Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 1"

– Говорит, что без вас, а особенно без тебя Андрей, – кивок на меня, – этот день у него и его людей был бы последним. Спрашивает, чем может отблагодарить, потому как в должниках ходить не привык.

Чугунов крутить не стал.

– Скажи ему так, Анциферович. Мы и себя спасали, конечно, да и уважаемый Хасан, перевозя нас, многое уже делает. Но если желание имеется, то от помощи мы не откажемся. В Адене мы сойдем почитай, что без денег. И если он подсобит местными монетами, хотя бы на пропитание и кров, то будем благодарны, – сухо сказал урядник.

Хасан слушал перевод и кивал.

– Согласен. Серебро даст, оружие, если надо, тоже, патронов отсыплет.

– Спаси Христос, Хасан, – сказал Чугунов, не обращая никакого внимания на то, кому он это говорит.

Хасан еще помолчал, потом снял с шеи плоскую медаль на тонком ремешке и протянул ее уряднику. Она была медная, потертая и отколота с краю.

– В Адене, – перевел Лапшин, – у него есть двоюродный брат, Юсуф. Держит небольшую харчевню у моря. Ежели будет нужда в крове, то покажите ему эту медаль. Он поймет и лишних вопросов задавать не станет.

Чугунов принял ее, поглядел на араба, и надел на шею:

– Благодарствую, Хасан, это, пожалуй, то, что нам нынче очень пригодится, даже больше денег, – прижал он руку к груди и чуть склонил голову. – Да воздаст тебе Аллах сполна за доброту твою! Да хранит тебя Всевышний на всех путях твоих.

Хасан выслушал благодарность, в ответ приложил руку к груди, слегка склонив голову, а затем поднявшись пошел по своим делам.

Мы остались сидеть подле Лапшина. Сема привалился к борту, прикрыв глаза. Чугунов, молча глядел на наполненный ветром парус, а я смотрел в воду, облокотившись на борт.

Я не помню, в какой момент уснул, как и все остальные, помню лишь последние фразы, которыми мы перекинулись с Чугуновым и Лапшиным, а потом словно свет выключили. Накопленная усталость, наверное, дала о себе знать.

Разбудил меня шум. Не выстрел на этот раз и даже не крик, слава Богу. Босые ноги топали по палубе, арабы громко переговаривались. И в голосах, хоть слов я и не разбирал, чувствовалось радостное возбуждение.

Я открыл глаза и разглядел солнце, что стояло уже высоко. Сема рядом тоже зашевелился, потер кулаком лицо. Лапшин, бледноватый, лежал с открытыми глазами.

Я поднялся, подошел к борту и посмотрел туда, куда были направлены взгляды арабов.

Сперва я увидел только светлую полоску над водой, такую невнятную, что ее можно было принять и за облако. Потом из нее начали проступать крыши, низкий берег, редкие мачты у воды и тонкие, почти игрушечные издали башни минаретов.

Впереди показалась Аден.

Глава 9. Микстура Смирнова

С воды Аден выглядел внушительно. Оно и понятно, город-порт был на оживленном торговом маршруте, и жизнь здесь кипела. В XIX веке из пыльного поселения Аден он вырос в мощный британский аванпост на пути в Индию.

Когда увидел этот зажатый в скалах город, то сперва не понял, на кой черт моему дяде Аркадию тут ошиваться. Ведь отец настоятельно велел встретиться с ним перед смертью. Но какие тайные дела можно проворачивать в этом шумном муравейнике под присмотром англичан, мне пока совершенно непонятно. Ну что ж, будем посмотреть, как говорят в Одессе.

Приближался низкий берег, усеянный домами с плоскими крышами, что прижимались к самой воде. Вон минареты и старые стены фортов на черных вулканических склонах. Сейчас они больше походили на декорацию, чем на настоящую крепость.

Снующих матросов, торговцев, военных и праздношатающихся я заметил сразу, еще издали. Портовая жизнь кипела, судов было до хрена и больше. Гавань была забита мачтами и трубами. Вон у причалов притулились десятки самбуков вроде нашего, а на рейде замерли огромные дымящиеся пароходы. Военные корабли выделялись на фоне прочих посудин, я насчитал пять разных классов. Лодки сновали туда-сюда, люди на берегу что-то тащили, о чем-то спорили, в общем галдели знатно.

