Текст книги "Воронцовский упырь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/voroncovskiy-upyr-37706.jpg)
Автор книги: Сергей Рокотов
Жанр: Крутой детектив, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Глава 4
В дверь скромной двухкомнатной квартиры в спальном районе Москвы позвонили. Хозяин квартиры, в теплом шерстяном спортивном костюме советского производства и в теплых шлепанцах, пошел открывать.
На пороге стояли двое высоченных парней в кожаных куртках и с непокрытыми бритыми головами.
Только что они судачили между собой о весело проведенной ночи, о телках. Но, уже выходя из лифта на седьмом этаже панельного дома, они замолчали. Они знали – обитатель этой квартиры любит тишину и неторопливый разговор.
– Добрый вечер. Роман Ильич, – приветствовали парни хозяина квартиры. – Как ваше самочувствие?
– Спасибо, ребятишки, – тихо произнес хозяин. – Только самочувствие мое неважное. Очень болит печень. Надо бы мне найти другого доктора. То, что мне прописал этот, не помогает. Ты не принес мне свеженького кефирчика, Володя?
– Забыл, Роман Ильич, – опомнился бритоголовый Володя, даже понятия не имеющий, где у человека печень. – Тут дела такие… Я сейчас сбегаю вниз за кефиром.
– Сначала о делах, Володя. Я потерплю. Заходите в комнату, снимайте обувь только. Вот вам тапочки на ваши гигантские ножищи, специально держу…
Крутые разделись и прошли в комнату. Убожество обстановки поражало их всякий раз, как они попадали сюда. Мебель шестидесятых годов, телевизор «Рекорд», правда, цветной, старомодный абажур, обилие книг в шкафах и на полках – вся эта обстановка настолько отличалась от того, как жили они сами и к чему успели привыкнуть за последние годы, что им становилось не по себе. И Роман, бледный, в васильковой «олимпийке» с лампасами и теплых шлепанцах, вызывал у них удивление – они не могли понять, почему человек, ворочающий сотнями тысяч долларов, должен жить вот так.
– Слушаю вас, ребятки, какие у нас проблемы? – улыбнулся Роман щербатым ртом. Он и на голливудскую улыбку пожадничал, ни к чему она ему была.
– Проблемы серьезные, Роман Ильич, – начал Володя. – Хозяин «Русской сказки» отказался нам платить, хозяин «Лесной поляны» тоже, хозяин казино в Верзилине тоже что-то темнит, даже владелец сраного кафе в Воронцове залупается, извините за выражение, Роман Ильич, – добавил Володя, увидев скривившееся лицо Романа. – Короче, как Заславского взяли, дела наши резко пошли вниз. Мы их сегодня объездили, так разговаривают, вы бы слышали…
Разве раньше бы они так разговаривали… Мы к вам в больницу не решались приходить с такими новостями, тревожить вас…
– Напрасно, – спокойно произнес Роман и так взглянул на здоровенного Володю, что тот побледнел. – Вы, падлы, все дело загубить решили? Все, что годами создавалось, и не вами, между прочим… Вы чем занимаетесь? Блядством, пьянством? Вы на что живете, сучары?!
Он встал с засаленного кресла и подошел к Володе.
Тот тоже вскочил. Роман не доставал ему и до подбородка.
– Звони по мобильному всем! Всем звони, паскуда! – шипел Роман, а глаза его наливались кровью. – Сюда всех! Немедленно! При полном параде! Ты что молчишь, Юркеш? Перетрахался ночью, все вниз ушло?
– Я что, я ничего… – лупил глаза дебилообразный Юркеш. – Я вас не хотел тревожить…
– Я вас обоих потревожу зато. – Он подбежал к старенькому серванту, открыл дверцу и вытащил оттуда «беретту». – Я вас кончу сейчас здесь, волков позорных, говнодавов, дармоедов.
Бритоголовые потеряли дар речи и стали медленно отступать к выходу. Этот маленький человечек с налитыми кровью глазами напоминал им какого-то сказочного злодея, способного совершить сейчас что-то ужасное. К тому же им довелось видеть Романа в деле, они знали, на что он способен.
– Сходи, однако, за кефирчиком, Володя, – вдруг произнес Роман и положил «беретту» на видавший виды диван. – А ты, Юркеш, звони всем. Сбор через час. Здесь.
