повернул его морду к себе.

– Фадей Лукич, его бы вывести из денника хоть ненамного, да пройтись.

– Ну выводи, вона в проход, – разрешил тот. – Только аккуратно гляди.

Я взял повод и стал выводить коня из денника. Беркут сначала не понял, но потом недоверчиво сделал один шаг, другой, и мы пошли по проходу. Сделали шагов десять, может, дюжину, когда он встал будто вкопанный. Вытянул шею и повел головой.

Взгляд Беркута остановился на матросе, что поставил ведра с водой на настил. Конь громко втянул воздух и фыркнул, потянув к служивому голову.

Матрос, почуяв взгляд, перестал возиться с ведром, оглянулся и быстро отвел глаза. Я сделал вид, что не заметил его волнения, но что-то подспудно подсказало: это не случайность.

Беркут сделал еще пару шагов и уперся.

– Добре, разворачивай, – сказал я тихо и похлопал его по шее.

Ненадолго привязал его прямо в проходе, хорошенько почистил денник. Железной лопатой соскоблил застоявшуюся грязь с пола, добавил свежей соломы, засыпал в ясли овса. Потом стал заводить хозяина денника обратно. Беркут, заходя, все крутил мордой по сторонам. Вероятно, хозяина ожидал.

– Ну ступай, Андрей, к себе. Завтра после переклички жду, – отправил меня Лукич.

До своей палубы я не дошел. Дорогу перерезал дядька и кивнул в сторону закутка за ящиками.

– Поди сюда, Андрей.

Я шагнул следом.

– Значит так. У Резанова колотая рана в грудь. Удар сильный. Похоже, тонкое шило или спица какая. Крови почитай и не было, потому и обнаружили не сразу. Никаких следов борьбы, вещи на месте, на ограбление не похоже. Но это пока только со слов его помощника.

– У тебя есть что?

– Да. Возможно, покажется странным, но конь его, Беркут знак подал. Когда я его выводил по проходу, он встал в стойку на одного матроса. Мне показалось, что скотина запах знакомый учуяла. Так обычно на хозяев реагируют, дядя. Раньше подобное доводилось видать. Да и матрос странно себя повел, стушевался что ли?

– М-да, не густо, но хоть что-то. Если сможешь, разузнай, кто таков да как звать того матросика. Проверить надо.

– Сделаю, дядя.

– Все. Ступай.

На нашей палубе уже собирались казаки после дневных работ. Я прошел к углу, где за длинным столом сидели кубанцы. Первым меня заметил Егор, казак с рыжими усами.

– О, поглядите, узника нашего вернули! – улыбнулся он. – Здорово дневали, Андрей!

– Слава Богу, – ответил я и притулился на край лавки.

– Ближе давай садись, а то отощал небось за три-то дня? – сказал Егор, двигая мне миску с какой-то парящей похлебкой.

Пахла она вкусно. Да и горяченького похлебать сейчас было милое дело, так что я принялся орудовать ложкой, в прикуску с ржаным сухарем.

– Удивил ты всех, Андрюха, когда щеголю этому столичному по мордасам съездил! – продолжил Егор. Чувствовалось, что ему невтерпеж подробности узнать.

За столом засмеялись.

– Не напоминай, – сказал я. – Мне и без того хватило. А по мордасам никто никуда не ездил.

– Угу, свежо предание! – фыркнул Егор. – Трое суток в карцере тебе за просто так, значится, выписали.

Я пожал плечами. Егор наклонился ближе и уже тише сказал:

– Только знаешь, дело тут такое. Слух прошел, что убили его давеча.

Смех оборвался сразу. Несколько пар глаз скрестились на мне, ожидая реакции.

– Кого?

– Да ротмистра твоего. Кого ж еще-то.

С другого конца стола сразу отозвался Иван:

– Брехня это все. Горилки перебрал после встречи с Андрюхой, да и хворает с похмелья пару дней. Оно при качке и не такое может сделаться.

– Да тебе-то откуда, Иван, знать? – спросил Егор.

Тот лишь пожал плечами.

– То, что он выпить мастак, так про то еще в Адене понятно стало. Он за три дня ни разу трезвый на борт из города не подымался. Его же на отдельной шлюпке туда-сюда катали, все три дня. А старпом все видел да прикрывал, потому как подарки получал.

