Читать книгу "Командир бомбардировщика – 6"

Глава 4

– С каким актом? – сразу говорит Прохоров.

– С нормальным. Подпишем трое, приложим к ведомости.

Прохоров успокаивается. Ему не жалко имущества – ему страшно остаться с недостачей, и слово «акт» для него означает то же, что для меня означает исправный мотор.

Дальше начинается работа.

Зубенко кладёт ладонь на каждый ящик и говорит – коротко, по делу. Вот эти – патроны, годятся всем, идут рейсом. Вот эти – осветительные, тяжёлые, на материке есть свои, и вообще их возить через море из-за трёх штук нет смысла; часть подвешиваем сегодня, остальное на уничтожение. Вот это – авиабомбы старой серии, под наши подвески подходят, но на материке этих подвесок нет; значит, либо тратим сегодня, либо уничтожаем.

– Сколько подвесим сегодня? – спрашиваю я.

– На четыре машины – вот это, вот это и вот это, – Зубенко считает, шевеля губами. – Больше не возьмёте, вам ещё до цели дойти.

– Хорошо. Прохоров, пиши: израсходование по плану вылета.

– Пишу.

Через двадцать минут у меня на бумажке складывается почти красивая цифра.

– Прохоров, а вот это что? – я показываю на длинный штабель под отдельным брезентом.

– Упаковочный комплект, – говорит Прохоров. – Ящики с укупоркой, прокладки.

– Вес?

– Полторы тонны с лишним.

Полторы тонны. Это девять носилок. Или девятнадцать человек, если сидя.

– Списываем, – говорю я. – Всё. Ремизову.

Зубенко удерживает брезент, который Прохоров уже собрался набросить на списанный штабель.

– Нет.

– Что нет?

– Не всё, – говорит он и щурится на меня своим левым глазом ещё сильнее. – Товарищ старший лейтенант, вы сейчас вместе с укупоркой спишете мне взрыватели.

– Где там взрыватели?

– Вот здесь, – он сдвигает брезент. Под ним – маленькие ящички, аккуратные, совсем не похожие на всё остальное, уложенные в общий штабель просто потому, что кто-то когда-то так поставил. – Это идёт отдельной укладкой, а лежит в общей куче. Их вес – сорок килограммов на всё. А без них ваши материковые бомбы – просто чугун.

Прохоров придвигается, заглядывает под брезент и тут же зачёркивает начатую строку.

– Отдельной строкой проведу. Сорок, говоришь?

Зубенко поворачивает к нему клеймо. Я стою и смотрю на эти ящички.

В моей красивой цифре только что появилась дыра, и дыра появилась ровно там, где я, торопясь, махнул рукой на целый штабель. Если бы Зубенко сейчас промолчал – а он мог промолчать, потому что я старше по званию и потому что времени осталось восемь минут, – то через неделю на материке кто-то другой, ничего не зная про этот дождь и эти тридцать минут, снял бы бомбы с подвесок и пошёл искать взрыватели по всему фронту.

– Зубенко.

– Я.

– Спасибо.

– Да чего там, – говорит он и отворачивается, потому что не знает, что делать с благодарностью.

Мы перекладываем ящички отдельно, помечаем мелом и вычёркиваем сорок килограммов из списанного. Я пересчитываю освобождённый вес: получается не так красиво, как минуту назад, но зато это цифра, за которую я готов расписаться.

– Итого, – говорю я Сазонову, кладя ему на стол лист. – Наряд реально весит не четырнадцать тонн, а двенадцать восемьсот, вот пересчёт по взвешенным. Из него на уничтожение по акту уходит две тонны сто: вот перечень, вот подписи оружейника и кладовщика, вот основание – непригодность к применению на материковой матчасти. Расходуем сегодня – четыреста килограммов. Остаётся к погрузке десять тонн триста.

Сазонов читает. Читает внимательно, дважды, ведя пальцем.

– Три с лишним тонны, – говорит он.

– Три тонны семьсот дополнительно к прежнему свободному весу. По полной осадке остаётся проверить людей, крепления и проходы.

– И вы мне даёте бумагу, что я их не потерял, а списал.

– Даю. Ремизов подпишет уничтожение сегодня же.

Сазонов откидывается на ящике, и я вижу, как у него на секунду расслабляются плечи. Это не благодарность. Это то, чего он хотел четверо суток: чтобы с него сняли не работу, а ответственность за то, чего он всё равно не мог сделать.

– Сколько носилок влезет в три семьсот? – спрашивает он.

– Девятнадцать лежачих с сопровождением. Или девятнадцать лежачих и восемь сидячих, если брать по весу.

– Восемь сидячих я вам не дам, у меня проход.

– Значит, девятнадцать.

– Тринадцать, – говорит Сазонов. – Остальное – на крепление и на то, чтобы мои люди могли пройти к помпам. Я вам не трюм сдаю, я судно веду.

