Читать книгу "Командир бомбардировщика – 6"

– Потому что у меня мать в Ленинграде, – говорит она. – И я ей не писала одиннадцать дней.

– Почему?

– Потому что я не знаю, что там сейчас, – говорит Лида. – И я врач, а значит, я знаю слишком много про то, что бывает с людьми, и мне это мешает писать простое. Я сажусь и понимаю, что напишу ей или вранье, или медицину. И встаю.

Мы сидим молча. Где-то за землянками кто-то негромко пилит доску, и звук идёт ровный, домашний, совершенно не военный.

– Значит, так, – говорит Лида и встаёт, отряхивая юбку. – Я сегодня напишу матери. Три строчки. Жива, работаю, целую. А вы напишете, что живы. И мы с вами оба перестанем быть умными людьми, которые ничего не делают.

– Договорились.

– Не «договорились», Иванов. У меня смена, я пошла. Про вас проверю завтра.

– Проверите как?

– Спрошу, – говорит она. – И по лицу пойму.

Она уходит внутрь, и дверь хлопает, и за дверью сразу слышно, как она кому-то говорит: «Лежите, лежите, я сама».

Я остаюсь на крыльце один.

Достаю планшет. Вынимаю из него две вещи.

Фотография – маленькая, с неровно обрезанным краем. Девушка стоит у забора, щурится от солнца, руки опущены и сцеплены впереди. Я смотрел на неё, наверное, раз пятьдесят и каждый раз ждал, что сработает то же, что срабатывает в руках: что тело вспомнит раньше меня. Руки помнят, как брать штурвал. Ноги помнят, где педали. А вот это лицо тело не помнит никак, и это, если честно, единственное, что по-настоящему пугает меня в моём положении.

Письмо лежит под ней – сложенное вчетверо, с обтрёпанными сгибами.

Я его не читал.

Я говорю себе, что не читал из порядочности, и это наполовину правда. Вторая половина проще и хуже: пока я его не открыл, я ничего ей не должен. Открою – и там будут её слова, её голос, её конкретные вопросы, на которые я не смогу не ответить.

Сегодня я его тоже не открываю.

Но я достаю из планшета чистый лист, разглаживаю его на колене, складываю вчетверо – точно так же, по тем же линиям, – и кладу вместе с письмом, под фотографию.

Пусть лежат рядом.

Я ещё не знаю, что ей напишу. Но теперь у меня в планшете лежит бумага, специально сложенная под ответ, и это уже не ноль.

Я застёгиваю планшет, спускаюсь с крыльца и иду через двор к своей землянке. Колено ноет ровно, как заведённое. Над морем стоит чистая холодная темнота, и в этой темноте, за сорока километрами воды, сейчас тоже кто-то не спит и тоже раскладывает по кучам то, что можно унести.

На материке, в двухстах с лишним километрах от Кагула, в кабинете бывшей школы, где на стене осталась карта чужой губернии и след от снятого портрета, обер-лейтенант Кирхнер раскладывает на столе фотографии.

Ему двадцать девять лет, он близорук и носит очки в тонкой оправе, которые снимает каждый раз, когда берёт лупу. В комнате пахнет мокрой штукатуркой и керосином. За окном мелко сеет дождь.

Фотографий восемь, сделаны за последнюю неделю. Кирхнер не любит слово «доказательство»; он любит слово «согласованность». Он выкладывает снимки в два ряда и водит лупой.

На первых двух – остров: серые поля, лес, полосы дорог. На третьем – то, что в штабе называют аэродромом Кагул и что на снимке выглядит как большой неровный луг с двумя свежими шрамами и несколькими тёмными подковами капониров. Ни одного самолёта на открытом месте. Ни одного.

– Опять пусто, – говорит Кирхнер.

Фельдфебель Драйер, сидящий у дверей с папкой на коленях, поднимает голову.

– Так точно. Четвёртый снимок подряд.

– Что говорят посты слухового наблюдения?

Драйер листает.