– Иван, ты сам углядел или выдумываешь? – спросил Егор, прищурившись.

– Сам-то не видел, чего врать. А вот разговоры матросни слыхал.

– Ну так, коли сам не видел, то и не баламуть тут воду, – сказал Егор. – Человека уже почитай нет в живых, а ты сплетни собираешь.

Я сделал вид, что перевариваю услышанное.

– Вот так поворот, – сказал я и перекрестился. – Ну может, про смерть-то и брехня.

– Может, и так, – пожал плечами Егор. – Ты ж, Андрюха, нам намедни про Абиссинию эту вашу обещал рассказать!

– Да чего там рассказывать, – ответил я, принимая чашку с чаем.

– Давай все рассказывай, – не успокаивался Егор.

До вчера я занимался рассказами о своем пути, от станицы Червленой в Абиссинию, а потом и в Аден. Про Домбровского умолчал, про дядьку тоже. Кой чего незначительное приукрасил, чтобы живее вышло. По крайней мере слушали все с большим интересном.

Нашлись среди переселенцев и те, кто знал лично Чугунова Федора Николаевича и Семена Бирюкова.

– Андрей? – вдруг раздалось с дальних нар.

– Чего? – ответил сидевший по правую руку от меня тезка.

– Да не ты, – прозвучало снова. – Абиссинец, который.

Все вокруг засмеялись, но по-доброму. Я только улыбнулся и развел руками.

– Ну, коли Абиссинец, то спрашивай, чего хотел?

– А бабы их там как, бабы лучше наших?

– Ну это, братцы, с какой стороны посмотреть. Вот однажды, значит, меня на пост определили. Не тот, где за морем наблюдают, а где ворота форта на дорогу выходят.

– И чего? – раздался чей-то голос.

– Ну чего-чего, это ж Африка, братцы. Стою и вижу: прямо на меня идет баба-слон.

– Чаго?

– Слон? – послышалось аж с дальних нар.

– Угу. Наши так называли некоторых местных женщин. Прям так и говорили: о, баба-слон пошла. Или, например, баба-жираф.

– Да погоди ты с жирафом. Что за слон-то, с хоботом, что ли?

– Не, Егор, это у тебя хобот. А бабу-слон так называют, потому как ей пятая точка в двери войти не дает. Будто слону.

Слушали казаки внимательно, но как услышали про хобот да задницу, заржали словно дети малые. Гогот стоял неимоверный.

– Чего раскричались? Приглушите свои иерихонские трубы, вас на первой палубе слыхать, – быстро подбежал к столу спустившийся по лестнице урядник Меркулов.

– Да погоди ты, Савва Игнатьевич, – аж приподнялся со скамьи Гаврила. – Тут Абиссинец нам про бабу-жирафа еще не поведал...

Глава 15. Приказ по «Костроме»

Проснулся от толчка, который едва не скинул меня с нар. И сразу услышал, как жалобно заскрипел корпус «Костромы». В следующий миг пароход так накренился, что я не удержался и грохнулся на пол. Рядом выругался и зашипел Егор. Он тоже слетел, да еще до кучи со второго яруса.

Послышался бабий крик, детский плач. Паника от набирающего силу шторма охватила почти всех. Кто-то пытался держаться за нары, кто-то за соседа. Димка Кошелев, напротив, никак не мог справиться со своими штанами, силясь натянуть их.

– Шторм вашу дивизию! – раздался зычный крик Гаврилы, будто остальные сами не понимали, что происходит.

В борт ударила тяжелая волна. Кажись, и верхнюю палубу она захлестнула, потому что с потолка уже в нескольких местах текло немилосердно.

Я натягивал бешмет поверх исподней, когда показался Савва Игнатьевич, уверенно державшийся за нары.

– Андрюха, в денники бегом! Лукичу помощь нужна.

– Уже бегу, Игнатьич! – крикнул я в ответ, натягивая сапоги.

Как только выбрался на палубу, меня тут же окатило водой. Волна это была или стена дождя, черт ее разберет. Ветер ревел так, что слов орущей тут и там матросни было не разобрать. Нашу многострадальную «Кострому» кидало на волнах, как щепку. Палуба то уходила из-под ног, то вдруг вставала дыбом. Где-то надо мной хлопнул сорванный брезент, и сквозь вой ветра я услышал часть петровского загиба, выданного старпомом.