После ночного боя мы, ей-богу, умотались. Рыжий молчал и стоял у борта, вглядываясь в берег. Лапшин держался за перевязанный бок и морщился. Но ходить уже мог сам, что было немаловажно.

Когда самбук вошел в ту часть гавани, где лодок и мелких посудин толкалось больше всего, Хасан подошел к Чугунову. Сказал что-то, и Лапшин перевел:

– Сходим на берег в районе складов. Там люди его брата, и глаз лишних поменьше. Иначе рожи наши рязанские, – это он, видать, уже от себя добавил, – срисуют на раз.

Мы кивнули. Ему лучше знать, как тут поступить.

Пока самбук продирался между чужими бортами и вездесущими лодками, люди Хасана принесли нам местную одежду на замену, поприличнее той, что была на нас прежде. Казачью справу бросать никто не собирался. Ее увязали в один большой тюк, туда же пошла и одежда доктора.

От широкой арабской души Хасан одарил нас бурнусами блеклых цветов: серого, песочного, выгоревшего бежевого и почти белого. Бурнус оказался чем-то вроде плаща с капюшоном. Под него пошли простые туники, широкие штаны местного кроя и наши сапоги.

С обувью, конечно, выходила нестыковка, но других вариантов не было. Хотя похожие носили кочевники в пустынях, так что особого внимания они привлечь не должны.

На головы нам накрутили тюрбаны. Люди Хасана проверили, как мы справляемся, поправили, где надо, и дали несколько подсказок.

– Говорит, теперь сойдет, – перевел Анциферович. – Сразу понять не должны, если сами на рожон не полезем.

– Благодарствую, Хасан, – Чугунов приложил руку к груди.

В этом наряде Федора Николаевича и впрямь можно было принять за местного, загорели мы все знатно.

Потом он повернулся к нам:

– Оружие, братцы, светить нельзя. Винтовки в тюки замотаем. Револьверы у каждого под бурнусом, но так, чтобы, не дай Бог, не вляпаться.

– Это понятно, Николаич, – ответил Рыжий.

Самбук приткнулся бортом к причалу, откуда должна была начаться разгрузка. Мы стали прощаться с нашими арабскими знакомцами. За короткий срок пришлось с ними пройти немало. И мы даже без знания языка стали понимать друг друга. Даже не всегда словами, порой хватало взгляда или жеста.

Долгих расшаркиваний не было. Время поджимало у всех. Но по взгляду Хасана, который смотрел нам вслед, я понял, что случись оказия, к этому человеку можно будет обратиться за помощью.

Я оглядел длинные низкие склады, потрескавшиеся стены, нагромождение пустых бочек, загорелых до черноты грузчиков, которые сновали туда-сюда.

Хасан выделил нам провожатого. Это был Юнус, тот самый арабский стрелок, что подходил ко мне во время боя.

Сначала шли меж складов. Потом нырнули в узкий проход. Тут сильно воняло рыбой и еще целым букетом хрен пойми чего. Дальше свернули вдоль длинной стены, потом еще раз. Я сразу отметил про себя, что, если тут придется уходить от погони, без знания всех этих улочек будет тяжко.

Сема шел рядом с Лапшиным, придерживая его под руку. Доктору было трудно держать темп. По лбу уже стекал пот. Оставалось надеяться, что сдюжит.

Кривой переулок вывел нас к заднему двору маленькой неприметной харчевни. Будь я один, прошел бы мимо и даже не подумал сунуться. Низкий навес, обшарпанная стена, пустые бочки, корзины и мешки кучей свалены.

Юнус первым скользнул к двери и постучал. Мы остановились в тени, и уже скоро услышали движение. Дверь приоткрылась, и показалось сухое стариковское лицо.

Федор Николаевич не стал тратить время. Вынул из-за пазухи медную подвеску, что дал нам Хасан, и показал старику на ладони.

Тот прищурился, шагнул ближе, долго вглядывался, а потом сказал что-то.

– Юсуф, – перевел Лапшин. – Это его харчевня.

Старик мазнул по нам взглядом. Особенно внимательно поглядел на сапоги, потом задержал взгляд на докторе, тюки с вещами тоже оглядел и махнул рукой.

Один за другим мы попали в тесный вытянутый двор. Посреди стояла большая бочка у колодца, слева висел кривой навес, под ним громоздились корзины и глиняные кувшины. У дальней стены тянулся длинный низкий сарай с большими щелями под самой кровлей.