– Двадцать восьмого – три прохода ночью, по звуку одиночные. Двадцать девятого – один. Тридцатого – ни одного за ночь, утром два, оба в стороне, южнее. Тридцать первого – один.

– Убывает.

– Убывает, господин обер-лейтенант.

Кирхнер придвигает четвёртый снимок – порт. Здесь интереснее: у причалов пусто, но на молу видны штабеля и свежая колея, и одно небольшое судно, снятое на выходе.

– Вывозят, – говорит он.

Он произносит это спокойно, как человек, который получил ожидаемое подтверждение. Три недели назад он написал в сводке, что противник на острове будет вынужден начать эвакуацию по мере ухудшения снабжения, и теперь снимок вежливо подтверждает его правоту. Это приятно. Кирхнеру нравится быть правым за две недели вперёд; он считает, что в этом и состоит работа разведки.

– Приложите к сводке, – говорит он. – И отметьте: интенсивность ночных вылетов с острова снизилась втрое за неделю. Авиация, по всей видимости, выведена или выводится.

Драйер записывает. Карандаш у него тупой, он слюнит его и пишет дальше.

– Господин обер-лейтенант.

– Да?

– Разрешите отметить одно обстоятельство.

Кирхнер снимает очки, трёт переносицу и надевает их обратно. Он не любит, когда Драйер начинает с «одного обстоятельства», потому что за этим обычно следует мелочь, которая портит ровную картину, и потому что Драйер, в отличие от него, служит с тридцать шестого года.

– Отмечайте.

– В ночь удара по площадке снабжения южнее Пярну, – говорит Драйер, сверяясь с донесением. Там горело топливо. Две ёмкости. Сгорело всё, что было в них, плюс то, что растеклось.

– Это по донесению интендантской службы, – говорит Кирхнер. – Они относят это к диверсии.

– Они относят это к диверсии, потому что им так удобнее, – говорит Драйер ровно. – А посты в ту ночь слышали одиночный самолёт, идущий с северо-запада. И зенитчики докладывали по нему огонь. И наш ночной истребитель имел с ним встречу в двадцати минутах к западу, над водой.

– Результат?

– Результата нет. Он доложил, что противник ушёл в облачность и что удержать его не удалось.

Кирхнер молчит. Он берёт лупу и снова смотрит на снимок луга с двумя шрамами.

Луг пуст. На лугу нет ни одного самолёта.

Это, разумеется, не значит, что их нет вовсе – Кирхнер прекрасно понимает, что такое капониры и маскировка, и в его сводках даже есть об этом отдельная оговорка, которую он честно пишет каждый раз. Но одна оговорка среди двадцати строк весит ровно столько, сколько весит одна оговорка. А три недели убывающих цифр весят как тенденция, и в штабе, где сейчас думают о другом, читать будут именно тенденцию.

– Хорошо, – говорит он. – Ваше замечание я внесу. Отдельным пунктом: отмечены единичные ночные действия авиации противника с острова, вероятно, остаточными силами.

– «Вероятно, остаточными», – повторяет Драйер без выражения.

– Вы полагаете иначе?

Драйер смотрит в свою папку.

Он мог бы сказать, что человек, который ночью нашёл во всём прибрежном хозяйстве именно склад горючего, а не палатки и не штабные домики, вряд ли относится к остаточным силам. Он мог бы сказать, что пустой луг – это не аэродром без самолётов, а аэродром с дисциплиной. Он даже мог бы сказать, что в тридцать девятом году он уже видел, как убывающие цифры на бумаге оканчивались очень неприятным утром.

Но обер-лейтенант Кирхнер составляет сводку для штаба, а штаб сейчас занят не островом вообще, а конкретными вещами: паромами, которые собирают в двух гаванях, саперным имуществом, сроками, расчётом волн высадки и погодой в проливе. И в этой работе гораздо удобнее иметь остров, с которого авиация уже уходит, чем остров, с которого она всё ещё летает.

Драйер закрывает папку, оставив палец на листе с донесением истребителя.

– Никак нет, – говорит он. – Я только отмечаю.

– Отметили, – кивает Кирхнер. – Благодарю.

