Текст книги "Пушки заговорили. Утренний взрыв"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pushki-zagovorili-utrenniy-vzryv-94772.jpg)
Автор книги: Сергей Сергеев-Ценский
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Вывезти все это в короткий срок было невозможно, истребить же, чтобы не досталось русским, считали слишком крайней мерой, пока на защите границы стояли полевые дивизии, а над укреплением этой границы работали чины главного и местного штабов в течение свыше сорока лет, и такая работа, конечно, должна же была дать кое-что способное внушить уважение.
Превосходство в силах позволило частям 1-й армии начать действия сразу по всей линии, обозначенной в директиве Жилинского, и в первый же день запылал в разных местах город Эйдкунен, подожженный выбитым отсюда немецким полком.
Занят был ряд деревень, и войска подошли к городу Шталлупёнену, о котором известно было, что он сильно укреплен и защищается целой бригадой.
Тут ожидалось серьезное сопротивление, но успех русского оружия предрешен был заранее, так как Шталлупёнен должны были обойти с севера и с юга.
Армия Ренненкампфа двинулась энергично, как ей и было предписано, сам же он оставался пока в той же Вильне, на той же своей казенной квартире командующего войсками округа и с тем же привычным, весьма сообразительным и исполнительным начальником штаба генералом Милеантом, таким же чистокровным немцем, как и сам Ренненкампф.
Связанные общим делом в штабе, ежедневно они обедали за одним столом – Ренненкампф с Милеантом, и на работе в штабе и за обедом – Милеант знал это – не было для Ренненкампфа более приятной темы разговора, как о главнокомандующем фронтом Жилинском и его начальнике штаба Орановском. Разумеется, говорилось только о том, как «залетела ворона в высокие хоромы», и, конечно, обсуждались способы, какими можно бы было эту ворону изгнать, чтобы самому Ренненкампфу сесть на ее место.
Генерал-адъютантство ставило его ближе ко двору, чем был Жилинский; кроме того, к нему, Ренненкампфу, весьма благоволила императрица.
Самоуверенный от природы, как истый пруссак, Ренненкампф склонен был очень преувеличивать свою роль спасителя династии в 1905 году, в военных же талантах своих он никогда не сомневался, даже и во время своих неудачных действий в Маньчжурии, тем более что там-то уж было на кого свалить любые неудачи.
До соперничества с Самсоновым Ренненкампф не унижался. Даже усиление самсоновской армии сравнительно с его показалось ему не слишком обидным, так как смотрел он дальше и видел себя в близком будущем непосредственным начальником и Самсонова и всей его 2-й армии, какой бы численности она ни была.
С первого же дня активных действий своих корпусов он занят был только тем, чтобы выставить эти действия в надлежащем свете и в глазах начальства и для печати, чтобы создать себе необходимую для будущего поста известность в русском обществе, благо все «левые», в свое время называвшие его не иначе как «вешателем», теперь притихли.
Но наряду с этим, главным, он не забывал и другого, к чему имел прирожденную страсть, развившуюся в бытность его на Востоке, – страсть к дорогим и редкостным вещам, мебели, мехам, картинам, фарфору…
Замки богатых помещиков Восточной Пруссии хранили в себе, как было ему известно, множество такого, что так само собой и просилось в его руки, и он уже командировал для этой цели кое-кого из чинов своего штаба на фронт, внушив им, что грузовые машины для отправки отобранного ими в тыл они должны требовать его именем. А для того чтобы его имя – звучное имя Ренненкампф – было прочно усвоено всеми, способными в России читать газеты, он в первый же день наступления своей армии постарался забросить в печать через газетных корреспондентов красивую, по его мнению, и многозначительную фразу: «Я отсеку себе руку, если в течение полугода не донесу о взятии мною Берлина!»
Тут в немногих словах назначался им и срок окончания победоносной войны и весьма ясно просвечивало сквозь слова непременное условие для взятия Берлина: он, как главнокомандующий фронтом, а не Жилинский, должен был донести об этом!
Иногда он доверительно говорил своему начальнику штаба:
– Мы с вами должны твердо помнить одно: начали войну между собой парламентарные государства Россия и Германия, но… не династии Романовых и Гогенцоллернов!