Обалдевший от страха, вспотевший Володя мигом побежал за кефиром, а Юркеш судорожно стал обзванивать братву. Через час к подъезду подъехало не менее десяти иномарок, одна роскошнее другой. К ним спустился Роман в старенькой дубленке и видавшей виды ушанке, приветственно махнул всем рукой и сел в белый «Мерседес» на заднее сиденье.
– Начнем с «Русской сказки», – тихо произнес Роман. – Поужинать надо хорошенько после больничных харчей.
…Через полтора часа в ресторане «Русская сказка» был проведен настоящий погром. Все стекла разбиты, мебель превращена в груду деревянных обломков, запасы спиртного и продуктов уничтожены, работники и немногочисленные посетители жестоко избиты. Хозяина с выбитыми зубами и заплывшим левым глазом приволокли к Роману, сидевшему в «Мерседесе» и спокойно покуривавшему.
– Из-за вас, между прочим, я опять начал курить, – проворчал Роман, выходя из машины навстречу изуродованному хозяину ресторана. – А мне запрещено врачами. Я больной человек, понимаете вы? Никакого сострадания, Володя! Гражданин Фомин потерял дар речи, встряхни его, объясни, что я плохо себя чувствую и мне некогда.
Увесистый удар по почкам заставил хозяина застонать.
– Так вы когда заплатите-то? – как ни в чем не бывало спросил Роман. – Мне они такое рассказали, я и не поверил.
– Я заплачу, все заплачу. Хоть сегодня, – прохрипел хозяин ресторана.
– Ну вот, а они говорят невесть что..'. Что вы там такое устроили в ресторане? – укорял Роман. – Хоть бы бутылочку «Боржоми» мне принесли. Совести у вас нет. Езжайте с гражданином Фоминым и получите с него долг. Извините их, гражданин Фомин, они такие горячие, спасу с ними нет… А мы поехали дальше…
Они быстро получили что им причиталось и в «Лесной поляне», и в Верзилине. А вот охрана кафе в Воронцове встретила приехавших агрессивно, крутые, нанятые владельцем кафе ребята не поняли, с кем имеют дело, и открыли пальбу. Один из нападавших был ранен в ногу. Новый хозяин кафе, отчаянный парень, воевавший в Чечне и возомнивший себя суперменом, категорически не хотел платить дань рэкетирам и сам принял участие в перестрелке. Но силы были слишком неравны, его ранили в ногу, а потом приволокли к Роману.
– Ты что, парень? – тихо спросил Роман. – Зачем тебе все это? Жил бы себе спокойно…
– Пошел ты на хер! Спасу от вас нет! Из-за вас все дело в России гробится – опутали страну сетями на всех уровнях. Люди боятся свое дело открыть, никому неохота свои кровные вам отдавать ни за что… Ничего ты от меня не получишь, хочешь – сожги, хочешь – прирежь…
– Храбрый ты парень, однако, – похвалил его Роман. – Только все это дело не нами затеяно, я тоже человек подневольный, мне надо с тебя получить. Мы договаривались с прежним хозяином Димой, а он тебе, видать, плохо объяснил, что к чему. А скорее всего он объяснил тебе, что нашего хозяина нет, что мы теперь стадо и с нами можно обращаться как угодно.
Я тебе докажу, парень, что это не так. Я очень уважаю тебя как храброго паренька, но мне придется ликвидировать тебя. Сколько тебе лет?
– Двадцать четыре, – кривясь от боли в ноге, проговорил смельчак.
– Ну вот, двадцать четыре. И вся твоя жизнь уложилась в эти годы. И ради чего? Ради дурацких денег?
Нелепо, парень!
Его монотонный унылый голос сбивал хозяина кафе с толку. А твердые глаза говорившего не оставляли ему никаких шансов. И когда Роман вытащил из кармана пистолет и приставил его ко лбу хозяина, тот понял – убьет. И стало жаль себя.
– Заплачу, ваша взяла, – тихо произнес он.
– Ребята! – крикнул Роман. – Перевяжите его.
Это хороший человек, никогда его не обижайте. Я беру его под свою особую защиту. Как тебя зовут-то? И не познакомились даже.
– Валерой меня зовут, – представился раненый.