Пригибаясь и держась за леера, двинул к Лукичу. Тут нога поехала, и я повис на натянутом канате, растянувшись едва ли не во весь рост.

До денников добрался сырой как лягуха. Хотелось выдохнуть облегченно, но куда там. Внутри оказалось все очень хреново.

Лошади бесновались от качки и грохота. Один конь бил копытом по настилу, другой истошно ржал, натягивая привязь и грозя порвать ее в любой миг. Стойла были обвешаны мягкой штормовой обивкой: мешками с сеном, тюками с ветошью и парусиной, чтобы коней не шарахало о голые доски. Видать, к шторму тут готовились заранее.

Фадей Лукич с Савелием Терехиным удерживали гнедого жеребца по кличке Султан. Того мотало в деннике, и он со страшной силой грудью врезался в переборку. Один мешок с правой стенки сорвало, и теперь они пытались вернуть его на место. Чуть дальше другая лошадь копытом выбила доску, и та перегораживала часть прохода.

– Савелий, выше тяни, мать перемать! – кричал Лукич. – Под брюхо заводи! Да куда ж… Не на шею же, дурья твоя башка!

Тут он заметил меня.

– Андрей! К Беркуту беги, ему там совсем худо!

Я кивнул и устремился в проход, стараясь держаться правой стороны и хватаясь за доски. Выходило, правда, не всегда. Тут я глянул и увидел старого вороного мерина. Орлик лежал на боку, почти вывалившись из своего денника и снеся загородку из досок.

Поддерживающая перевязь сорвалась, вот и шандарахнуло его, видать, несколько раз хорошенько. Он пытался подняться, но выходило только дергать ногами да жалобно отфыркиваться.

– Фадей Лукич! Тут Орлик лежит! – выкрикнул я.

– Оставь! – донеслось сквозь шум. – Он уже отходит, не помочь. К Беркуту давай, остальными сами займемся!

Пароход опять почитай лег на борт. Я ухватился за стойку, дождался, когда хоть чутка выровняется, и пошел дальше.

Наконец вот он, денник Беркута. Первым делом отметил, что привязан он на совесть. Только на левой стенке обивка сорвана, и при каждом крене «Костромы» он бился о голые доски.

– Сейчас, – сказал я, подходя ближе. – Погоди малость.

Я старался двигаться медленно и говорить спокойно, насколько это вообще было возможно в такой ситуации. Если резко дернешься, он шарахнется, а там либо меня придавит, либо себе ребра сломает.

– Тихо, братец, не дури. Бог терпел и нам велел.

Вытянул руку и осторожно коснулся шеи. Беркут дрожал, тяжело дышал, но кажется немного успокоился, почуяв поддержку.

– Во-от и добре. Стоим покуда.

Беркут вскинул голову и ткнулся мордой мне в плечо. В пяти шагах знакомый матрос раздавал мешки с набивкой своим сослуживцам и казакам, пришедшим на помощь, тот самый, про которого я дяде говорил.

– Братец, подмогни! – крикнул я ему.

Он успел перекинуть мешок Ерофею и сразу подоспел ко мне, благо тут всего несколько шагов.

– Чего у тебя, казачок?

– Мешки нужны и парусина.

Матрос кивнул, и уже скоро тащил три мешка.

– С этой стороны клади! – крикнул я, пытаясь отжать Беркута плечом. – Плотнее. Вот так! Как звать-то?

– Николай Сенцов.

– Вот и славно. Меня Андрей. Давай, Коля, я Беркута оттяну от досок, а ты вон те тюки поверх навесь.

Вдвоем управились быстро, и при следующем крене конь врезался уже в мягкую набивку.

Шторм не отпускал часа три, показавшиеся целой вечностью. Пока мы с Николаем возились у Беркута, на подмогу набежало больше дюжины казаков и матросов. Фадей Лукич сразу расставил всех подоспевших парами по денникам. Все занимались одним и тем же: крепили обивку, подтягивали ремни, следили, чтобы животные не ударялись о стены. А меня Лукич на весь шторм приставил к Беркуту.