И так как в Роминтенском лесу близ русской границы, в заповеднике, где кайзер, – а иногда вместе с ним и Николай Романов, – охотился на оленей, был охотничий дом Вильгельма, то Ренненкампф заранее взял его под свое покровительство, чтобы русские войска, которые должны были через день, через два занять Роминтен, не нанесли ущерба этому дому и не вздумали бы стрелять в благородных оленей кайзера в заповеднике.
Вообще же для введения распорядка в Восточной Пруссии Ренненкампф полагал необходимым явиться туда самолично, как только будет взят Шталлупёнен, что тоже ожидалось им через день, через два, – не позже.
Глава шестая
В тылу
I
В то время как полковой врач Худолей Иван Васильич делал что мог на перевязочном пункте своего полка в Галиции, в его семействе, оставшемся в Симферополе, бурлил разброд.
На всех трех своих детей истерически кричала Зинаида Ефимовна, жена Ивана Васильича, но ее все-таки никто не хотел слушать.
Старший сын Володя, прозванный в гимназии за подчеркнутое изящество манер «Маркизом» и щеголявший уже в летней студенческой фуражке (синий околыш, белый верх), считал, что очень мало денег дают ему на первый месяц в университете, куда нужно было и платить за слушание лекций, и покупать учебники, и устраиваться на квартире, и шить зимнюю шинель, и мало ли чего еще, почему и не ехал в Москву. Младший сын, Вася, – существо низенькое, скуластое, с насмешливыми узенькими глазами неопределенного цвета, получивший переэкзаменовки по двум предметам, упорно заявлял, что держать их не будет и останется на второй год в своем классе. А дочь Еля, уволенная из гимназии, стремилась попасть против воли матери на курсы сестер милосердия, хотя туда ее и не принимали, потому что требовались туда не моложе чем восемнадцатилетние, а ей было только шестнадцать.
У четы Худолеев был еще один сын – Коля, но если шестнадцатилетние девушки не считались достаточно зрелыми для работы в отряде сестер милосердия, то семнадцатилетний подросток Коля был уже в ссылке, как политический преступник, и случилось так, что, имея хорошее намерение избавить брата от угрожающей ему ссылки, погубила свою репутацию Еля.
Мировая война, разразившаяся отнюдь не стихийно, а вполне подготовленно, нашла свое отражение в домике Худолеев в бурных криках, хлопанье дверями, швырянье об пол и об стены книгами, подушками, калошами, – что попадалось под руку, – и, в довершение всего, в густом запахе валерьянки, гораздо прочнее, чем раньше, воцарившемся теперь в комнатах, так как Зинаида Ефимовна, хотя и была женою врача лет двадцать, признавала одно только это лекарство сколько-нибудь действительным от разных треволнений жизни.
В довершение всех напастей, обрушившихся на голову Зинаиды Ефимовны с отъездом мужа на фронт, с ним вместе уехал и денщик его, бывший в доме за кухарку, и теперь и готовить на кухне и ходить на базар приходилось ей самой.
Непостижимым до ужаса, искажавшего все ее скуластое, как у Васи, широкое, дряблое лицо, казалось ей то, что Еля отказывалась стряпать вместе с нею.
– Не умею я стряпать, мама! – кричала в ответ на ее крик Еля.
– Научишься небось, прин-цес-са! Ишь ты как она: не умею! – передразнивала мать свою дочь.
– Не буду я стряпать, вот вам и прин-цес-са! – передразнивала дочь свою мать.
– А не будешь, со двора сгоню, – шляйся где хочешь! – кричала мать.
– И буду шляться, и буду шляться, и буду шляться! – кричала дочь с надсадой, наклоняясь вперед при каждом выкрике.
Еля считала мать виновницей того, что сослали Колю: она из всех четырех детей особенно не любила именно Колю, и никогда не приходилось Еле слышать от нее ни одного слова в его защиту. Бывшая до своего замужества бонной, Зинаида Ефимовна оказалась потом чересчур строгой к своим собственным детям, причем бестолково строгой, за что никто из детей не уважал ее. Любили отца, но вот его не было, и некому было сглаживать семейную жизнь, которая заскрипела теперь, как немазанное колесо.
