Читать книгу "Воздержавшийся"

Я размышлял не более нескольких секунд. С точки зрения тактики Ящурман был совершенно прав, и вступать с ним в спор, апеллируя к тому, что бойцы не успели отдохнуть, значило окончательно расписаться в своей неблагонадёжности. А уж решения в таком случае принимаются быстро, и не факт, что меня потом просто разжалуют в рядовые. Время такое, и взвешивать все за и против, учитывать прошлые заслуги, никто не будет.

Я вполоборота поглядел на Ящурмана. Тот ждал, что я скажу. Я кивнул ему, давая понять, что полностью с ним согласен.

– По коням, – тихо скомандовал я. Бойцы зашевелились, недовольно бурча. Кто-то успел уже заснуть, караульные будили спящих и тушили костры.

– Что с этими делать будешь? – также тихо спросил комиссар.

– Выступайте. Сам с ними кончу.

– Ты это брось. У тебя в сотне что, некому контру расстрелять?

– Я сам должон, – упрямо проронил я, натягивая едва протряхшую, ледяную гимнастёрку. Дрожь переползла с плеч на руки, и, пока я затягивал ремень, Ящурману наверняка было видно, как дрожат мои руки.

– Дело твоё, – процедил он, застёгивая кобуру. Потом поправил фуражку и быстрыми шагами пошёл к лошади. – Не рассусоливай. Ждать не будем.

Сотня была готова меньше чем за пять минут. Казаки собрали поклажу, расселись верхом, стали в боевой порядок, ожидая приказа выступать.

– Деркач!

– Я!

– Быстрым шагом веди сотню выше, к броду. Срезайте через бугры. Я догоню.

– Есть, – бросил, сидя в седле Деркач – дюжий детина, награждённый за участие в Брусиловском прорыве, оправившийся после ранения и вернувшийся на Дон уже в составе отряда красноказаков. – Кто останется в помощь?

– Никого. Не надо никого. Может, до революции кто из сотни на одном поле с этими пленными пахал, или после ярмарки вместе вино пили. Неча им на это глядеть.

Деркач кивнул, махнул казакам команду двигаться, и сам тронул поводья. Я окинул глазами сотню. Комиссара нигде не было видно. Вперёд, что ли, ускакал? Слава Богу.

Заскорузлая шинель никак не хотела слушаться: обледеневшие пуговицы выскальзывали из пальцев. Угли, забросанные мокрым снегом, почти потухли и не давали тепла, так что не было никакого смысла пытаться с их помощью растопить ледяную корку. Поднялся ветерок, и стало ощутимо холоднее. А, чёрт с ней, с пуговицей. Сотня сначала превратилась в чёрные точки на фоне темнеющих на буграх проталин, а затем вовсе скрылась за ними, оставив после себя только месиво из мокрого снега и грязи, взбитое копытами. Если завтра не будет облаков, степь почернеет почти полностью. Весна, и если солнце будет жечь как сегодня, снег может сойти за пару таких погожих дней.

– Не для меня… весна придёт… не для меня Дон разольётся… – замычал я себе под нос. Когда-то пел очень хорошо, девки в хуторе только голос заслышат, уже купками собирались послушать. А как церковный хор покинул, так что-то как надломилось внутри. С тех пор в голос перестал играть: как будто не из той части души идёт.

Попов хмуро молчал, сжимая и разжимая задубевшие пальцы над останками костра. В тишине всхрапнула моя гнедая. Дальше оттягивать развязку было некогда: всё справлено, ставь ногу в стремя и нагоняй своих. А перед этим закончи дело. Долг исполни.

– Ну что, Матвей. Некогда мне вас исповедовать. Вона как повернулось.

Он криво ухмыльнулся, глядя в землю, и снова ломая лоб глубокой складкой.

– Чудак ты, товарищ. Будто я тебе поверил. Кончай уже. Холодно.

Я тоже улыбнулся. Своим мыслям.

– Пойдём к твоим.

Казак, не противясь доле, выпрямился и зашагал к овражку, у которого теснились грудкой пленные голубовцы в ожидании своей участи. Я пошёл сзади. Сапоги чавкали в мёрзлой грязи. Я почувствовал, как сквозь левую портянку стала просачиваться талая вода. Звёзды наблюдали сверху, не будучи до конца уверенными в том, что же сейчас произойдёт. Да, наверное, я и сам не был уверен.