Он складывает снимки в папку, завязывает тесёмки и идёт по коридору в соседнюю комнату, где над большим столом склонились двое: капитан-лейтенант, отвечающий за паромы, и сапёрный майор.

На столе лежит карта пролива, исчерченная карандашом, и поверх неё – расчёт по времени: сколько минут займёт переход, сколько будет длиться выгрузка на первом участке, сколько людей примет каждый паром.

– Что с воздухом? – спрашивает капитан-лейтенант, не поднимая головы.

– Снижается, – говорит Кирхнер и кладёт папку на угол стола. – За неделю втрое. Снимки площадки пустые четыре раза подряд. Порт работает на вывоз.

– То есть?

– То есть, по совокупности данных, их авиация выводится, – говорит Кирхнер. – Я бы рекомендовал основное внимание при подготовке уделить береговым батареям и дорогам, а не воздушной угрозе.

Капитан-лейтенант кивает и что-то помечает.

Сапёрный майор, человек грузный и медленный, проводит пальцем по карте вдоль южного берега.

– А если всё-таки прилетят? – спрашивает он.

– Прилетят – значит, одиночные, – говорит Кирхнер. – Одиночные ночью по нашим паромам не попадут.

Майор хмыкает. Он служил на Западе и один раз видел, что бывает, когда одиночный ночной самолёт всё-таки попадает; но он видел и то, что бывает, когда штабной спор об авиации затягивается на три дня, и поэтому он ничего не говорит.

– Хорошо, – говорит он. – Тогда считаем дороги.

Драйер выходит в коридор, останавливается у окна и закуривает.

Дождь идёт мелкий, ровный, бесконечный. За мокрым стеклом двор, две машины, солдат с ведром.

Он думает о человеке, который в ту ночь ушёл в облачность.

Он не знает ни его имени, ни возраста, ни того, что этот человек в ту же ночь считал остаток горючего и решал, сколько минут можно позволить себе просидеть внутри мокрой серой ваты. Он знает только, что кто-то там есть и что этот кто-то умеет находить в темноте не палатки, а цистерны.

Фельдфебель Драйер докуривает, тушит окурок в жестяной банке на подоконнике и садится к машинке печатать сводку набело, добавив в неё свой пункт – тот самый, отдельный, в одну строчку, – который будет добросовестно напечатан, подшит и никем не прочитан.

Глава 3

– Сколько машин? – спрашивает Плешаков.

Он спрашивает это так, будто мы обсуждаем завтрашний регламент, а не то, что я только что ему сказал. На столе перед ним лежит фанерка, на фанерке – лист, прижатый двумя гайками, потому что в землянке гуляет сквозняк и с утра открыта дверь: иначе не видно, свет один, лампа сдохла позавчера.

– Четыре, – говорю я. – Завтра три выпускаем по готовности на прикрытие последней колонны, четвёртая замыкает. Потом все на материк.

– Четвёртая – ваша.

– Моя.

Плешаков берёт карандаш, но не пишет. Смотрит на лист, где у него с ночи уже расписано моторное имущество по ящикам, и молчит секунд пять.

– Значит, так, – говорит он наконец. – Три колонки. Кто нужен до запуска. Кто после запуска идёт к грузовику. Кто принимает у причала.

– Третью зачем? У причала принимает флот.

– У причала принимает фамилия, – говорит Плешаков. – Иначе там будет куча ящиков и никого, кто знает, что в них.

Он прав, и это тот случай, когда правота приходит не из спора, а просто из того, что человек тридцать раз в жизни грузил имущество и двадцать девять раз потом искал его по чужим складам.

Мы садимся писать.

Это оказывается длиннее, чем я думал. На каждую машину до запуска нужны двое: моторист и оружейник, до ухода своего борта. После запуска моторист остаётся свободен и идёт к грузовику, но не раньше, чем командир машины махнёт рукой, потому что запуск – штука такая: пока винт не вышел на устойчивые обороты, человек нужен у крыла. Значит, у грузовика этот моторист появится минут через двадцать после того, как мы его туда впишем. И если грузовик уйдёт по расписанию, он останется на поле с ведром и тряпкой.