– Васька! Васька, негодяй! Иди картошку чистить! – кричала Зинаида Ефимовна со двора на улицу, где Вася сговаривался со своим одноклассником идти купаться на пруд.
– Тю-ю, картошку чистить! – изумлялся, стараясь не глядеть на товарища, Вася и, при втором таком же окрике, прижав к бокам локти, убегал за угол квартала, а потом уже с самым решительным видом шел на пруд, куда, между прочим, было от их улицы Гоголя идти далеко, через весь город.
Володя же в тот день, стоя в кабинете отца, говорил матери так:
– У меня есть достаточный запас воображения, и я могу де-таль-но себе представить, что меня ждет в Москве, если мама не даст мне по крайней мере сто рублей, пока я устроюсь.
– Ты опять за свои сто рублей, ты опять! – криком отвечала Зинаида Ефимовна. – Говори, куда ты, подлец, семьдесят пять дел, какие отец для тебя у командира полка выпросил, а? Куда дел?
– Мама напрасно прибегает к сильным выражениям, – стараясь соблюсти спокойствие, отвечал Володя, внешностью похожий на отца, так же, как и Еля. – Семьдесят пять рублей у меня, я их никуда не тратил, а только этого очень мало… Хотя бы еще столько же, если не сто, пока я, может быть, нашел бы себе в Москве урок за стол и квартиру.
Наблюдая при этом искоса мать, Володя стоял лицом к отцовскому шкафу, в котором за стеклами видны были медицинские книги, – десятков шесть, все в довольно красивых переплетах, – микроскоп и еще несколько некрупных, но, на взгляд Володи, ценных приборов. Свои гимназические учебники он уже продал, но ему дали за них всего несколько рублей, и вот теперь Володя прикидывал про себя, сколько можно бы было просить за отцовские книги и микроскоп и прочее, если бы нашелся покупатель.
Это были только расчеты, носившие отвлеченный характер, но если Володя наблюдал хотя бы искоса мать, то мать очень пристально наблюдала его и вдруг очутилась рядом с ним и почти пропела весьма встревоженно:
– Что смо-отришь? Что-о смо-отришь, а-а?
– Отчего же мне не посмотреть? – удивился ее тревоге Володя.
– Украсть, а? Ты украсть хочешь отсюда, негодяй? – выкрикнула мать задыхаясь.
Володя даже отскочил от шкафа, пораженный этим криком.
– Думай, мама! Думай, прежде чем так орать, как торговка! – закричал он и сам, чувствуя, что у него горят щеки, шея, а мать торжествовала:
– Ишь, ишь скраснелся как! Знает кошка, чье мясо съела! Ты ключ тут стоял подбирал, а? Покажи руки!
Она заслонила шкаф всем своим приземистым сырым колыхающимся телом, прижалась к нему спиной и впилась острыми, хотя и мутными с виду глазами в руки сына.
– На! Смотри! Смотри! – кричал Володя, распяливая руки перед самым ее лицом, точно хотел вцепиться в ее жиденькие, пока еще не седые, маслянистые русые волосы. – «Скраснелся»? Это я потому, что у меня такая мать, вот почему!.. Другая бы мать сама бы продала и книги эти, и микроскоп, и все, и шкаф, и шкаф даже, раз сыну, которому ехать учиться надо, деньги нужны, а ты-ы… Эх, ты-ы! Прямо чудовище какое-то, а не мать!
– Ага! Ага! Сам признался, чем ты дышишь! – ликовала Зинаида Ефимовна, плотнее прижимаясь к шкафу. – Отцовские книги хочешь загнать? Не да-ам, не-ет! Не поз-во-лю, пока я жива! Не поз-во-лю!
– «Не поз-во-лю»! – передразнил Володя. – А зачем они тебе будут, если папу убьют на войне? – выкрикнул сын, с ненавистью глядя на мать.
– А-а-а, так ты, значит, смерти отца жде-ешь, мер-за-а-вец! – опять почти пропела мать, с ненавистью глядя на сына.
Этого уж не в состоянии был вынести Володя.