Попов подошёл и стал рядом со своими, не оборачиваясь. Кто-то последовал его примеру и тоже повернулся ко мне спиной. Молодой казак, тот самый, со струйками пота на лбу, остался стоять, глядя на меня. Преодолевает страх. До конца.

Лезвие шашки легко выскользнуло из ножен, отчего он слегка дёрнулся. Я повернул клинок так и эдак, глядя, как блик луны играет по его глади. Ладная шашка. Не подводила.

– Матвей батькович, – окликнул я Попова. – Чего отвернулся, глянь на меня, али так страшно?

Тот нехотя повернулся, не убирая презрительной ухмылки с лица.

– Пули шоль жалеешь, товарищ?

Я помолчал, а потом решил, что театральные паузы тут ни к чему. И повёл шашкой вверх. Парень напрягся, будто собираясь сжатыми мускулами отразить сталь клинка. Тем не менее, никто не шелохнулся, пытаясь убежать или броситься на меня и сбить с ног. То ли сил не осталось, то ли понимали, что моя кобура расстегнута, и пуля из револьвера всё равно догонит их через несколько шагов, потому и не хотели срамиться.

– Руки протяни.

Матвей не двигался, будто не понял смысла моих слов.

– Оглох? Руки протяни.

Попов ждал какое-то время, а затем, словно не отдавая себе отчёт в происходящем, поднял совершенно уже закоченевшие кисти. Я подставил лезвие и позволил ему перерезать узлы верёвки. Узы упали, а он остался стоять со сведёнными кулаками.

– Развязывай своих казаков, – приказал я. Попов, наконец, вышел из оцепенения и быстро послушался. Молодой казак сдул с губы назойливую потную каплю.

– Ступайте с богом, хлопцы. Возвращайтесь к семьям. Весна, скоро пахать надо уже. А не воювать. Чтоб я больше ни винтовки, ни шашки у вас в руках не видел. Сидите по хатам в своих хуторах. Советская власть на Дону будет, не сумлевайтесь. С вами или без вас. Так что хватит уже метаться по степи, как волкам во время облавы. Против исторического прогресса не устоять. Ничего, и при этой власти жить можно. Приспособитесь, потом сами увидите, что только добром всё обернётся. А не послушаете – в следующий раз попадётесь, или пуля достанет. Быстрее давайте, ждут меня.

Пленные казаки постепенно освободили друг друга, но оставались стоять, как вкопанные, словно не веря в чудесное избавление и не понимая, что им теперь делать.

Я вернул шашку в ножны.

– Ну, чего стоите? Пока рак на горе свистнет?

Чтобы быть более убедительным, я достал револьвер и сделал выстрел в воздух. В степи отдалось глухое эхо. Казаки, хрустя подмёрзшей грязью, бросились врассыпную. Матвей тоже было побежал, но приостановился.

– Спасибо, ваше благо… Спасибо, батюшка, – хриплым от волнения голосом сказал он, после чего тоже исчез за спиной. Слушая удаляющейся шум его сапог, я, с паузой в несколько секунд, сделал ещё пять выстрелов, после чего сунул пустой револьвер в кобуру.

Сердце, до этого бившееся часто, словно стрёкот кузнечика, сбилось, выровнялось и застучало медленно и мерно. Я пошёл к лошади, занёс было ногу, но в стремя вставить не успел. Из неглубокой балочки шагом выехал Ящурман. Держа наган в правой руке, а левой управляя поводьями, направился ко мне. Так вот куда ты подевался, комиссар! А я-то думал, что ты впереди всех поскакал Голубова из Заплав вышибать. Как же это я так опростоволосился, вроде ж хорошо твою натуру изучил. Тебе ведь важнее с внутренней контрой разделаться, чем с явными врагами. На то ты и поставлен на своё место. И кто тебя знает, может, так и правильно, и у каждого из нас в этой степи, в этот час просто своя роль, и нет среди нас правого, а только один божий промысел.