Юсуф завел нас в маленькую каморку сбоку. Там пахло прогорклым маслом и мукой. Заговорил быстро, не повышая голоса. И без перевода стало понятно, что радости от нашего появления у него немного. Если бы не Хасан, он бы нас и на порог не пустил.

– Говорит, помочь может, – перевел Лапшин. – Укроет на два, три дня, не больше. И чтобы никаких проблем к нему не притащили.

– Скажи, что мы это и сами понимаем, – ответил Чугунов.

Лапшин перевел, и Юсуф что-то буркнул в ответ. Не то согласился, не то дал понять, что другого и не ожидал услышать.

Юнус, до того молчавший, шагнул к нам. Приложил ладонь к груди, что-то сказал Федору Николаевичу, а мне кивнул отдельно.

– Говорит, Хасан свое слово держит. И вы, мол, тоже держите, а ему уже пора.

– Храни тебя Аллах, Юнус, – сказал я и хлопнул его по плечу.

Юсуф подошел, что-то тихо ему сказал, потом обратился к Лапшину.

– Скоро вернусь, – перевел доктор. – Велено в тот сарай ступать.

Сам же Юсуф подхватил Юнуса под локоть, и они не спеша удалились в сторону харчевни.

Внутри сарая было душно. Земляной пол утоптан, запах, прямо скажем, на любителя. Но что есть, то есть.

– Та-ак, нам бы фляги наполнить, да умыться, – произнес Чугунов, оглядевшись.

Он сел на корточки и велел проверить оружие. Винтовками пока пользоваться не придется, но револьверы должны быть наготове, на крайний случай.

Еще глянули, сколько серебра у нас в распоряжении. Хасан от щедрот выделил кошель перед выгрузкой. Урядник потянулся под бурнус, вытащил небольшой кожаный мешочек, развязал шнурок, и высыпал монеты на циновку.

Нашему взору предстали четыре большие серебряные монеты с женским лицом и двуглавой птицей на другой стороне, несколько турецких курушей и горсть темных мелких букш с арабской вязью.

– Это что за баба? – шепотом спросил Рыжий, ткнув пальцем в крупную монету.

– Талер австрийской императрицы Марии-Терезии, – сказал Лапшин. – Местные ее реалом называют. Двадцать восемь граммов чистого серебра. За одну такую монету можно угол снять на долго. Да и на харч нам должно хватить на неделю. Может, и на две.

– Негусто, Федор Николаевич, – сказал я.

– Ну, и на том спасибо.

Минут через двадцать дверь сарая скрипнула. Юсуф вернулся, а в руках у него был большой глиняный кувшин с водой и два свертка, перевязанных бечевой.

Он ногой прикрыл дверь, поставил все на циновку и заговорил отрывисто.

– Говорит, что Юнус ему рассказал, кто мы и откуда. Молва про Сагалло уже докатилась до Адена, – переводил Лапшин.

– Говорит, что признателен за брата, и в долгу не останется. Храни вас Аллах. В Адене британцы, и французов тут бояться не стоит, но лишний раз без надобности желательно не светиться. Патруль англичан останавливает часто, документы проверяет.

Юсуф схватил Лапшина за рукав и повел к двери сарая. Приоткрыл ее и указал на прикрытую соломенными корзинами брешь в ограде. Сразу такую и не приметишь.

– Через эту дыру выход в город, – перевел Лапшин. – Через лавку не надо ходить. А когда возвращаться станем, без оглядки в дыру не ползти. Сперва смотреть, нет ли чужих во дворе. Как забрались, по двору не шататься, а сразу в сарай идти.

Юсуф сказал еще что-то, уже тише. В голосе его слышалось беспокойство.

– Долго нам тут отсиживаться нельзя, – продолжил Лапшин. – Два, три дня. Потом кто-нибудь точно прознает и наведет англичан. Извиняется, но под пули за нас лезть не станет, семья у него большая, четверо детей. Говорит, чтобы мы это понимали заранее.

Я кивнул, возможно, старик ждал, что мы начнем спорить, но каков у нас выбор? Спасибо и на этом.

Юсуф ткнул пальцем на кувшин и развязал один сверток. В нем лежали какие-то пироги и куски вяленого мяса. Потом подвинул второй, там были финики и что-то еще.