– Я бы сказал тебе… Я бы сказал тебе!.. – пробежал он мимо нее и выбежал вон из комнаты.
А в голове его потом целый день звенело материнское: «Ты ключ тут стоял подбирал, а?..» «Ключ подбирал…» «Ключ подбирал…» Трудно было от этого отделаться, да и не хотелось отделываться.
II
На другой день утром, когда мать ушла на базар вместе с Васей (она добилась все-таки того, чтобы он таскал ей корзинки с базара), Володя в первый раз с зимы, с памятного для Ели утра, когда привезли ее от полковника Ревашова, заговорил с сестрой.
Для Ели это было так неожиданно, что она широко раскрыла глаза.
– По-моему, для тебя это единственный выход из твоего скверного положения, – сказал Володя.
– Что «единственный выход»? – почти шепотом спросила изумленная Еля.
– А вот то, что ты вздумала идти в сестры милосердия, – пояснил Володя, причем никакого тона превосходства даже, не только насмешки над собою, Еля в его голосе не уловила и посмотрела за это на него благодарно.
Однако ей пришлось сказать:
– Да ведь не берут меня по малолетству, называется это у них «возрастной ценз»… Ты же слышал, конечно, – я говорила маме: требуется непременно не моложе восемнадцати.
– А ты отчего же там им не сказала, что тебе уже есть восемнадцать?.. Совершенно не понимаю, чего же тебе было с ними стесняться? – возразил ей Володя с большим, свойственным ему презрением – только не к ней уже, а к ним.
– А документы? Ведь документы требуются, чтобы зачислили на курсы, – объяснила брату Еля.
– До-ку-менты!.. Подумаешь, великая штука!.. Представь увольнительное из гимназии свидетельство, – вот и все.
– Да ведь я представляла, а там стоит год рождения – тысяча восемьсот девяносто восьмой, – доверчиво поделилась с Володей своим несчастьем Еля и увидела, что старший брат ее, «Маркиз», всегда такой чопорный в последний год, пренебрежительно и даже как-то озорновато усмехнулся.
– По-ду-маешь! – протянул он. – Как будто нельзя в этой бумажонке переправить восемь на шесть! Большая штука!
– Как же так переправить, Володя? – прошептала испуганно Еля. – Ведь это же подлог будет, за это под суд отдать могут.
– Ну да, «под суд»! – снова усмехнулся совсем по-взрослому «Маркиз». – Что же ты состояние, что ли, чужое этим подлогом приобретаешь? Только и всего, что будешь с вонючими ранеными возиться или сыпным тифом болеть… Великая выгода тебе от такого подлога! – сразу разрешил все сомнения брат.
– А разве судить за это не будут, если узнают? – уже не шепотом, а вполголоса, чтобы окончательно поверить брату, спросила Еля.
– Вот так новости! Кому же это интересно будет тебя судить? Кто и что от этого может выиграть?.. Ведь ясно, что никто и ничего!
– А вот же в метрике моей – там никак нельзя исправить, – вспомнила Еля. – Там написано словами «девяносто восьмого года», – вспомнила Еля.
– А какой же отсюда вывод? Только то, что о метрике ты молчи, как пенек, – вот и вся политика.
– Да ведь спрашивают ее, метрику… Говорят: «Метрическое свидетельство принесли?»
– Ничего не значит, что спрашивают. Ты скажи, что потеряла, а когда новую выправишь, то непременно доставишь в целости, – вот тебе и все.
– Ты, Володя, хороший! – растроганно сказала Еля, дотронувшись до его руки и глядя на него не только благодарно, а даже и восхищенно.
Она поняла его участие к ней так, как ей хотелось понять, то есть что он простил ей и забыл тот позор, какой, по его же словам, тогда зимою внесла она в семью всеми в городе уважаемого врача-бессребренника, «святого доктора» Худолея.
Володя же спросил ее вдруг:
– А занятия на курсах сестер бесплатные?
– Конечно, бесплатные, а то как же, – удивилась его неосведомленности в этом Еля.
– Вот видишь, – сказал Володя, – а мне непременно нужно будет, как приеду в Москву, внести пятьдесят рублей за слушание лекций за первый семестр, иначе меня и в аудиторию не пропустят, а мама не хочет этого и знать.