Я отпустил седло и поставил ногу в снег, поворачиваясь к нему. Попытайся я ускакать, он тут же выстрелит. С нескольких метров обязательно попадёт. В спину. Он недурно стрелял для сына мелкого торговца, до революции наверняка не державшего в руках ничего опаснее мясницкого ножа.

– И где же трупы расстрелянных? – процедил Ящурман, тоже спешиваясь и подходя ближе, не выпуская узды. – Бог прибрал на небо? Или руку отвёл и попустил им чудесно спастись? Может и путы с них, как с христианских узников в Деяниях, ангел снял?

Он продолжал приближаться. Я отпустил гнедую и стоял, улыбаясь. Ветерок шевелил выбивающийся из-под папахи чуб, влажный воздух степи щекотал ноздри. Дух жизни. Дух свободы. Которым до меня дышали скифы и половцы, сарматы и гунны… Мне показалось, что я должен вспомнить что-то крайне важное, как будто в прошлом что-то похожее уже было со мной. Я напрягал память и не мог вспомнить, как будто в мозгу, только я подбирался к нужному месту, проход перекрывала печная заслонка. Зато вспомнил, как поют колокола новочеркасского собора и всех окрестных церквей в пасхальный день, и как с холма утром зеленеют займища вокруг казачьей столицы, и духмяный запах цветущих садов разливается в бирючьем куту между Тузловом и Аксаем… но не для меня весна придёт…

– Ефимов, поповский выродок! – брызгая слюной, приближался комиссар. – Я твою натуру с самого начала чуял. Предатель! Пожалел контру! Да я тебя сам здесь, без суда порешу!

Мои мысли с сомнением сконцентрировались на кобуре. Барабан револьвера был пуст, а картинные жесты вряд ли были уже уместны. И шашку вынимать нет смысла: Ящурман предусмотрительно остановился на безопасном отдалении, на случай, если я решу всё же попытаться его зарубить. Да признаться, мысль о том, чтобы убить его, у меня и не возникала: в конце концов, он был по-своему прав, и за своё решение мне нужно было чем-то заплатить. А ничего кроме собственной жизни у меня и не было.

– Молишься несуществующему Господу? – ощерился Ящурман. – Он для тебя важнее революции оказался? Что ж ты тогда волком в овечьей шкуре прикидывался? Почему сразу к Корнилову не ушёл?

– Не всё ты, комиссар, в этой жизни понял, как тебе кажется. Иногда есть вещи важнее революции и советской власти.

– Каждый сам выбирает, что ему важнее, – сплюнул Ящурман и прицелился.

Коротко щёлкнул выстрел. Сухие ветки деревьев вперемешку со звёздами закружились вокруг меня, замахали лапами вслед моей уходящей в небо душе, словно провожая в путь в мартовское небо. Снежногрязная постель расступилась, принимая моё тело, но прикосновение к стеблям травы сквозь талую жижу замедлилось и стало бесконечным. Второго выстрела я уже не услышал.

3. КРЕЩЕНИЕ МЕЧОМ

Валера и Фёдор участливо склонились надо мной. Я лежал на холодной траве и весь трясся. Колючие стебельки жалили мои голые чресла. Валера заботливо отгонял комаров, а в глазах Фёдора застыло искреннее выражение ужаса.

– Ты чего тут разлёгся? Воспаление лёгких захотел? А заказ кто делать будет?

Я, опираясь на руки, встал. Всё тело закоченело, и в глазах мелькали мушки. Ощупав грудь, я убедился, что пулевого отверстия в ней нет. А вот тревога в ней поселилась, и понять, что со мной произошло, мне бы не мешало.

– Срочно назад в палилку, глеться! – скомандовал Валера.

– Не, не, не! – замахал я руками. – Не полезу туда больше. Мне и так хватило.

– Что с тобой случилось? – осведомился Фёдор. – Поплохело?

– Не то слово. Я думал, что концы отдал.

– Мы тебя потеряли. Ждём, ждём, две ходки сделали, пивка выпили, а тебя всё нет. Вышли искать, глядь – а ты как выбрался из воды, так и валяешься тут, что-то бормоча.

– Вы, голодские, все слабаки, – резюмировал Валера. – Ни выпить с вами, ни попалиться.

– Выпить – это мысль, – сказал я. – Только мне бы чего-нибудь посерьёзнее, в себя прийти.