– Это что еще за круглики недоделанные? – спросил Рыжий, с подозрением разглядывая сложенные квадратами лепешки.

– Мутабак, – поправил его Лапшин, уже потянувшись к свертку.

– Какой табак?

– Не табак, а мутабак. Местный пирог на тонком тесте, с мясом, яйцом и луком. На железных листах такие жарят, в Адене почитай на каждом углу. А бывают еще и сладкие, те больше с медом, фруктами или орехами, тоже шибко вкусные. Но эти, видать, мясные, самые сытные.

– Благодарствую, Юсуф, – сказал Чугунов.

Старик кивнул и вышел во двор.

Пока мы разбирали нехитрые запасы, во дворе звенела посуда, а с соседней улицы доносился брехливый лай собаки. Рыжий громко чавкал, Лапшин щупал свою рану и морщился. Федор Николаевич снял бурнус, взял кувшин и подошел ко мне.

– Андрей, полей-ка на руки. Морду умыть охота, мочи нет.

– Э-эх! – вскинулся Семен с куском во рту. – Вы это, воду-то всю не расходуйте. Нам еще тут куковать немало предстоит.

– Не боись, Семен, – отфыркиваясь, произнес Чугунов. – Сейчас чутка охолонемся, и делами пора заниматься. – Перевел он вопросительный взгляд на меня.

– Все так. Думаю, идти надо по двое, чтобы внимания лишнего не привлекать. Я с Лапшиным до аптеки бы сходил. Ему рану надо нормально обработать и перевязать, а не как сейчас, на честном слове. Глядишь, все потребное найдем, а там, может, и до знакомцев Федора Анциферовича доберемся.

Чугунов смекнул, куда я клоню и подмигнул мне.

– А вы, Федор Николаевич с Семой по гавани могли бы пока пройтись, лодочников поглядеть. Если выйдет, узнайте, что за суда в порту стоят. Авось кто за серебро билет в Одессу нам выпишет, лишь бы только хватило того серебра.

Семен перестал жевать.

– Под зад нам точно выпишут, Андрюха. Но, глядишь, и билет найти сподобимся.

– Хохмач ты, Сема, шут гороховый, – махнул я рукой.

– Так и сделаем, – сказал Чугунов, стряхивая воду.

Он отломил кусок пирога, пожевал и добавил:

– Время, братцы, у нас до заката. Ночью шариться себе дороже. Так что надо поспешать, пока муэдзины снова не заголосили. По ним тут время засекать можно, не промахнешься.

– Добре, – сказал я.

– И еще, – Чугунов повернулся к Лапшину. – Твои знакомцы за серебро помогать станут али как?

Договорить он не успел, потому что Лапшин, растянувшись в улыбке, его перебил:

– Некоторые мои знакомцы мне по гроб жизни обязаны. Я ведь не только ромашковым чаем отпоить могу, но и цианистым калием попотчевать. За всякими просьбами они ко мне тут обращались, было дело. Таких немного, но имеются.

Чугунов даже опешил от такой дерзости. Еще день назад Лапшин дрожал, как осиновый лист, от одного только взгляда в его сторону, а тут, гляди, хвост распушил.

– Дохтор, ты, конечно, человек полезный, не спорю. И бравада твоя мне понятна. Но уясни себе одно. Ежели свернешь с выбранного пути, то бишь с нашего пути, или на чужих выведешь, я тебя потом с того света достану. Ты вроде исправляться стал, вот и не вздумай дурить.

– Да, Анциферович, зацепил ты Федора Николаича, – улыбаясь, произнес Рыжий.

Он как раз проверял револьвер. Откинул барабан в сторону, направил ствол рядом с Лапшиным и сухо щелкнул.

– Больше так не шуткуй.

Доктор побледнел, закашлялся и схватился за раненый бок. Потом затараторил, глядя на Чугунова:

– Да куда мне теперь от вас деваться, Федор Николаевич? Я и сам понимаю, что без вас я тут пропаду. Я теперь к вам до Одессы привязан, не меньше.

– Это ты верно уяснил, – процедил Рыжий.

Чугунов накинул бурнус, затягивая пояс, и махнул рукой в сторону Семена.