– Сдвигаем грузовик, – говорю я.

– Не сдвигаем, – говорит Плешаков. – Ставим второй рейс. Сегодняшний в двенадцать берёт ящики. Завтрашний после запусков, предварительно в четырнадцать, – людей от машин.

– Полуторок две.

– Значит, одна сделает два конца. До южной гавани одиннадцать километров туда, одиннадцать обратно, по этой дороге – сорок минут в один конец, если не застрянет.

– А если застрянет?

– Тогда люди пойдут пешком, – говорит Плешаков ровно. – Только они должны об этом знать заранее, а не выяснить на пустом поле.

Он пишет. Почерк у него мелкий, бухгалтерский, с хвостиками. Я смотрю на это и думаю, что у нас в полку – в том, старом, где были компьютеры, планшеты и электронные ведомости, – точно так же всё в итоге сводилось к человеку, который от руки писал на бумажке, кто кого встречает.

– Ещё вот что, – говорю я. – Самолёт, который может уйти раньше, уходит раньше. Не ждём общего взлёта.

Плешаков поднимает голову.

– Это вы сами решили или вам приказали?

– Сам.

– Хорошо, – говорит он. – А то у нас в прошлый раз в июле ждали четвёртого, и все четверо стояли на поле лишний час.

– Вот и не ждём.

Мы доходим до второй страницы, и там начинается то, ради чего я, собственно, сюда пришёл.

– Оставь мне Гурьева, – говорю я.

Плешаков ставит точку и откладывает карандаш.

– Не оставлю.

– Мне до последнего запуска нужен человек у моторов. Кто-то же должен готовить последний запуск и провести пробу как положено, а не как получится.

– У вас будет Николаенко.

– Николаенко – хороший парень, но он на «тринадцатом» второй месяц. Гурьев его знает.

– Гурьев знает не самолёт, – говорит Плешаков. – Гурьев знает ящики. Он их паковал трое суток, он их подписывал, и у него в голове лежит, что в котором. Если он останется здесь, на материке будут вскрывать всё подряд под дождём, искать метчики, и через неделю у нас не будет ни метчиков, ни половины того, что мы вывезли.

– Один человек.

– Один человек – это и есть разница между имуществом и кучей, – говорит Плешаков. – Вы это знаете лучше меня, товарищ старший лейтенант, просто вам сейчас неудобно.

Мне неудобно.

Мне неудобно по совершенно конкретной причине, и она не имеет отношения к метчикам. Я сижу здесь и расписываю, кто уйдёт раньше, а сам остаюсь, и внутри у меня сидит противное ощущение, что я отправляю людей вперёд, а себе оставляю ту часть, которой потом можно будет гордиться. Это ощущение надо вытащить и назвать вслух, иначе оно начнёт принимать решения за меня.

Я отодвигаю лист к гайке, чтобы край не хлопал от сквозняка.

– Плешаков.

– Слушаю.

– Мне не нравится, что я их отправляю, а сам остаюсь.

Он смотрит на меня довольно долго – без всякого умиления, скорее с интересом энтомолога.

– А вы не остаётесь, – говорит он. – Вы задерживаетесь.

– Разница?

– Разница в том, что у вас вписан обратный маршрут. – Он стучит карандашом по листу. – Вот. Четвёртая машина, вылет, прикрытие, уход на материк. У вас есть строчка, по которой вы отсюда уедете. Если бы её не было, я бы вам сказал совсем другое.

– И что бы ты сказал?

– Что героизм – это когда у человека кончились варианты, – говорит Плешаков. – А когда варианты есть и человек их не пишет, это не героизм, это неряшливость.

Он возвращается к списку. Я смотрю, как он аккуратно вычёркивает Гурьева из левой колонки и вписывает в среднюю, и в этом вычеркивании больше заботы обо мне, чем в любых словах.

К десяти у нас готов лист, который можно показать людям. Двадцать три фамилии. Против каждой – три графы. В самом низу, отдельной строчкой, стоит моя, и в третьей графе у меня пусто, потому что принимать меня на материке пока некому.