– Ты далеко пойдешь, Валера. И кафе твое будет процветать, не то что при Димочке, человеке малоинициативном и малограмотном. Никакой фантазии.
Я пришлю тебе дизайнера, мы из твоего кафе куколку сделаем. И охранять будем, как родное. Перевяжите и отвезите домой! – скомандовал Роман. – Все. Дело сделано.
Белый «Мерседес» быстро домчал Романа до его многоэтажной окраины. Он вышел из машины, как всегда, поблагодарил водителя. Орава головорезов глядела на невзрачного Романа в истертой дубленке с восхищением – как он мигом сумел наладить дело, которое начало было разваливаться из-за ареста Заславского и болезни Романа.
– Что-то я, между прочим, не вижу здесь нашего Женечку? – вдруг заметил Роман отсутствие одного из братков.
– Ему звонили и домой, и на мобильный, не отвечает ни тот, ни другой, – сказал кто-то.
– Странно, – пожал плечами Роман. – А ведь он мне очень нужен. Ну ладно, до свидания. Я хочу спать…
Он поднялся к себе на седьмой этаж, разделся, налил стакан кефира и стал смотреть по телевизору ночные новости. Потом немного подумал и набрал номер телефона.
– Алло! – ответил мужской голос. – Алло, я слушаю вас…
В планы Романа не входило разговаривать с этим человеком, и он хотел было положить трубку, но тот предупредил его.
– Это Роман Ильич? – вдруг крикнул мужской голос. – Я чувствую, это вы… Где Нина, скажите мне, пожалуйста, я умоляю вас…
Роман положил трубку и набрал другой номер, взглянув на часы, – шел уже первый час ночи. И опять мужской голос:
– Я вас слушаю… Что вы молчите? Кто это? Говорите же, не тяните душу…
Роман положил трубку, потом пошел в крохотную прихожую, вытащил из кармана дубленки пачку «Парламента», закурил.
«Курить заставляют, сволочи, – подумал он злобно. – Душу им тянут, видите ли. А есть у них душа-то?»
Он выкурил сигарету, разделся и лег под теплое ватное одеяло. День был трудный, но плодотворный, и можно было бы спокойно заснуть с сознанием выполненного долга. Но… не спалось. Было безумно тоскливо и одиноко. Хотелось выть волком от этого окаянного одиночества. Калейдоскопом проносилась его сорокасемилетняя жизнь…
…Шестьдесят пятый год. В июле Ромка приехал в Москву искать счастья. Ему все равно было, куда ехать, когда умерла от инфаркта мать, а отчим выкинул его на улицу, на следующий же после похорон день приведя в дом молодую жену. Ромке было тринадцать, он был хил и невзрачен, как-то противостоять здоровущему отчиму не мог. А почему он не поехал из Иршанска в столицу Украины Киев, а поехал именно в Москву, он до сих пор не понимает. Может быть, тогда бы его жизнь потекла по другому руслу. Судьба…
Ромке очень жалко было своих зачитанных до ветхости книжек, оставшихся в доме, – Дюма, Джек Лондон, Майн Рид, Жюль Берн, – их ему покупал еще покойный отец. А больше ничего не было жалко, только себя самого. На нем были серые потертые брюки, которые были ему малы, и такой же пиджачок клоунского вида. Он прекрасно знал, что представляет собой жалкое зрелище. И он был страшно стеснителен. В кармане лежало три рубля, ему дала их еще покойная мама, перед тем, как ее увезли в больницу, откуда она уже не вернулась. «Сынок, у тебя скоро день рождения, это тебе на подарок, у меня больше нет. Вернусь, дам еще». Не вернулась. А в свой день рождения, тринадцатого июля, Ромка ехал зайцем в Москву. По вагону разносили пирожки, бутерброды, лимонад. Ромка хотел купить себе пирожок и бутылку лимонада, рванул трояк из кармана, трояк зацепился за крючок от перочинного ножичка, и от него оторвался кусочек. С ужасом Ромка глядел на этот рваный трояк, последнюю надежду… Он дрожащими пальцами протянул толстой разносчице этот трояк, еще на что-то надеясь. «Да он рваный. Не приму, – фыркнула толстуха. – Кусок вон оторван. Мне что, из своих выкладывать за тебя? Давай другие деньги». – «А других у меня нет», – пролепетал дрожащими губами Ромка. «Мое-то какое дело? Твои проблемы», – улыбнулась разносчица золотыми зубами и пошла дальше. До Москвы он ехал голодный, ему страшно хотелось пить, но трояк никто не хотел принимать.