У Володи дрогнул при этих словах подбородок, и Еля поняла отчего – она слышала накануне крики матери и брата около шкафа отца.
Сразу стала она на его сторону.
– Конечно, Володя, ведь тебе же нужны деньги, а мама… Я не знаю даже, что бы я в состоянии была сделать на твоем месте, Володя! – вдруг пылко сказала она, сжав оба кулака сразу и вскинув их перед собой с большой энергией.
– А что бы именно ты все-таки сделала бы? – не без надежды спросил Володя.
– Взяла бы да действительно подобрала ключ, – ответила Еля заговорщицким шепотом и оглянулась при этом инстинктивно, хотя в доме никого не могло быть, кроме них.
– А как же это подобрать ключ? – перешел тоже почти на шепот и Володя.
Еля же припомнила вдруг:
– Я слышала, что даже и ключа подбирать не надо: можно и просто проволокой замок отпереть.
– Проволокой?
Володя добросовестно подумал секунды четыре, потом добавил:
– Представить, конечно, можно… – Еще подумал и добавил: – Ну, допустим, отперли мы шкаф проволокой, а запереть его потом как?
– Я думаю, хотя бы отпереть нам, – очень оживилась Еля, – а запереть… Почему же все-таки нельзя будет запереть, если отпереть можно?
– А хотя бы и запереть нельзя было, что же тут такого? – вдруг решил этот сложный вопрос Володя. – Ведь мы свое с тобою возьмем, потому что папино! Раз оно папино – значит, не мамино, а наше… Маме из папиного имущества только седьмая часть приходится, – я уж наводил справки у юристов.
– Конечно, папа для нас жалеть бы не стал, – тут же поддержала его Еля. – Пускай дом на имя мамы, а шкаф этот папин, и все, что в шкафу есть, – это тоже его.
После этих слов, едва договорив их, она проворно, как ящерица, выскочила из комнаты на улицу, тут же, не теряя ни секунды, вернулась и, взяв за руку ничего не понявшего брата, сказала торжественно:
– Я знаю, где у мамы ключ от шкафа, только это нужно сейчас, пока ее нет! Мы там такое что-нибудь возьмем, что она и не догадается, а потом запрем и ключ на место.
Очень преобразилась вдруг Еля на глазах у Володи.
Он привык видеть ее за последние месяцы пришибленной, неразговорчивой, неулыбчивой, глядящей исподлобья, даже сутуловатой какой-то. Теперь же перед ним была прежняя Еля, даже, пожалуй, еще более предприимчивая, чем прежде.
Спальня матери не была заперта: там недавно осела дверь, и внутренний замок перестал действовать, а призвать столяра или плотника Зинаида Ефимовна все никак не удосуживалась.
Войдя в спальню, Еля быстроглазо огляделась кругом, сразу определила все укромные места, где могла бы таиться небольшая связка ключей от шкафов, и нашла эту связку ощупью в нарочно наброшенной на нее куче ситцевых обрезков и мотков шерстяных ниток, то есть там, где не пришло бы и в голову Володе их искать.
Большое торжество в глазах сестры увидел Володя, когда она звякнула ключами, и теперь уж она кивнула ему на дверь, шепнув:
– Посмотри, – не идет?
Как и она перед тем, Володя стремительно выскочил на улицу, поглядел направо, в сторону базара, даже и налево просто так, для очистки совести, – матери с Васей не было видно.
А когда он снова вскочил в комнату, Еля уже стояла перед отпертым шкафом и при нем взяла очень быстро одну за другой три крайних книги со второй, считая сверху, полки. На четвертой же, оказавшейся «Диагностикой по внутренним болезням» проф. Клемперера, она задержалась и вынула из нее что-то, завернутое в газетную бумагу.
Она шепнула очень взволнованно: «Вот он!» – и тут же поставила «Диагностику» на место, проворно заперла шкаф и кинулась в спальню матери, чтобы связку ключей спрятать по возможности точно так же, как это было проделано матерью.
Только после этого она отогнула краешек газетной обертки, чтобы убедиться, что под нею есть именно то, чего она искала, убедилась, сказала облегченно: «Здесь!» – но на всякий случай опять приказала Володе:
– Поди посмотри еще, не идут?