Когда волнение немного поутихло, я выглянул в проход и посмотрел на Орлика. Он все так же лежал на боку. Два казака пытались помочь ему подняться, но ноги у мерина разъезжались, и он только хрипел, мотая мордой по настилу.

– Не тяните вы так, шею ж свернете! – раздался голос Лукича. – Подложите ему под бок мешок да покуда оставьте.

Наконец шторм пошел на убыль. Казаки, прибывшие на помощь, стали расходиться по своим делам. Остались только те, кто постоянно был закреплен за нашей плавучей конюшней.

Лукич присел рядом с Орликом, провел рукой по ноге, мерин дернулся, фыркнул и снова затих.

– Савелий! – крикнул Фадей Лукич. – Пройдись по денникам, посчитай лошадей, что не подымаются.

Потом окликнул матроса:

– Николай, сходи за судовым ветеринаром. Пущай с бумагами идет, с ним будем решать.

Он огляделся, ловя наши взгляды по очереди.

– Братцы, давай денники в порядок приводить. А как отпустит окончательно, уборкой займемся. Все, что промокло, на палубу, на сушку. И напоите скотину. Овса покуда давать не торопитесь, а то еще вывернет, хлопочи потом.

К нам спустился ветеринар в расстегнутом сером халате, из-под которого выглядывал темно-синий сюртук с позолоченными пуговицами Доброфлота. Фуражку с темным околышем он придерживал рукой, во второй нес потертый кожаный саквояж. Бородка клинышком, пенсне на носу.

– Здорово был, Иннокентий Викторович.

– И вам не хворать, Фадей Лукич, – ответил ветеринар, оглядываясь. – Что же вы опять не углядели за скотиной?

Фадей Лукич прищурился.

– Я, Иннокентий Викторович, в небесной канцелярии шторм не заказывал, знаешь ли. Благо из помощников никого не задавило. Кого из лошадок могли на подвесах удержать, те оклемаются. Но… – Лукич тяжело вздохнул. – Не все, батенька, не все.

– Почитай, четверых не подымем, Фадей Лукич. Худые больно они, – подоспел Савелий.

– Ну, энто сейчас Иннокентий Викторович решит. Ему лучше знать, – сухо сказал он.

– А вы, батенька, не ерничайте, – ответил ветеринар. – Поглядим. Вот только если все так, то почитай с Одессы в вашем хозяйстве мы уже восемь голов не досчитаемся. Вынужден буду о том рапортовать.

– Так-то оно так, – сказал лошадник. – Да только я еще при первой проверке на погрузке говорил, что голов двадцать переход не сдюжат. Не довезем. Больно уж старых много. На кой ляд их вообще в такую даль было тащить? Оне ведь, даже если и дойдут, то год, много два прослужат.

– Тут уж извольте, – развел руками ветеринар. – Каков был запрос, такое и поголовье грузили. За это уж и я не отвечаю.

Ветеринар присел возле Орлика, поставил саквояж, ощупал ноги, бока, оттянул веко и почти сразу поднялся.

– Этого за борт, – сказал он сухо. – Ничем ему уже не помочь, переломало знатно.

Фадей Лукич только сжал губы.

Ветеринар сделал пометку и двинул к следующей лошади, уткнувшейся мордой в переборку. Задняя нога у нее висела неестественно.

– Под списание, – констатировал ветеринар.

Он осмотрел старую серую кобылу и снова сделал отметку.

– Эта тоже не жилец.

– Хоть пощупайте толком, авось очухается, – не выдержал Фадей Лукич.

– Понимаю… Но у нас тут не богадельня для старых калечных кляч, а перевозка казенного поголовья, которому на службу поступать.

– Вот именно, казенного, – сказал Лукич. – А казенное, выходит, можно сразу списывать?

Ветеринар прикрыл тетрадь ладонью.

– Но-но-но, попрошу осторожнее.

– Куда уж тут осторожнее. Мы тут бились, с ними как с родными, а сейчас за борт да за борт.

Они помолчали. Ветеринар первым отвел взгляд.

– Ладно, эту оставим до вечера. Ежели к ночи не подымется…

Лукич кивнул. Четвертый мерин лежал неподвижно в дальнем деннике, лишь грудь неровно вздымалась.