– Ладно, будет вам. Я про серебро спросил потому, что немного у нас его. Так что, Андрей, вы с должниками Лапшина постарайтесь разговориться, коли они и вправду имеются. А мы с Семеном деньги попридержим покуда. Вдруг кого умаслить придется для пользы дела. Хотя и ты возьми немного серебра, да меди, авось пригодится.

Лапшин перевел взгляд на меня.

– Андрей, давай выдвигаться, и правда рану обработать надо, не дай Боже сепсис какой.

Чугунов окинул нас взглядом и кивнул.

– Ну что ж, братцы, с Богом.

Я подошел к двери сарая, приоткрыл ее, во дворе ни души.

– Пора, – махнул я рукой и юркнул к бреши в заборе.

Аккуратно протиснул голову, чтобы осмотреть улицу, кажись, никого. Я вылез первым. Федор Анциферович следом, но рана не давала ему прыгать сайгаком. Пришлось подхватить болезного и вытаскивать почти волоком. Еще немного, и мы оба стояли снаружи, отряхиваясь от пыли.

– Да твою ж…! – выругался я на осла, который заревел во дворе напротив и заставил меня вздрогнуть. – Какой голосище мерзкий!

– Андрей, не так громко. А то и десяти шагов не пройдем, тем паче по-русски не стоит. Давай держись ближе, не отставай.

– Добре, Федор Анциферович, идем молча. По нашему маршруту все понятно?

– Перво-наперво в аптекарскую. А далее по моим лавочникам-знакомцам.

– Угу, только вот мне конкретная аптекарская лавка нужна, Сулеймана аль-Фахри. Знаешь такого?

– Кто ж в Адене не знает Сулеймана, Андрей. У него лучшие «Слезы Аравии» на всю округу.

– Что? Какие слезы, лекарство что ли?

– Да, настоящая сомалийская мирра в золотистых каплевидных самородках. Именно самородная, а не та, которую сборщики получают, когда надрезы делают на дереве. На вид смола обычная, а по правде, очень ценная. И рану любую залечит, и от лихорадки убережет. Она-то мне и нужна сейчас, да и вам с Чугуновым и Семой не мешало бы ссадины помазать, а то не сегодня, завтра гноиться начнут, климат тут такой, морской. От малейшей занозы гангрену получить можно. Хотя ты, наверное, и в Сагалло сам успел это понять.

– Подлечимся, Федор Анциферович, ты главное, доведи до этого Сулеймана.

– Это дело несложное, главное, чтобы он на месте был. Погодь, а ты откуда про Сулеймана знаешь и почему к нему нужно?

Я знал, что рано или поздно Лапшин задаст мне этот вопрос, поэтому ответ подготовил заранее.

– А это, Федор Анциферович просьба отца моего. Незадолго до боя в Сагалло, он сказал, что бывал у этого Сулеймана, и оставил у него свой кисет. Так-то кисет как кисет, ничего особенного. Но вещь эту дед еще с турецкой привез трофеем, семейная реликвия короче.

– Дело хорошее, Андрей. Сулейман человек порядочный, наверняка вещицу припрятал, не переживай, я его давно знаю. Помогу договориться, чтобы вернул твой кисет.

Пройдя вдоль низкой стены шагов двести, мы почти никого не встретили. Потом прошмыгнули в широкий проход, где нас тут же подхватила уличная толпа.

Вот это уже был портовый город во всей красе. Не Одесса, конечно, но жизнь кипела. Ослы перли навстречу, навьюченные плетеными корзинами. Кто-то ругался за верблюда или с самим верблюдом. Часто попадались водоносы с бурдюками. Торговцы орали, босоногая пацанва носилась сломя голову.

Лапшин шел рядом. Видно было, что он слегка ожил. Все-таки раньше бывал тут, и места ему эти знакомы.

Я двигался следом и старался запоминать ориентиры. Чувствовалось, что память Добрецова в очередной раз готовит путь отхода. Или фиксирует детали, которые я сам бы ни в жизнь не подметил.

Вот узкий проход, где грабителям легко зажать прохожего с двух сторон. Думается, такое тут не редкость. Ага, верно: вон на углу и наблюдатель примостился. Видать, жертву поджидает, а потом подельникам знак подаст.

Дальше, под низким навесом я приметил лотки, за которыми можно незаметно юркнуть за стену и скрыться с улицы.