Плешаков смотрит на эту пустую клетку.

– Впишем, – говорю я.

– Впишем, – соглашается он, и по голосу слышно, что он запомнил.

Гордеев находит меня у выхода, когда я уже натягиваю плащ-палатку. Он мокрый до пояса, злой и говорит без предисловий:

– На причале плохо.

– Насколько плохо?

– Настолько, что я туда посылаю тебя, а сам иду в штаб острова выбивать транспорт, – говорит он. – Там сейчас три службы и ни одного человека, который отвечает за всё сразу. Погрузкой командует Сазонов, каплей, мужик не худший, но у него наряд на боеприпасы и своя ведомость. Ковалёва там с утра, и я уже слышал, как она разговаривает.

– Она умеет.

– Она умеет так, что её через полчаса поставят к стенке за пререкания, – говорит Гордеев без улыбки. – Иванов. Ты едешь туда от группы. Что скажешь – то я подпишу. Но привези мне бумагу, а не рассказ.

– Понял.

– И вот ещё. – Он останавливает меня, уже когда я в дверях. – Ты помнишь, что у нас не стоит задача вывезти всех?

– Помню, – говорю я, продевая руку в мокрый рукав. – Мотористов и оружейников выведу. Но если у причала ещё можно взять раненых, пустые места вам назад не привезу.

Гордеев смотрит на меня секунду.

– Езжай, – говорит он.

Вчерашний семикилометровый путь к ближнему причалу теперь не годится: транспорт принимает южная гавань. До неё одиннадцать километров через можжевельник и два хутора, и первые три километра она ещё похожа на дорогу.

Дальше начинается сентябрь.

Полуторка идёт на второй, мотор воет, колёса месят жижу, и на каждом подъёме шофёр просит меня «подержаться покрепче», после чего машину заносит кормой. Дождь мелкий и настойчивый, из тех, что не льёт, а просто существует. Колено у меня к этому времени уже отработало своё: оно перестало болеть отдельно и теперь просто участвует во всём, что я делаю, как участвует в жизни старый долг.

Последний километр мы стоим.

Стоим потому, что дорога перед спуском к гавани забита подводами. Их семь, они стоят одна за другой, лошади опустили головы под дождём, на подводах – ящики под мокрым брезентом. Обогнуть нельзя: слева канава, справа откос.

И упирается в них, носом почти в задок последней подводы, санитарная машина с красным крестом на мокром боку.

Я вылезаю. Из-под брезента выглядывает Мищенко; он и ещё трое наших едут со мной помочь на погрузке. Велев им ждать у машины, иду вперёд пешком.

Голос Лиды я слышу метров за двадцать.

– ...Я не спрашиваю, чей приказ. Я говорю, что у меня в кузове человек, которому нельзя лежать под дождём ещё час.

– Не могу, товарищ военфельдшер.

– Ты можешь отвести одну подводу на двадцать шагов.

– Не могу.

Старшина, который это говорит, стоит посреди дороги с карабином за спиной и в мокрой шинели, и по его лицу видно, что он говорит «не могу» в двадцатый раз и уже не слышит собственных слов. Ему лет двадцать пять, у него неподвижное, упрямое, несчастное лицо человека, поставленного на невыполнимое дело.

Лида стоит перед ним, маленькая, без плащ-палатки, в намокшей пилотке, и в ней сейчас столько ярости, что от неё, кажется, должен идти пар.

– Ковалёва, – говорю я.

Она оборачивается.

– Иванов. Хорошо, что вы. Объясните этому...

– Подождите.

Я подхожу к старшине. Он вытягивается, потому что видит шпалы... нет, не шпалы – кубари, я всё ещё старший лейтенант, и в этом теле мне всё ещё требуется секунда, чтобы вспомнить, какое у меня звание.

– Фамилия?

– Старшина первой статьи Байда, – отвечает он и отступает от попятившейся лошади. Узду перехватывает ездовой; Байда снова загораживает проезд.

– Байда, чей приказ?