– Есть у меня такое, – оживился Валера. – Пошли.

Мы отправились в бильярдную, где я облачился в тёплый махровый халат, и скукожился в кресле-качалке. Валера растопил камин и ненадолго исчез, объявившись с подносом, на котором стоял графин с розоватой жидкостью, тарелка с огурцами и квашеной капустой, сало с двумя прослойками и тонко порезанный чёрный хлеб.

– Мм, деревенский рай! – потёр руки Фёдор. – Стопки только забыл.

– У меня тут есть. Ну, хреновой настоечки, по единой?

– Угу, – отозвался я. Тревога не проходила. Мы выпили, затем отправили в рот порядочное количество сала. По телу, наконец, растеклось тепло.

Я подвязал халат на поясе, встал и прошёлся по комнате. На бильярдном столе клином были расставлены крупные белые шары. Кий и мелок почему-то лежали рядом. На одной стене висела шашка в ножнах, на другой, немного перекосясь, репродукция картины «Три богатыря».

– У вас тут нет каких-нибудь геомагнитных аномалий? – осведомился я.

– Чего? – не понял Валера.

– Ну, ничего странного не происходит?

Он задумчиво почесал небритый подбородок.

– Стланного? Да бывает, а чего ж. Тут же много голодских дачи понакупили. Вылвутся на свободу и давай чудить. В мае, помнится, один с любовницей плиехал, тайком, значит, от жены. Пока пили-гуляли, любились, жена наглянула, пловелить, не здесь ли её муженёк «на лаботе». Застала их за плелюбодеянием. Так она их кухонным ножом обоих, и дачу подожгла. Пока пожалные плиехали, несколько домов дотла.

Фёдор хмыкнул:

– Да уж. Сурово.

– Я имел в виду несколько другое. Может, тут способности экстрасенсорные открываются у людей, колдовство там просыпается…

– Бабка Агафья у нас есть. Только она уже с год, как не лечит. Ей уж под восемьдесят годков. Дети хотят заблать в голод, а то за ней ухаживать некому.

Я немного занервничал.

– Да нет же! Может, у людей видения бывают или что-то такое?

– Ну, самогон у нас для себя гонят… – начал было Валера. Я не выдержал, со вздохом прервал его рассказ, и без обиняков выложил, что мне привиделось, пока я ходил окунаться после парилки.

Слушали меня внимательно. Фёдор порывался было налить ещё по одной, но Валера, неожиданно посерьёзневший, остановил его руку, тянувшуюся к бутылке.

Впрочем, думал он недолго.

– Пока обождём, – безапелляционно пресёк он вторую попытку Фёдора. – Есть у меня мысль. Нет ли на тебе какого глеха тайного?

– Да нет вроде… – призадумался я. – Не помню в жизни чего-то такого, чтобы меня мучило серьёзно. Так, мелочи, у каждого бывают.

– Ну, может не в этой жизни, – неожиданно удивил Валера.

– Ты ж вроде православный, а православные не верят в то, что реинкарнация есть.

– Может, нет, а может есть. У Бога всё готово.

– О как.

Валера вышел и вернулся с моей одеждой.

– Одевайся, идём.

– Куда это, на ночь глядя?

– У нас в Занюховской очень сталая целквушка есть. Ей лет двести пятьдесят. Ветхая, конечно, но службы идут. Мы с её настоятелем, можно сказать, плиятели. Сдаётся мне, что коли с тобой такие вещи случаются, тебе надо исповедоваться, да свечу поставить. В любом случае, с батюшкой познакомишься, побеседуешь. На душе легче станет, и видения больше не побеспокоят.

С этими словами он упаковал бутылку и снедь в пакет, и взял с каминной полки ключи, этим нехитрым действием призывая нас поторапливаться.

По пыльной дороге мы прошествовали метров триста, постепенно поднимаясь к холму, на котором в надвигающихся сумерках виднелся остов церквушки. У первого двора возле основания холма, Валера остановился и зашёл в калитку. Вернулся он, после недолгих переговоров, с дюжим мужчиной средних лет, вида смиренного и незлобивого. Отец Андрей оказался человеком рассудительным, и, по причине позднего времени это не вызывало осуждения, выпивающим. На предложение Фёдора немедленно выпить за знакомство он, правда, отреагировал без энтузиазма, но дал понять, что не будет против чуть позже.