А крыша над мясной лавкой подходила для огневой точки. Обзор на перекресток отличный. Простреливаться будет почти половина квартала.

Вообще надо бы разобраться с этими непонятными знаниями, доставшимися мне от Андрея Добрецова из XXI века. Их много, а понять, как следует подумать об этом все недосуг.

– Не зевай, – бросил через плечо Лапшин. – Здесь карманников, что чаек в порту.

Чем дальше мы шли, тем малолюднее становилось. Доктор наконец сбавил шаг.

– Вон, кажется, тут.

Над входом лавки висел выцветший тряпичный навес, в дверном проеме на сквозняке колыхалась кисея. Изнутри шибануло сухими травами и чем-то аптекарским. На жаре такие ароматы и мертвого поднимут.

– Чего встал? – шепнул Лапшин. – Это она и есть, та самая лавка Сулеймана аль-Фахри.

– Воняет здесь вашей медициной, – попытался я отшутиться.

Мы вошли в полутемное помещение. После изнуряющей жары тут казалось даже прохладно. Но травы и снадобья и правда воняли чересчур.

Интересная у них аптекарская лавка. Никогда таких не видел. На глиняных полках, выбитых прямо в стене, стояли склянки с сухоцветами. В колбочках лежали какие-то порошки, еще много всего непонятного. На прилавке медные весы и ступка.

Из полутьмы появился смуглый старик с седой щетиной. Посмотрел на Лапшина, потом на меня. Потом отчего-то на мои сапоги. По взгляду стало ясно, что на радушный прием рассчитывать не стоит. Но вдруг он растянулся в широкой улыбке и двинулся в сторону нашего доктора.

– Салам алейкум, Федия. – Обнял он Лапшина, отчего у Анциферовича перехватило дыхание, но он постарался не показывать вида, что ему больно. В ответ тоже заулыбался и наспех проронил.

– Алейкум Асалам, Сулейман.

– Ты где так долго пропадать? – перебил его старик на ломаном русском. – Что болит, говори, микстура есть, как это на твой язык, говорить. Опиум, знаешь такой лекарство?

– Подожди, Сулейман, перевязочный материал есть у тебя?

– Что есть? Не понимать тебя Федия.

– Ткань чистая, чтобы рану перевязать, корпия.

– А, корпия дам. Морская губка тоже брать?

– Да, губки, карболку, корпию и «Слезы Аравии».

Сулейман удалился и послышался звон склянок.

– Анциферович, ты что тут понабрать решил?

– Стандартный набор, чтобы не подхватить какую лихорадку или инфекцию. Морскими губками промою рану, карболкой смочу корпию, чтобы пропитать ее от всякой заразы, а потом смолу в рану заложу. И, поверь, до завтра как на собаке все затянется.

Из подсобки вышел Сулейман, держа в руках две склянки, смотанное в небольшой рулон белое полотно. Одна склянка была довольно большая, с крышкой, в ней тусклая розовая жидкость. Вторая размером не больше указательного пальца с мелкими горошинами. Наверное, это те самые «Слезы Аравии»

– Вот, Федия, все есть у Сулеймана.

После этого он повернулся и снял со связки сухой комок, похожий на кусок старого войлока.

– Где тут можно рану перевязать, Сулейман?

– А.… туда идти. – Сулейман показал в сторону подсобки

– Иди, иди, дорогой, я сейчас тебе помогаю.

Лапшин удалился в комнату, а Сулейман достал из-под прилавка медный таз. Открыл первую банку и по помещению разлетелся мерзкий запах. Такой я уже встречал в Новой Москве, когда Лапшин казаков пользовал.

Араб погрузил в этот таз полотно целиком, а следом кинул туда тот самый серый комок, я так понял, что это была морская губка. На моих глазах этот «камень» расправился и стал мягким.

Сулейман взял таз, маленькую склянку с кусочками смолы и удалился к Лапшину. Но вскоре вышел и уставился на меня, возможно, что-то хотел спросить.

Я шагнул к прилавку, почитай вплотную.

– Ас-саляму алейкум, уважаемый Сулейман, дело имеется и у меня.

– Алейкум асса лам. Ты слуга Федии?

– Ну можно и так сказать.

– Что же ты свой господин совсем не беречь?

Тянуть я не стал, а то упорхнет старик Федора пользовать.

– Мне бы микстуру от морской болезни. По рецепту доктора Смирнова.