Соседи по вагону жрали жареных куриц, варенные вкрутую яйца, помидоры, огурцы, пили пиво и водку, а он сжался в уголке и старался не думать о еде…
На Киевском вокзале в Москве голод его усилился до кошмара. Резало в желудке, кружилась голова, донимала жара. Он побродил по Москве, впечатления от столицы на время заглушили чувство голода. Но голод опять дал о себе знать к середине дня. Он попытался сунуть свой трояк лоточнице на Киевском вокзале.
«Иди в сберкассу, тебе там поменяют», – посоветовала лоточница. Это обнадежило Романа, и после долгих поисков он все же нашел сберкассу. И вот… он на улице с тремя новенькими рублями в кулачке. Он чувствовал себя богачом. Он купил пирожков, лимонада, сел на скамейку и с жадностью поел. Потом пошел ночевать на скамейку на Киевском вокзале. Вокзал казался ему чем-то вроде дома… Потом утро, прогулки по городу. Красная площадь, ГУМ, Большой театр – незабываемые впечатления. Но… трояку пришел конец, И снова наступил голод. Головокружение, рези в желудке, пелена перед глазами… Что-то надо было делать. Но что? Клянчить деньги у прохожих? Он не мог, язык бы у него не повернулся, лучше умереть с голоду. Но это легко сказать. И он на вокзале приметил подходящий широкий карман и залез в него, зная, что толстый мужик положил туда сдачу с червонца, не менее рублей семи. Залез он аккуратно, мужик ничего бы и не заметил, но тетка-доброхотка, шедшая сзади, восстановила справедливость. «Мужчина! – благим матом заорала она. – К вам в карман лезут! Хватайте его!» От мощного удара кулаком в лицо Ромка полетел на асфальт, больно ударившись затылком. «Падло! – гаркнул толстяк. – Падло подзаборное!» И пнул ногой валявшегося на земле Ромку. Слезы обиды брызнули у того из глаз. «Извините, – крикнул он отчаянным голосом, боясь, что толстяк убьет его. – Я есть очень хотел!» Всю жизнь он стыдился этих своих слов, он стыдится их и теперь, в эту бессонную ночь, когда в железном ящичке, стоящем в стареньком серванте, лежат на мелкие расходы тридцать тысяч долларов и он без всякого ущерба для себя может прикурить от стодолларовой бумажки. «Есть хотел – на, жри! – Толстяк поднял с земли кусок какой-то мерзкой гнили и стал совать его в лицо Ромке. – Я эти деньги потом и кровью зарабатываю, а этот щенок шелудивый…» – «Ну, так-то уж не надо, – заступилась даже тетка-доброхотка. – Проучили, и ладно. Отпустите теперь. Он свое получил, неповадно будет». – "Щас, да! – ярился толстяк. – Я его накормлю до отвала, а потом в милицию сведу, вы свидетельницей будете.
Сядет, милый, в колонию, там прыти поубавят. На, жри, жри", – тыкал он в лицо Ромке зеленую гниль.
Она уже попала Ромке в рот, из глаз его потекли слезы, он извивался на асфальте как червяк, раздавленный могучей ногой. И вдруг… толстяк как-то мгновенно грохнулся навзничь. Ромка обернулся и увидел здоровенного парня лет двадцати, загорелого до черноты. Его загорелое лицо контрастировало со светлыми, почти белыми кудрявыми волосами. Светло-голубые глаза светились задором и весельем от осознания собственной силы. Ромка, валяясь на земле, и не заметил, как парень двинул мощным, поросшим светлым пушком кулаком в челюсть толстяка, наклонившегося над ним. «Милиция!» – скулил толстяк. «Молчи, падло! – пригрозил парень. – Убью, если вякнешь что-нибудь». Публика быстро стала расходиться. Теткадоброхотка со своими авоськами исчезла первая. Никто не хотел связываться с почти двухметровым парнягой.
«Вставай, – подал он Ромке руку, и тот встал. – Поедем ко мне. Отъешься хоть. Лежать!!!» – рявкнул он на толстяка.