– Тринадцать, – соглашаюсь я.

Мы смотрим друг на друга через стол из двух ящиков.

– Иванов, – говорит он. – Вы понимаете, что мы с вами сейчас полчаса потратили на то, чтобы освободить места тринадцати людям?

– Понимаю.

– И что за эти полчаса мы не погрузили ни одного.

– Тоже понимаю.

– Ну хоть так, – говорит Сазонов и тянет к себе следующую бумагу. – Идите. И скажите своей военфельдшеру, что я не сволочь.

– Она сама поймёт.

– Не поймёт, – говорит он. – Но вы скажите.

Телефонограмма приходит в четверть третьего, когда первые носилки уже поднесли к трапу.

Приносит её посыльный из штаба острова – мальчишка лет восемнадцати, промокший насквозь, с бумажкой в кармане, завёрнутой в клеёнку. Сазонов читает, и я вижу по его лицу, что всё, что мы сделали за утро, только что стало вдвое меньше.

– Баржа не придёт, – говорит он.

– Совсем?

– Буксир повредил винт на камнях у Сырве. Баржа стоит там же. Обещают завтра к вечеру, если снимут.

Завтра к вечеру. Мы оба знаем, чего стоит это «если».

– Что было на барже? – спрашиваю я.

– Сто двадцать человек и имущество связи.

Сто двадцать человек.

Они сейчас стоят внизу, под дождём, и ещё не знают.

– Хорошо, – говорю я. – Что у вас остаётся на сегодня?

– Тральщик – этот. Мотобот – придёт в шесть, возьмёт двадцать, не больше. И всё.

И тут же, не дав нам додумать, в пакгауз входит старший лейтенант, которого я до сих пор не видел.

Он высокий, худой, в новой шинели и с планшетом, и в руках у него – список. Уже по тому, как он держит этот список, я понимаю, что сейчас будет.

– Егоршин, рота связи островного узла, – представляется он. – Мне сказали, у вас освободился вес.

Вот так быстро. Ещё чернила не высохли.

– Освободился, – говорю я.

– У меня сорок человек. Из них двенадцать – линейные надсмотрщики и четверо – телеграфисты класса. – Он говорит быстро, чётко, заученно; видно, что эту фразу он произносит сегодня не в первый раз. – Их нельзя оставлять. Это не мои слова, это указание штаба.

Первое, что во мне поднимается, – очень простое и очень подлое: этот человек пришёл забрать место у моего раненого.

Я даю этому чувству подняться, посмотреть на себя и уйти обратно. У меня в прошлой жизни на такие движения уходили сутки и испорченные отношения; сейчас, слава богу, уходит секунд пять.

Потому что он прав. Телеграфист класса – это не абстракция. Это человек, которого учат два года и которого на материке будет не хватать ровно так же, как мне не хватает мотористов.

– Товарищ старший лейтенант, – говорю я. – Ваши сорок человек ходячие?

Егоршин моргает.

– Все, кроме одного. У одного нога.

– Тогда садитесь, – говорю я и подвигаю ему третий ящик. – Мы вас никуда не вычёркиваем. Мы будем делить не места, а способы.

Он садится недоверчиво, как садится человек, готовившийся к драке.

Дальше я зову Лиду и боцмана, и следующие сорок минут мы вчетвером занимаемся тем, что в моей прошлой жизни назвали бы распределением потоков, а здесь называется «кто чем поедет».

Лида приносит сводный список гавани – к её аэродромным прибавили раненых других частей – и раскладывает на ящике.

– Смотрите, – говорит она. – Тут не так, что «раненые – на судно». Тут по-разному. Вот эти четверо – грудь и живот. Их нельзя трясти и нельзя на высоту: у одного воздух в плевральной. Их только водой и только в тепле. Вот эти девять – конечности, они переносят всё, их хоть чем. А вот эти двое – черепные. Им лучше самолётом, потому что быстро, и хуже самолётом, потому что рвота и перепад. Я бы отправила водой, если вода – сегодня.

– Вода – сегодня.

– Тогда водой.

Боцман Гнатюк – коренастый, с изуродованным ухом и очень спокойный человек лет сорока – слушает и потом говорит:

– Тринадцать лежачих я приму. Но не в кучу. Вдоль борта по правому – шесть, по левому – пять, два в кормовом закутке. Больше не закреплю. А не закреплю – значит, на первой же волне они поедут.

– Качать будет?

– Три балла к ночи, – говорит Гнатюк. – Для вас – ничего. Для человека с животом – много.

– Сопровождающие?

– Двое пройдут. Троих не поставлю: они мне проход перекроют, а у меня в проходе – единственный выход наверх.

Егоршин слушает всё это молча. Я вижу, как у него меняется лицо: он пришёл требовать и попал в разговор, где никто ни с кем не торгуется, а все считают.