И Володя так же покорно и так же проворно, как и в первый раз, выбежал на улицу и тут же вскочил обратно в дом, подняв предупреждающе палец.
– Что? Идут? – спросила Еля теперь уже без всякой тревоги.
– Показались! Только еще далеко, – сказал Володя.
– Да теперь уж неважно… Слушай, Володя! Это – папин выигрышный билет какого-то «Второго выигрышного займа» – так папа его назвал. Когда был розыгрыш этой зимою, папа его доставал и смотрел, а я видела, – я тут у него была. Он сказал мне тогда, когда начал смотреть: «Ну, Елинька, на твое счастье: вдруг окажется выигрыш!..» А потом сказал: «Нет, плохое у тебя счастье!..» А билет этот положил в книжку и шкаф потом запер. Я только запомнила, на какой полке была эта книжка, а какая она, этого хорошо не рассмотрела. Ух, как я боялась сейчас, что ничего не найду!.. Слушай, Володя! Папа просил меня никому не говорить – значит, и маме тоже! Ты понимаешь, папа даже и от мамы этот свой билет прятал, – вот как! Он хотел, значит, ей сюрприз сделать, если бы выиграл… Ты знаешь, сколько нам за него могут дать, если его продать? Рублей… триста, должно быть, вот сколько!
– А кому же продать? Кто его купит? – спросил Володя, очень увлеченный тем, что так удачно проделала сестра.
– Как это «кто»? Кто угодно, стоит только об этом сказать кому-нибудь, у кого есть деньги.
– Триста рублей? – усомнился было Володя.
– Что? Много, думаешь?.. А выиграть на него можно и сорок тысяч и двести даже, если кому повезет, – я уж узнавала. Поэтому люди их и берегут, эти билеты, и вот папа тоже берег… Только ведь папе – ты сам знаешь, – не везло никогда в жизни.
– Ну, зато нам с тобой повезло, – оживленно сказал Володя. – Знаешь, что? Я его возьму с собой в Москву, там и продам… Давай!
И он протянул было руку за билетом, но Еля спрятала билет за спину.
– А мне сколько дашь? – пытливо спросила она.
– Тридцать дам, – подумав, назначил он.
– Ого! Так мало?! – удивилась она.
– Мало? А откуда же я возьму больше! – несколько оторопело спросил он.
– Пятьдесят дашь?
Она решительно тряхнула головой с гладкой прической темных волос и еще решительнее посмотрела прямо в глаза брата.
– А с чем же я сам останусь?
– Хватит с тебя до Москвы доехать. А как только доедешь, продашь билет.
Но Володя вдруг спохватился:
– А ты знаешь, что эти билеты в тираж выходят? Тогда уж они ничего, конечно, не стоят.
Однако Еля отозвалась на это совершенно спокойно:
– Если бы ничего не стоил, то зачем бы папа его и прятал? Изорвал бы да бросил: пропало бы то, сколько он за него заплатил, вот и все, – а то ведь опять положил в книжку, значит, ни в какой тираж не вышел.
– Сорок, так и быть, пожалуй, – неожиданно повысил цену билету Володя.
– Мне не у кого занять ни одного рубля, ты понимаешь? – довольно азартно уже теперь выкрикнула Еля. – А ты жадничаешь!.. И пойдем уж отсюда, а то если мама нас здесь застанет, она начнет строить всякие догадки, покою не даст!.. Во всяком случае ты, может быть, займешь у кого-нибудь десять рублей или там, я не знаю, как-нибудь достанешь, а я нет, – и весь разговор.
Они вышли и разошлись в разные стороны вовремя: мать с Васей уже подходила к дому, и Вася нес две корзины.
Похищенный выигрышный билет отца Еля спрятала в надежное место, предоставив брату подумать над тем, где и у кого мог бы он занять или каким-нибудь другим образом достать всего только десять рублей, чтобы не сорок, а пятьдесят дать сестре за ее удачу.
III
В тот же день вечером Володя, пропадавший где-то в городе так долго, что даже не поспел к обеду, вызвал Елю из дома поговорить окончательно, и говорили они, встретясь на другой улице, чтобы не вызвать у матери подозрений.