– Начальника погрузки. Подводы не расцеплять, идут по ведомости, до разгрузки дорога закрыта.

– Приказ письменный?

Он мешкает.

– Устный.

– Хорошо, – говорю я. – Я тебя ни в чём не обвиняю, ты всё делаешь правильно. Стой здесь и никого не пускай. Я пойду к твоему начальнику.

Лида делает движение – пойти со мной. Я качаю головой.

– Останьтесь.

– Иванов...

– Ковалёва, – говорю я тихо, чтобы слышала только она. – Если вы туда придёте со мной и скажете хоть одно слово из тех, которые вы сейчас держите во рту, я проиграю разговор за минуту. Не потому, что вы неправы. Потому что он тогда будет отвечать вам, а не считать.

Она смотрит на меня, и я вижу, как у неё ходят желваки.

– У меня там мальчик с животом, – говорит она. – Ему двадцать лет. Он не доедет до вечера.

– Знаю. Дайте мне двадцать минут.

– У меня нет двадцати минут.

– У вас их и не будет, если я сейчас пойду ругаться.

Она отворачивается и идёт к своей машине, и по спине видно, чего ей это стоит.

Гавань открывается сразу за спуском.

Это небольшая гавань, без всякой красоты: короткий каменный мол, деревянный причал на сваях, два пакгауза, из которых один без крыши, штабеля под брезентом, перевёрнутая шлюпка, лужи, мазут, водоросли. У причала стоит тральщик – бывший рыбак, переделанный, серый, с потёками ржавчины по клюзам, – и от него по мокрым доскам идёт цепочка людей с ящиками.

Людей на берегу много. Человек триста, может быть больше. Они стоят и сидят везде, где есть хоть какое-то укрытие: под стеной пакгауза, под перевёрнутой шлюпкой, под навесом, под собственными плащ-палатками. Отсюда, сверху, это выглядит не как очередь, а как расселившееся бедствие.

Сазонова я нахожу в пакгаузе без крыши, у стола, сколоченного из двух ящиков.

Капитан-лейтенанту лет тридцать пять. Он небрит трое суток, голос сорван, и говорит он полушёпотом, с присвистом, что придаёт всему, что он произносит, странную интимность. Перед ним лежит наряд – настоящий, с печатью, – и разграфлённый лист с цифрами.

– Кто? – спрашивает он, не поднимая головы.

– Иванов. От авиагруппы. По вопросам погрузки.

– По вопросам погрузки у меня очередь на два дня вперёд, – говорит Сазонов. – Встаньте в неё.

– У вас на дороге стоят семь подвод, а за ними санитарная машина.

– Знаю.

– И вы её не пропускаете.

– Не пропускаю, – соглашается он. – Потому что если я её пропущу, за ней пойдёт вторая, потом три полуторки, потом кто-нибудь погонит табун лошадей, и я к вечеру не разгружу подводы. А в подводах – боезапас по этому наряду, всего четырнадцать тонн с той частью, что уже в пакгаузе. – Он кладёт ладонь на бумагу, и я вижу, что рука у него дрожит от усталости. – Вот тут написано «доставить и погрузить». Вот тут подпись. И когда с меня спросят, куда делись четырнадцать тонн, я покажу эту подпись и скажу, что погрузил.

– А если не погрузите?

– Тогда я буду объяснять, – говорит он ровно. – И вы даже не представляете, как долго и кому.

Он поднимает наконец голову. Глаза у него красные, в углах – засохшая корка.

– Вы сейчас будете говорить мне про людей, – говорит Сазонов. – Не надо. Я про людей знаю. Я тут четвёртые сутки. Я вам скажу, чего вы не знаете: за вот эти четырнадцать тонн с меня спросят по ведомости лично. А за ваших островных техников с меня не спросят вообще, потому что они не мои. Они ничьи. У них нет ведомости.

Вот это честно.

Это настолько честно, что мне на секунду становится легче: с человеком, который сам назвал свою ловушку, можно работать.

– Товарищ капитан-лейтенант, – говорю я. – Я не буду про людей.