Араб замер, его глаза чуть расширились, улыбка сошла с лица. Выждав немного, он произнес.

– Рецепт утерян. Но я помнить состав, – ответил он тихо.

– Главное, чтоб имбирь был, – продолжил я.

Он развернулся и замолчал. Я уж подумал, что на этом диалог закончен.

– Имбирь привезут утром, на старый пристань. Приходи забрать? – сказал он.

– Храни тебя Аллах, Сулейман, все понял, буду.

И тут же Сулейман опять стал улыбчивым и приветливым стариком-аптекарем.

– Федия, – громче сказал он в проем подсобки, – что еще тебе дать?

Из комнаты вышел Лапшин, нес склянку с остатками смолы.

– Спасибо, Сулейман. Аж полегчало, собери еще сухого полотна, карболку мы тоже с собой заберем. Андрей, – повернул он ко мне голову, – рассчитаться бы надо.

Я достал серебряную монету с бабой австрийской кажись и протянул Сулейману.

– Федия, ничего не стоит. – Поднял он ладони в останавливающем жесте, – Подарок мой тебе, вижу у тебя времена не простые, а потому убери серебро.

– Храни тебя Аллах. – Лапшин с благодарностью поклонился.

– Все Федия, мой время уже в другой место, имбирь на пристань идти надо. – незаметно подмигнул он мне.

Сулейман развернулся и ушел за ширму.

– Благодарствую, – сказал я ему вслед.

Он только рукой махнул, будто отгоняя дым, а мы вышли на улицу.

– Все Андрей, теперь можно и по знакомцам пробежаться. Тут недалеко на берегу харчевня рыбацкая есть, там народ разный бывает, хозяина я хорошо знаю.

– Ты меня, конечно, Федор Анциферович, извини, но от тебя сейчас разит шибко твоими этими мазями. Ты же всех рыбаков там распугаешь у своего знакомца.

Сам же я думал, как поутру оказаться на старой пристани, где, возможно, найду дядьку, и чуйка мне сейчас подсказывала, что нам надо возвращаться.

– Давай-ка вот что, Федор Анциферович, идем обратно. Ждем Чугунова и Рыжего, глядишь они чего разнюхали. Да и тебе полежать стоит, а то медицина впрок не пойдет. А там утро вечера мудренее, решим, что делать.

– Хорошо, Андрей, я отдохнуть не против.

На этом мы двинулись обратно, прошли шагов пятьдесят не больше, как Лапшин резко меня тормознул.

– Дырявая моя голова, я себя перевязал, а вот кисет твой отцовский, из башки вылетел напрочь.

– Пока ты Федор Анциферович себя латал, я с Сулейманом договорился. Он его мне поутру отдаст, правда придется на старую пристань сходить, наверное, он там неподалеку живет.

– А я-то думаю, пошто он так охотно помогал. Это же, Андрей, человек восточный, может вину какую за собой почуял. От того и на подарки больно уж щедрым стал.

– Может быть и так, ну да что теперь.

До двора Юсуфа мы добрались быстро. Перед тем как пролезть, я огляделся и юркнул первым, а за мной и доктор, правда опять ему пришлось помогать.

– Их еще нет, – сказал Лапшин, заходя в сарай.

Я молча кивнул и устроился у стены, подложив под спину тюк с казачьей справой.

– До вечера время еще есть, – продолжил Лапшин. – Может они по судну договариваются?

– Может, может, – прикрыл я глаза.

– Главное, чтобы… – Не успокаивался он.

– Федор Анциферович, угомонись уже. Отдохни, пока просто ждем.

В полудреме от усталости время пролетело незаметно. Раздался протяжный голос муэдзина, и почитай сразу во дворе что-то скрипнуло. Я на всякий случай взвел курок револьвера.

– Фух! – выдохнул Чугунов, входя внутрь.

За ним ввалился Рыжий, задел плечом косяк, зацепившись за него.

– Это чем так у вас воняет? – сходу бросил Сема.

Чугунов остановился, снял тюрбан и устало провел ладонью по лицу.

– Да, братцы, вы бы дверь приоткрыли, – сказал он. – А то словно в госпиталь попали. До чего же зловонно, кажись карболка, да, Анциферович?

– Она, Федор Николаевич, она самая. Для вас тоже припасли.