Он обнял Ромку своей мощнейшей рукой за шею и повел к электричке. Сзади их догнал милиционер.
«А ну-ка стой! – крикнул он. Высокий парень обернулся. – А, это опять ты? – скривился милиционер. – Бузишь? Без этого не можешь? Опять тебя на пятнадцать суток сажать, что ли, Заславский?» – «Себе дороже, сержант, – широко улыбался парень. – Сам посуди, этот мордоворот парня насмерть бил, а он голодный, помочь ему надо. Чему вас учил товарищ Дзержинский, Железный Феликс, вспомни, сержант?» Сержант попытался вспомнить, морща крохотный лобик. «Иди, Заславский, – сказал он, так и не вспомнив, чему учил Железный Феликс. – Тебя сажать – точно себе дороже, ты и за решеткой покоя никому не даешь». – «Все на борьбу с беспризорностью! – напомнил Заславский. – Вот чему учил Феликс Эдмундович. Лучше, сержант, посади толстого за истязание малолетних. – Он понизил голос. – А еще лучше, слупи с него червонец за нарушение общественного порядка. Он трус, он клюнет…» Сержант призадумался над предложением и, видимо, решил его принять, так как сразу же направился к толстяку, а Заславский, обнимая чудовищной рукой Ромку за цыплячью шею, шел с ним к электричке.
Уже через сорок минут он вел его по лесной дорожке к себе домой. «Эдик меня зовут, – представился он. – Фамилию знаешь. А ты кто будешь таков?» – «Ромка я, из Иршанска, с Украины. Мать умерла, отчим из дома выгнал». – «А что? – нимало не удивился Эдик. – На хер ты ему нужен, лишний рот. А у меня самого отчим, Вовка его зовут. Хороший парень, алкаш только, все пропивает, падло…»
Он привел Ромку к себе в уютный небольшой домик с верандой. На веранде возился пятилетний пацан.
"Братан мой, Серега, – небрежно представил его Эдик, – Иди сюда, Серега, я тебе крем-соду купил.
Выпей вот с Ромкой". Светловолосый чумазый пацан, насупившись, подошел к Ромке. «Ты чо к нам приперся?» – спросил он. Ромка смутился от наглости такого малыша и не нашелся, чего ответить. «Молчи, ребенок, – успокоил того Эдик. – Ромка мой кореш, он жрать хочет. Жрать есть у тебя чего-нибудь?» – «Чего жрать-то? – деловито переспросил пацан. – Салат мамка сделала и картоха вчерашняя. Мороженого хочу!» – «Из Москвы я тебе попру, что ли? В такую-то жару? Растает все». – «Сгонял бы на велико в Борисово, там продается крем-брюле». – «Подумаю», – ответил Эдик. Он разогрел картошки, принес салат из огурцов и помидоров, заправленный сметаной, отдельно порезал редисочки и зеленого луку. Ромка обалдел от такого изобилия. Довершением пира были несколько кусочков любительской колбасы, которую Эдик купил себе на закуску, но щедро поделился с новым другом. Серега жадно пил крем-соду, Ромка навалился на угощение, а Эдик достал из сумки две бутылки «Жигулевского» и с кайфом медленно пил…
Вечером пришла мать, а еще позже вдребезги пьяный отчим Вовка. Эдик безапелляционно заявил, что Ромка будет все лето жить здесь. Никто не возражал.
Авторитет у него был непререкаемый.
Все лето Ромка прожил у Эдика. В июле Эдик был в отпуске – рыбачил, гонял на мотоцикле и пьянствовал с такими же, как сам, здоровенными парнями и веселыми девками. Ромка как хвост таскался за ним.
В августе его покровитель вышел на работу, а трудился он чернорабочим где-то в Москве. В сентябре он устроил Ромку в ПТУ. Там ему дали место в общежитии. С этого и началась московская жизнь Романа Дергача…
Глава 5
Роман встал, надел тапки и пошел курить в большую комнату. Подумав, заварил себе крепкого чаю.
Чай с сигаретами как-то сглаживали чувство бесконечного одиночества. Где его родители? Где его друзья?