– Да?

– Я буду про тонны. Сколько берёт тральщик?

Сазонов смотрит на меня уже иначе.

– Вместе с тем, что уже в трюме?

– Всё вместе.

– По осадке – ещё тонн двадцать шесть. Если брать по уму – двадцать два.

– Сколько из них занято?

Он тянет к себе лист и ведёт пальцем.

– Четырнадцать – наряд. Продовольствие – три. Имущество связи – две с половиной.

– Итого девятнадцать с половиной. Осталось два с половиной.

– Примерно.

– «Примерно» – это сколько?

Сазонов молчит.

Вот она, трещина. Я её вижу и стараюсь не показать, что вижу.

– Вы считали наряд по ведомости, – говорю я. – Четырнадцать тонн – это по бумаге. А по факту вы эти ящики взвешивали?

– Часть.

– Какую?

– Ту, что в первых двух подводах, и ящики в пакгаузе.

– И что там вышло?

Он снова молчит, и это молчание длится ровно столько, сколько нужно уставшему человеку, чтобы понять, что его сейчас поймают на том, о чём он и сам думал вчера ночью.

– Там вышло меньше, – говорит он. – На ящиках вес стоит с тарой старого образца. Реально меньше процентов на восемь. Может, на десять.

– Тонна с лишним.

– Может быть.

– Товарищ капитан-лейтенант, – говорю я. – Я предлагаю простую вещь. Мы с вами прямо сейчас, пока подводы стоят, делаем сверку ближайшего рейса. Не всей эвакуации, не на два дня вперёд. Одного рейса. Я вам считаю, что реально занято и что реально остаётся. И вы увидите свободный вес своими глазами, а не моими словами.

– А мне это зачем?

– Затем, что у вас сейчас в ведомости стоит «двадцать две тонны занято», а по факту может быть девятнадцать. И если вы уйдёте с недогрузом в три тонны, вам это тоже припомнят. Вы же не хотите объяснять ещё и это.

Он смотрит на меня секунд десять.

– Сколько вам надо времени?

– Сорок минут.

– У вас тридцать. – Он поворачивается к двери и говорит наружу, не повышая сорванного голоса: – Байда! Первые две подводы – вправо, к стене. Дорогу открыть на проезд одной машины. Одной, Байда. Я считаю.

Снаружи слышно, как кричат на лошадь.

– Санитарную пропустят, – говорит Сазонов мне. – И имейте в виду: я это делаю не потому, что вы меня разжалобили. Я это делаю потому, что вы первый за четверо суток пришли сюда с вопросом «сколько», а не с вопросом «как вам не стыдно».

Санитарная машина проходит мимо стоящих подвод так близко, что чуть не задирает брезент.

Лида успевает поймать меня за рукав на ходу.

– Тридцать минут, – говорю я.

– Я слышала. – Она уже другая: злость ушла внутрь и превратилась в скорость. – Мальчика я сгружаю в пакгауз, под крышу, и там разворачиваю приёмный пункт. Мне нужны носилки и четыре пары рук.

– Возьмите от нас Мищенко и ещё троих, они с грузовиком. Только не всех, у меня к вечеру должен остаться расчёт.

– Возьму двоих.

Тридцать минут – это очень мало, если разбирать склад, и очень много, если у тебя есть люди, которые знают, что в ящиках.

Оружейник Зубенко появляется через пять минут после того, как я за ним посылаю: невысокий, кривоногий, с вечно прищуренным левым глазом и манерой класть руку на ящик, прежде чем о нём говорить. За ним, отдуваясь, приходит кладовщик Прохоров, старшина с бумагами под мышкой и лицом человека, у которого сегодня отнимают всё.

Мы становимся втроём под навесом, где свалены ящики с первых двух подвод.

– Так, – говорю я. – Делим на три. Первое: то, что мы израсходуем сами до ухода. Это никуда не везём, это передаём к машинам. Второе: то, что материковые машины возьмут и применят. Это идёт рейсом. Третье: то, что не влезает и на материке не нужно. Это Ремизову на уничтожение, с актом.