– Только приблизься ко мне с этой карболкой, спать будешь во дворе, – бросил Рыжий, присаживаясь у тюка.

– Хорош уже, Семен, – сказал я. – Сказывайте, что у вас?

– А особо-то и ничего, умаялись только. Чутка заплутали, думали, до ночи круги нарезать будем.

– По гавани есть что?

– Разговорились на пристани с одним армянином. Со дня на день в порт должна зайти «Москва», пароход Доброфлота. Встанет на рейде на загрузку углем. Армянин говорит, шанс есть там очутиться, но нужны документы. Сделать их можно через нашего консула. Вот с этим вопросом завтра пойдем в город.

Чугунов перевел взгляд на меня.

– Вы, судя по вони, в аптеке были?

– Были, – ответил я. – Подлатали доктора нашего, ну и кисет отца нашелся. Вот только мне за ним утром на старую пристань сходить нужно.

– Чего еще за кисет? – не понял Николаич.

Я быстро пересказал ту же легенду, что уже говорил Лапшину. Чугунов слушал молча, и в какой-то момент смекнул про что я говорю.

– Дело доброе, – произнес он. – С тобой пойду на всякий случай. Я сегодня у старой пристани уже крутился, дорогу знаю.

– Добре, Федор Николаевич.

– По знакомцам-то ходили? – спросил Рыжий.

Я кивнул на доктора.

– Да уж куда с такими ароматами, за версту воняет, и на патруль напороться немудрено.

– Федор Николаич, – продолжил Семен. – Я вот что подумал, коли с деньгами у нас не густо, то может завтра на базаре или еще где планшет продать. Ну или выменять на что?

– Это тот, с канонерки из каюты Деверо? Ты что его с собой все это время таскал?

– Ну да, сами же сказали, чтобы я карты собрал и с собой... Ну я его прихватил к поясу кушаком, да так и ходил.

– Сперва надо глянуть что там за карты, дай-ка его сюда.

Семен открыл добротный кожаный планшет, видимо, такой французским офицерам по уставу положен, и вытащил бумаги.

– Гляди-ка, и карты добрые, токмо на французском все. Вот Красное море, Аденский залив, вон гляди и Обок, Таджура, Сагалло, все имеется.

Чугунов вытащил из бокового кармана еще несколько бумаг, одна выделялась вощеной обложкой и надписью внизу.

– Это что? – спросил он. – Анциферович, глянь-ко.

Лапшин взял бумагу осторожно, развернул к свету.

– Похоже, служебное удостоверение или предписание. Тут имя, Арман Деверо. Капитан канонерки «Метеор». Печать морского ихнего ведомства в Обоке.

– Вот оно как, – протянул Рыжий.

– Андрей, подь сюды, – уже ко мне обратился Чугунов. – Глянь, это что, подпись Ашинова, или мне мерещится? Бумага была желтоватая, местами затертая. Сверху арабская вязь, а ниже, в самом углу, стояла подпись Н. Ашинов.

– Федор Анциферович, – сказал я тихо. – Тут документ любопытный, отвлекитесь.

Лапшин взял лист, молча зашевелил губами, начиная хмуриться. Перевел взгляд на подпись Ашинова, на соседнюю вязь и на странную печать.

– Ну что там? – не выдержал я.

– Э-э.… если я правильно понял, то это бумага о праве владеть землей подле Сагалло. Тут сказано, что участок передается под поселение, постройки, церковь нашему Николаю Ашинову.

– А подписи-то чьи? – не выдержав влез Чугунов.

Лапшин снова опустил глаза к документу.

– С русской стороны Ашинов, а вот второе имя султана Мухаммада Лойта. А рядом, кажется, подпись имама Мухаммада Али как свидетеля. Тут сложно, я не все разбираю, но смысл кажись такой.

Чугунов медленно взял документ, поднес ближе к глазам, будто сам понимал арабскую вязь, потом оглядел нас всех.

– Выходит, братцы, что лягушатники нас разгоняли незаконно?

– Выходит, так, – улыбнулся невесть отчего воодушевившийся Сема.

– А еще документ этот, считай, приговор нам, – вздохнул я. – Французы за ним охотиться станут, ведь если он всплывет в нужном месте, то им отбояриваться долго придется, а потому искать они его крепко будут, а с ним и нас. Думаю, что уже начали…