Где его любимые женщины? Где его сыночек? Нет никого, никого…
…Эдик Заславский стал его первым другом. Но слишком большая разница в возрасте была между ними в те годы. А ведь если бы он был жив, ему теперь было бы только пятьдесят четыре года… Веселая жизнь, нелепая смерть…
Роман учился в ПТУ, жил в общаге, вел спокойный, скромный образ жизни. Кино, книги, прогулки по Москве, новые приятели. Его никто не обижал, потому что в начале учебного года в общагу наведался Эдик, поздоровался за руку с Ромкой и спросил, как дела. Этого было достаточно для уважения товарищей. Впоследствии они с Эдиком встречались довольно редко. Поначалу он ездил на выходной к нему за город, потом стал ездить реже, а еще через год узнал, что Эдика посадили за хулиганство на два года.
Учился Роман хорошо, потом работал на заводе, потом поступил в пединститут на математический факультет. Новая общага, новые друзья… Связь с Эдиком прекратилась. Он пару раз приезжал к нему, но не заставал его дома. А на третьем курсе он узнал, что Эдик нелепо погиб, пьяный упал на спину и захлебнулся собственной рвотой. «Такие делишки, парень, – поведал ему про это двенадцатилетний Серега, высокий, светловолосый, очень похожий на Эдика, только не кудрявый, как тот, а с совершенно прямыми, рассыпающимися волосами. И голубые глаза были еще наглее, чем у Эдика. – Батя сначала перекинулся, потом Эдик. Пить меньше надо, понял, парень? Ты-то где?» – «Я в пединституте учусь, я же тебе говорил». – "Я позабываю, не до тебя мне. Ты чего, не растешь, что ли, совсем? – удивлялся Серега. – Тебе сколько?
Двадцать лет? Ни фига себе? А мне только двенадцать будет, а я почти такой же, как ты. Жрать больше надо!
Морковь жри, понял? Витамин в ней! А то ходишь – метр с кепкой, стыд один!" Смущенный Роман смолчал на эту наглость двенадцатилетнего пацана, он боготворил эту семью и был потрясен нелепой смертью своего благодетеля. Ему было стыдно, что он так и не увиделся с ним после его освобождения из тюрьмы.
Ведь что бы с ним могло быть, если бы не Эдик, если бы он не оказался тогда на Киевском вокзале?!
«Заезжай, парень! – пригласил Серега. – Если время есть! А нет – так и не заезжай! Бывай!» – «Пока», – пробормотал Роман и побрел к электричке, меся дешевыми ботиночками осеннюю грязь. Серега стоял на крыльце и курил «Памир».
В семьдесят пятом году Роман закончил институт и стал работать учителем математики в школе. Вскоре в его жизнь пришла и любовь. В институте он был до невероятия скромен и робок, сторонился всех девушек, в увеселениях участия не принимал. А тут… почувствовал себя уверенно, ребята любили его. А весной к ним в класс пришла практикантка из института Крупской по имени Карина. Он влюбился в нее с первого взгляда. Темная шатенка, высокая, с большими глазами, очень скромная и в то же время веселая. Отец у нее был русский, мать – армянка. Она была москвичка, отец работал инженером, мать тоже учительницей. Он вошел в их семью, как родной, они поженились с Кариной, и через год у них родился сын Саша.
А еще через год умерла теща, которую он просто обожал. Это была замечательная семья – открытая, веселая, в ней не было никаких секретов друг от друга.
И стержнем ее была мать Карины. И вот ее не стало.
А через полтора года умер и отец, не выдержав этой потери. Они остались жить втроем в двухкомнатной квартире в панельном доме многоэтажной московской окраины – в этой самой, где он сейчас сидит один, пьет крепкий чай и курит сигареты, и та же мебель, тот же абажур… Но никого нет – ни Карины, ни Сашки…
Карина тяжело заболела в семьдесят восьмом году.
У нее оказалось очень больное сердце. Нужна была срочная операция и деньги на нее. А откуда они были у скромного учителя математики? Он бросился за помощью к однокурсникам, к коллегам по работе. Их реакция потрясла его. Отказали все, даже те, в ком он был совершенно уверен. С ним на одном курсе учился развеселый обалдуй Курнаков, сын академика и лауреата, душа компании, соривший деньгами в кабаках, поскольку имел у папаши неограниченный кредит.