– Ты ж крещённый? – спросил он после процедуры знакомства.

– Да, крестили в детстве. Но в церковь заходил в жизни раза три, не больше. Хотя нет, когда в Москве и Питере был, заходил, конечно, в соборы, но это же другое, посмотреть…

– Руки на себя наложить не пытался?

Я вспомнил юношеские выходки, но решил, что это было всё-таки не серьёзно, и ответил отрицательно.

– Пойдём, открою храм.

Мы поднялись наверх, взметая пыль, смешанную с песком. Солнце уже наполовину скрылось за кромкой степи. Отец Андрей повозился с замком, и мы вошли. Церковь действительно была совсем древняя. Стены не кирпичные, а из камня-пластушки. Купол поддерживали деревянные конструкции. Стоять под массивным паникадилом почему-то не хотелось.

– Не рухнет? – опасливо спросил Фёдор.

Батюшка воззрился на него с таким видом, что Фёдор пристыженно потупил взгляд. Валера повёл его показывать выцветшие росписи на стенах и объяснять, кто изображён на иконах, а настоятель в это время зажег лампаду и несколько свечей, окурил помещение ладаном и после прочтения нескольких положенных молитв приступил ко мне с грозным видом.

– Оно, конечно, ты не постился и к исповеди не готовился. Но раз такое дело, мы тут сделаем поблажку, – рассудил он, и поманил меня рукой ближе. – Иди сюда.

Я подошёл и склонил голову, которую он покрыл платом. В полумраке я встретился с ним глазами, пока он вполголоса что-то забормотал. От пыли и лёгкого запаха алкоголя мне захотелось чихнуть. Я подавил порыв, но он вернулся снова через миг, внезапно переродившись в знакомую уже пульсацию во лбу…

…Под кольчугой нестерпимо свербело, то ли от пота, то ли от того, что туда заползла какая-то букашка. Жара стояла нестерпимая, а внутри церкви дышать было совершенно невозможно. Меч запутался в складках плаща, и ножны неприятно вдавливались в бедро при каждом движении. Священник перекрестил меня, шепча слова отпущения грехов. Не по-нашему, по-гречески. Смысл того, что он произносил, ускользал. Если бы до этого мне не рассказывали, в чём суть таинства исповеди, я, вероятно, мог бы подумать, что он шепчет какие-то языческие заклинания, призванные меня оберечь в пути.

Я был последним. Все дружинники уже вышли наружу и толпились у церкви, ожидая, пока их воеводу отпустит греческий поп. Когда он закончил и досадная помеха, закрывающая свет, оказалась отдёрнута, я прошёл к другому священнику, державшему чашу с причастием.

Кровь Господня оказалась на вкус такова же, как и сладкое греческое вино, которое можно было купить у византийских торговцев, занимавших в Киеве целый квартал. Я не любил там бывать: уж больно чванливо они себя вели, будто за то, что их держава была основана римскими кесарями, им теперь должен весь мир. Арабские торговцы, впрочем, тоже были не лучше: жадничали и мелочно торговались каждый раз с таким жаром, будто их пытались раздеть и пустить по миру. Больше всех нравилось иметь дело с персами или с варягами. И те и другие в торговых делах держали себя достойно, хотя последние, впрочем, больше привыкли силой брать то, что им нравилось, вместо того, чтобы менять деньги на вещи. Хотя, последнее время вольностей у них поубавилось, и князь всё больше опирался не на северных наёмников, а на местных полян.

С Византией князь Владимир теперь задружил так прочно, как будто и не было с ними бесконечных войн и порушенных клятв, будто не чинили они обиды нашим купцам, будто нельзя было уже встретить на их площадях русских невольников и невольниц. Оно, конечно, и мы не всегда бывали правы. Ну а как с соседями, с ними не всегда ладишь, а жить бок о бок приходится. И раньше в Киеве было много крещённых в греческой вере, но теперь-то, когда князь сам крестился и велел крестить всех, кто хочет считаться ему другом, упорствовавшие в старой вере разбежались по окрестным лесам в страхе за свою жизнь.