К этому времени Володя узнал у сведущих людей, сколько стоит выигрышный билет 2-го займа, и даже решил про себя, что сестра его имеет, пожалуй, право считать его теперь своим, если одна только она и знала, где он находится и как его можно извлечь из шкафа.
Однако десяти рублей в дополнение к сорока ему все-таки не удалось достать, и вот около часа, пока уже достаточно свечерело, брат и сестра, принимаемые проходящими, быть может, за влюбленную парочку, говорили хотя и не в полный голос, но довольно горячо об этих именно десяти рублях, пока не согласились, наконец, на обоюдную уступку: «Маркиз» дал сестре сорок пять рублей, а от нее получил отцовский выигрышный билет, который развернул тут же, осмотрел, прочитал, чтобы не было никакого подвоха.
Годы, проведенные с раннего детства до юности в унылой скаредной бедности, когда на всех четверых покупалась только одна зубная щетка, служившая им до тех пор, пока не стиралась, не могли не сделать очень расчетливыми их обоих, особенно теперь, когда каждый из них готовился отпочковаться от родительского дома, густо пропахшего валерьянкой, и начать свою жизнь.
А на другой день после недолгих сборов Володя уезжал в Москву, и провожать его пошла на вокзал только Еля, и то не открыто, а тайком от матери. Володя не решился истратить тридцать копеек на извозчика, и Еля помогала ему донести до вокзала тощий чемодан.
Нечего и говорить, что – услуга за услугу, – в увольнительном свидетельстве Ели теперь стояло уже не 8, а 6, и никто бы не смог заподозрить исправления: Володя был искусный каллиграф, прекрасно владевший несколькими шрифтами, между прочим и готическим; Еля не могла быть неблагодарной ему за его работу.
Перед отходом поезда они простились, как любящие друг друга брат и сестра, долгим и крепким поцелуем, и даже слезы выступили на глазах Ели, вспоминавшей в эти недолгие минуты только то лучшее, что бывало в их жизни на скромной улице Гоголя, в доме, владелицей которого считалась их мать.
Еля дошла в эти размягченные минуты до того даже, что извинила брату и все то презрение к ней, какое, не стесняясь, проявлял он больше полугода: почему-то именно здесь, на вокзале, при расставании, может быть последнем, это именно презрение и возвышало Володю в ее глазах.
Она смотрела на него нежно, как на своего рыцаря. Никогда до этого не думала она, как идет ему студенческая фуражка, какой у него в ней независимый, умный вид. И когда поезд тронулся наконец, она не сводила глаз с окна вагона третьего класса, из которого высунул голову Володя, хотя мало что и видела при этом – мешали слезы.
Но с вокзала домой – это было в два часа дня – Еля шла ободренная примером брата. Точнее, она как бы тоже уехала уже из дому, только в сторону обратную: он на север, она – на юг.
Деньги, хотя их было всего только сорок пять рублей, ее положительно окрыляли. Она шла с такою легкостью, едва касаясь земли, как давно уже не ходила. И когда увидела, что навстречу ей идет какой-то старый полковник с сияющим медным крестом ополченца на фуражке защитного цвета и в новенькой тужурке тоже цвета хаки, она остановилась вдруг и обратилась к нему довольно звонким, не сомневающимся в себе голосом:
– Послушайте, господин полковник!
Полковник – он был гораздо выше Ели – остановился и даже постарался держаться при этом молодцевато, хотя был стар. Его крупный ноздреватый нос с горбиной нахлобучен был на серые усы, и начавшими уже белеть от старости красновекими глазами он внимательно приглядывался к девушке – почти девочке, – которая его остановила.
– Что скажете? – спросил он ее не то чтоб недовольно, однако и без особого любопытства, и это отметила про себя Еля.
Однако ей непременно захотелось поговорить с этим полковником, так как она уже чувствовала себя не кем другим, как сестрой милосердия, – если даже не совсем еще, то почти, – поэтому она сказала:
– Я сейчас на курсах сестер милосердия, через несколько времени (она даже хотела было сказать «дней», но подвернулось другое слово) получу свой аттестат… Вы не заведуете ли лазаретом для раненых? Может быть, у вас есть свободная вакансия для сестры?