Когда Роман позвонил ему, тот яростно зашептал: «Старик, все, что угодно, но не денег… Только что купил тачку, „троечку“, сам понимаешь. И так недорого…»
Он назвал сумму, трети которой было бы вполне достаточно, чтобы спасти Карину. «Может быть, я попрошу у твоего отца, деньги нужны срочно, мы поменяем нашу квартиру на однокомнатную, доплата будет солидной, и я рассчитаюсь с вами». – "Что ты, что ты, – зашептал Курнаков. – Ты, ради бога, не впутывай старика в свои дела. Он и так злой, я ему не говорил, что тачку беру, накопил, понимаешь… А он, когда узнал, озверел совсем. Свою-то «волжанку» бережет, не дает мне, так я себе свою завел, во как я его… Так что ты уж сам как-нибудь. Неужели у тебя нет больше никого, чтобы «капусты» призанять? Ну пока, если другие какие проблемы, звони… Помнишь, тогда в «Национале» как погудели, веселое было времечко…
Ну, бывай". Другой однокурсник – Федорчук был удачливым спекулянтом и ворочал еще в институте большими деньгами. «Здорово, – приветствовал он Романа веселым деловым баском. – Ты запропал совсем. Старик, подваливай ко мне на дачу, я тут такое понастроил, обалдеешь. А теперь я надумал сауну с бассейном запузырить. Вот договариваюсь с подрядчиками. И так недорого…» Он назвал сумму, десятой доли которой хватило бы для Романа. "Повремени с сауной, Филя, – попросил Роман. – У меня Карина больна, необходима операция, и нужно только-то…
А бассейн потом запузыришь". – "Да что ты, старик, за кого меня примут? Я что, Фуцман какой-то? Уже все договорено, осталось только материалы купить и начать строить. С материалами-то, сам знаешь, проблемы какие, сколько трудов мне это стоило… Никак не могу. Неужели тебе не у кого больше попризанять?
Если бы хоть на неделю раньше ты бы мне позвонил, а теперь никак – все договорено, решено… Извини. Ну а когда Карина поправится, приезжайте, в сауне попаримся, в бассейне поплаваем. Пока…" Слезы стояли в глазах Романа, он глядел на двухлетнего кудрявого Сашку, огромными черными глазами смотревшего на него. Он взял сына и поехал в больницу к Карине, сказал ей, что деньги на операцию будут. Настроение у нее улучшилось, появилась надежда. А на следующий день Романа ждало приятное известие. Муж одной учительницы из их школы, довольно известный переводчик с английского, обещал дать нужную сумму.
Роман поехал в клинику договариваться об операции.
Оставалось только внести деньги. Сашку он всюду таскал с собой, слава богу, было лето и Роман находился в отпуске.
Переводчик отказал в деньгах так же внезапно, как и предложил. Учительница поругалась с мужем, дело у них шло к разводу, и он заявил, что ничем ее знакомым помогать не будет. Операция отложилась, а через три месяца, поздней осенью, Карина умерла. Роман как раз должен был получить деньги за разницу в квартирах, готовился обмен их двухкомнатной на однокомнатную…
Сашке к тому времени исполнилось три года, и Роман отдал его в ясли. На похороны Карины собрались только учителя их школы. Та учительница, чей муж отказал в деньгах, рыдала и просила прощения за мерзавца, с которым к тому времени уже развелась.
Роман молчал, от всего этого ему было ничуть не легче. Карины больше не было – осталась от нее скромная могилка на Востряковском кладбище, где уже покоились ее мать и отец. И Сашка…
На Новый год позвонил развеселый Федорчук.
«Старик, ты что-то запропал совсем! На дачу ко мне не приезжаешь! Я сауну-то отгрохал, обалдеешь, а бассейн какой. Карина поправилась? Подваливайте после Нового года». – «Карина умерла», – сказал Роман без упрека, просто так. Молчание было ответом на информацию. Потом Федорчук пробубнил, откашливаясь: «Я-то потом мог бы помочь тебе… Но ты не звонишь… Я думал, все нормально…» Молчал теперь Роман. «Ты осуждаешь меня?» – спросил Федорчук. «Мои проблемы», – ответил Роман и положил трубку.
Роман заменил Сашке мать. Он водил его в ясли, потом в садик, кормил, купал, укладывал спать, учил читать, считать. В семь неполных лет за ручку отвел в первый класс. Рос мальчик умненьким, смышленым, очень ласковым. Роман старался, чтобы он не забывал маму, но образ ее с годами стерся из его памяти, только фотография в рамочке на столе и была для него символом матери.