– Списывать. Тут все сразу ясно, – сказал ветеринар, сделал отметку и, захлопнув тетрадь, повернулся к Лукичу. – Сегодня ко мне зайдите. Документы приготовлю, кого актировать будем сразу. А по кобыле той завтра поглядим. Дальше сами разберетесь?

– Разберемся, – нахмурившись, ответил Фадей Лукич. – Не впервой.

Ветеринар поднял саквояж и уже хотел было идти, но остановился и посмотрел на меня.

– А это кто у вас?

– Андрей Громов, – ответил Фадей Лукич. – Он за Беркутом ходит.

– Ах да, – чуть прищурился ветеринар. – Смотрите, юноша, за этим конем глаз да глаз нужен.

Я кивнул в ответ.

– Завтра станем общий осмотр поголовья проводить, – сказал Иннокентий Викторович уже у выхода. – Распорядитесь, чтобы денники после шторма привели в порядок.

– Будет, – вздохнул Фадей Лукич.

Я занялся починкой денника Беркута. Пришлось заменить пару выбитых досок, молотком помахать. Когда с плотницкими делами закончил, выскоблил настил да свежей соломы подкинул.

– Все, Андрей, иди уж отдыхай.

– Беркуту воды дать?

– Дадим и сами. Ты на ногах еле стоишь, еще под копыта свалишься.

Спорить не стал. Погладил коня по морде и выбрался наружу.

Времени в минувшем хаосе, оказывается, прошло немало. Солнце уже приближалось к зениту. Матросы приводили палубу в порядок: стучали молотками, меняли канаты, закрепляли что-то, укрывали брезентом.

– Здорово дневали, Андрей. Как там у Лукича? – встретил меня урядник Меркулов.

– Слава Богу, Савва Игнатьич, только кишка к кишке липнет. Даже не завтракали. Люди все живы, а вот три лошадки того…

– Еще три? – нахмурился урядник. – Что же за напасть-то такая. Ладно, с Фадеем сам потолкую. Ступай поснедай да отдыхать иди.

– Добре, – кивнул я.

Но он задержал меня рукой.

– Исмаил заходил. Просил зайти, как освободишься.

Я спустился и умылся. Видок у меня, конечно, был тот еще.

– Постираться бы тебе, Андрюха, – глянул на меня Егор.

– Есть такое, – вздохнул я.

– На вот, держи, – протянул он мне чистую исподнюю рубаху да светло-серый бешмет. – Запасные, энто у меня. Как свои состирнешь, потом верни.

– Благодарствую, – ответил я и стал одеваться.

В денники ночью я побежал, не надев свою черкеску, так что она была более или менее в порядке. Бешмет Егора оказался великоват, но под черкеской не особо-то и заметно.

– Абиссинец, давай к столу! – крикнул Митяй.

Он сегодня у нас дежурил по камбузу и ставил на общий стол большой бак с каким-то варевом. На краю уже лежала гора жестяных мисок и мешок с сухарями.

– А пахнет-то как… – протянул я. – Давненько щи не едал. Из фиников щей не наваришь.

Савва Игнатьевич прочел молитву и перекрестил стол. Митяй разлил щи, и мы застучали ложками. Знатный горячий супец хорошо так согрел. Правда, сонливость навалилась с новой силой, но спать будем позже. Пока надо было с дядей Аркадием встретиться.

– А, Андрей, заходи, – сказал он, увидев меня на пороге.

Каюта у дяди была тесноватая, но зато отдельная. После скученности на нашей палубе казалась она почитай барской. К стене притулился небольшой столик, заваленный бумагами. Там же стоял стакан с давно остывшим чаем, в котором плавала дохлая муха. По всему видать, дядька тоже тут не баклуши бил, и присесть за эту бешеную ночь ему толком не удалось.

Он закрыл дверь, прислушался, убедился, что нас никто не пасет снаружи.

– Тяжко ночью в денниках пришлось? Лица на тебе нет.

– Есть малехо, – ответил я, садясь на край койки. – Ничего, не сахарный. Отоспаться успею.

– Добре. Удалось чего узнать?

Я пересказал ему все, что показалось важным. Дядя выслушал внимательно, пару раз скривившись.