Последнее было сказано в один прием, без всяких пауз, и Еля очень светло и выжидательно смотрела прямо в красновекие усталые глаза полковника.
– Нет, не заведую лазаретом, – ответил полковник и добавил: – Я в ополченской дружине.
Еля увидела на его погонах с двумя полосками и без звездочек, – как у ее отца, – цифры 7 и 5, что значило 75-я дружина. Но ей хотелось поговорить с ним еще, и она поведала ему улыбнувшись:
– По-видимому, здесь, в Симферополе, я не устроюсь. Помчусь в таком случае в Севастополь.
– Да, вот в Севастополе – там большой гарнизон, кстати и флот тоже, – там, конечно, возможностей больше вам будет, – добросовестно рассудил полковник, но тут полуседые брови его как-то сразу вспорхнули на красный потный морщинистый лоб, и он спросил:
– А вы не шутите? Что-то очень молоды вы для сестры!
– Восемнадцать лет! – с ноткой обиды в голосе сказала она и добавила: – Неужели я показалась вам моложе, господин полковник?
Полковник вдруг улыбнулся в усы и ответил не без игривости:
– Не на много: так годика на три, не больше.
– Вот какая я моложавая! – ликующе наружно и встревоженно внутренне, склонив кокетливо головку на левую сторону, проговорила Еля, полковник же, глядя на нее очень добродушно, протянул:
– Да-а, приятно видеть!
Потом, поднеся руку к фуражке, добавил:
– Желаю здравствовать!
– До свиданья, господин полковник! Если будете когда в Севастополе, может быть, увидимся, – бойко сказала на прощанье Еля.
– Буду, буду в Севастополе, – сказал полковник, продолжая улыбаться добродушно, – и сочту долгом увидеть вас непременно.
Они расстались вполне довольные друг другом.
Еля в разговоре с полковником до такой степени ярко представляла себя в форме сестры милосердия, что решила ехать в Севастополь, не откладывая этого ни на один день.
Так как Еля не просила у матери денег на эту поездку, то Зинаида Ефимовна ничего против такого решения не возразила, а убедить ее в том, что начали принимать и шестнадцатилетних, не стоило никакого труда.
IV
Полковник Добычин, после встречи на улице с девушкой, – почти девочкой, – кончающей уже курсы сестер милосердия, пришел к себе на квартиру заметно для самого себя несколько помолодевшим, и своей дочери, Наталье Львовне, по мужу Макухиной, сказал с прихода:
– Война, Наташа, не свой брат, – война людей подбирает!.. Девчушку какую-то сейчас встретил очень симпатичную, так она уж без пяти минут сестра, – пожалуйте, прошу покорно!.. А раненым, разумеется, приятно будет, когда девушка такая молоденькая с красным крестом перевязки им будет менять: гораздо скорее на ноги встанут.
Он даже замурлыкал было, когда мыл руки над раковиной на кухне, какой-то мелодичный романс:
Под чарующей лаской твое-ею
Оживаю я сердцем опя-ять…
Впрочем, дальше этих двух строчек не пошел – может быть, не вспомнил, как дальше.
Его очень толстая от пристрастия к пиву, несколько лет назад ослепшая жена сидела уже на своем месте в столовой.
На ее долю осталось в жизни только это: садиться раньше всех других за стол, будь ли то завтрак, обед, чай или ужин, и ощупывать удовлетворенно поставленную для нее бутылку пива, а также стакан – толстый, граненый, тяжелый, в серебряном подстаканнике. При этом у ее ног ложилась тоже весьма отяжелевшая белая длинношерстная собачка Нелли.
Семья Добычиных провела месяц предыдущего года и начало этого года на Южном берегу Крыма, где Наталья Львовна, которой было уже больше двадцати пяти лет, нечаянно вышла замуж за состоятельного владельца каменоломен Макухина, теперь старшего унтер-офицера, каптенармуса в той самой дружине, в которой Добычин был заведующим хозяйством, поскольку командиром дружины оказался призванный тоже из отставки генерал-майор.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?