Вспоминая ужасный восемьдесят второй год, Роман скривился от невыносимой боли. Помнит соседку, с вытаращенными глазами прибежавшую к нему домой… «Сашенька, Сашенька…» – бормотала она, вся дрожа. Сашка гулял во дворе на детской площадке и решил вдруг пойти домой. В это время лихой грузовик, резко развернувшийся во дворе, сбил его насмерть.
Выскочивший во двор Роман увидел страшную картину: на асфальте в луже крови лежал его мальчик – единственное родное существо. А рядом стоял белесый верзила с глупым лицом и утверждал, что пацан сам виноват, выскочил не вовремя. Бледный как полотно Роман поднял с земли железный прут и наотмашь ударил верзилу по голове, не говоря ни слова.
Верзила со стоном упал на асфальт… Подъехала милиция. Сашку увезли в морг, верзилу в больницу. Романа в отделение, а потом в тюрьму… Верзила в больнице скончался, Сашку хоронили соседи, а Роману дали три года…
Вышел он из тюрьмы в восемьдесят пятом году.
В тюрьме он заматерел, сидел довольно спокойно, его не трогали, знали его ужасную историю и уважали. Он и сам не давал себя в обиду, терять ему было нечего.
"Теперь он был бомжем, квартиры не было, работы не было, друзей не было. Ехать было некуда, и ноги сами понесли его в подмосковный поселок, где когда-то жил его спаситель Эдик Заславский.
«Ни грамма не растешь! – возмутился Серега Заславский, который был теперь на полторы головы выше Романа. – Ты чего такой бледный и оборванный, студент прохладной жизни? Пива хочешь? Теперь дефицит – сухой закон наш Большой ввел. Вижу, откуда ты… По глазам твоим вижу. Где чалился, студент?» – «В Казахстане», – угрюмо ответил Роман.
«Ну а я в Мордовии, – улыбнулся щербатым ртом Серега. – Вишь – зубы повыбивали, падлы. Ты по какой?» – «По сто четвертой». – «А я по сто сорок шестой, но по минимуму. Тебе сколько дали?» – «Три». – «И мне три, убивец чертов…» – улыбался Серега, но, увидев помрачневшее лицо Романа, приутих. "Ты меня-то не убивай хоть. Я шучу, я тебе друг…
Давай придумаем что-нибудь вместе веселое. Скучища тут. Квартиру-то отобрали?" – «Ага». – «Живи пока здесь, потом разберемся, мамаша против не будет, она тогда еще тебя полюбила, когда братан тебя за руку привел, она тебя нам в пример ставила – какой ты добрый да вежливый парень. Давай по пиву да рассказывай свой детектив, кого убил, за что убил. Интересно…»
Но когда Роман рассказал всю свою историю, Серега перестал резвиться. "Подурачимся, студент, а?
Скучно как-то?" – сказал он очень серьезно, с каким-то намеком. «Можно», – неожиданно для Сереги произнес Роман.
…Курнаков к тому времени уже сменил машину на «Волгу». Эта бежевая «Волга», которую он как-то поленился загнать в гараж, и сгорела у него под окнами…
…Известный переводчик с английского, возвращаясь на дачу с электрички, попал в реанимацию с тяжелейшими черепно-мозговыми травмами…
…А раскрутившийся Федорчук, приехав как-то на дачу, застал вместо дачи сплошное пепелище. Особняк с сауной и бассейном превратился в нечто черное и страшное…
Федорчук понял, откудадует ветер, человек он был горячий и решил разобраться с обидчиком своими методами, не прибегая к милиции. Он умудрился найти след Романа и нагрянул в поселок, где жил Серега, с несколькими серьезными мужиками.
Как раз в это время Серега, Роман и несколько головорезов сидели в саду за шашлыками и дефицитной в ту пору водкой. Две машины подъехали к скромному деревенскому домику. «Это Федорчук», – шепнул Сереге Роман. «Давно мечтал познакомиться», – улыбнулся щербатым ртом Серега и снял с предохранителя свой «ПМ», который он теперь всегда носил в кармане брюк. Не давая Федорчуку сказать ни слова, Серега вскочил с места и пальнул выше голов прибывших.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?