– Теперь вы, – говорю я ему. – Из штаба подтвердили сегодняшний ПС-84 к четырём: привезёт боеприпасы, обратно берёт людей. Двадцать одно место. Ваши ходячие туда войдут.

– Двадцать одно, а у меня сорок.

– Значит, двадцать сегодня, включая старшего, и двадцать завтра первым же бортом. Список на завтра составите сами, но не по фамилиям начальства, а по специальности: надсмотрщики и телеграфисты – сегодня.

– А если завтра борта не будет?

– Тогда будем добиваться для них следующего рейса мотобота или тральщика послезавтра, и они будут стоять в очереди раньше моих людей, потому что мои уже уедут. – Я разворачиваю к нему лист. – Вот. Пишу при вас.

Егоршин смотрит на строчку с его фамилией.

– И ещё одно, – говорю я. – В вашей двадцатке пойдёт человек, который отвечает за перекличку. Не «старший группы для порядка», а человек со списком, который на поле их считает, в самолёте считает и на материке сдаёт по фамилиям. Кто?

– Старшина Дробот.

– Он грамотный?

– Он мне ротную ведомость ведёт третий год.

– Тогда Дробот.

Егоршин уходит через десять минут, и на выходе оборачивается.

– Я думал, будет хуже, – говорит он.

– Подождите до вечера, – отвечаю я. – Может, ещё и будет.

Хуже начинается не вечером, а через полчаса.

Когда мы разделили потоки, кто-то из связистов сбегал вниз и рассказал своим. А те рассказали соседям. А соседи – тем, кто стоял под стеной пакгауза с ночи.

И по берегу пошло: «связистов снимают с судна».

Потом, естественно: «нас снимают с судна».

Я это чувствую даже не ушами, а спиной: гул внизу меняет тон. Так меняется звук мотора, когда что-то пошло не туда, – ещё ничего не случилось, а ты уже знаешь.

– Тимка! – кричу я. – Савченко!

Тимка возникает из-за угла пакгауза – мокрый, в сползшей пилотке, с планшетом под мышкой.

– Здесь.

– Где установка?

– На полуторке, – говорит Савченко из-за его плеча. – Питание от аккумулятора, я вывел. Только, товарищ старший лейтенант, она в дождь сипит.

– Пусть сипит. Тимка, лезь на кузов.

– Что говорить?

Вот это правильный вопрос, и то, что он задал его первым, стоит трёх лет обучения.

– Только то, что проверено, – говорю я. – Никаких «всех вывезут». Никаких «спокойно, товарищи». Говоришь, какая группа сейчас грузится и где забирают следующую. Всё.

– А если спросят про баржу?

– Скажешь, что баржа задерживается, срок уточняется. Не ври и не утешай.

Тимка кивает и лезет на кузов.

Установка действительно сипит. В мокром воздухе её голос рвётся и гудит, но слова разобрать можно, и первое, что он говорит, – самое скучное на свете:

– Внимание. Сейчас на судно идут носилки из пакгауза. Группа связи, двадцать человек, старший Дробот, собирается у дороги к аэродрому: за вами придёт грузовик к самолёту. Остальным оставаться на местах, следующий сбор объявим отсюда же.

Гул не стихает, но меняется: из общего он становится местным. Люди начинают спрашивать друг друга, а не кричать в пространство.

А через десять минут ко мне приходят те, кто спросил и не получил ответа.

Их четверо. Впереди – немолодой, лет сорока пяти, в промасленном ватнике, с руками, которые сразу выдают его лучше любого документа: это руки человека, который тридцать лет что-то крутил. За ним – трое помоложе.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит он. – Мы с аэродромной команды. Строительная. Нас вычеркнули?

– Нет.

– А связистов на судно посадили.

– Не посадили, – говорю я. – Связисты пошли на самолёт. На судно сегодня пошли раненые.

– Так самолёт-то тоже отсюда, – говорит он. – Выходит, они завтра будут на материке, а мы будем тут стоять.

Он говорит спокойно. Именно поэтому опасно: если бы он орал, я бы имел дело с одним человеком, а он не орёт, он спрашивает по существу, и за его спиной стоит триста человек, которые сформулировать не умеют, а чувствуют то же самое.

Я разворачиваю к нему лист.

– Читать умеете?

– Умею.

– Смотрите. Вот сегодняшний тральщик. Тринадцать носилок, вот перечень. Вот ваша строка: строительная команда, двадцать два человека, мотобот в восемнадцать – шесть человек, дальше вторым рейсом. Вот фамилия старшего от вас: Дегтярёв.

– Дегтярёв – это я.

– Тем лучше. Вот тут написано, где вас забирают: от левого угла пакгауза. Вот тут – кто вас принимает у трапа: боцман Гнатюк.

Дегтярёв читает. Читает медленно и подозрительно, как читают люди, которых уже обманывали бумагой.

– А почему связисты все двадцать, а нас шесть?

– Потому что на самолёт подтверждена группа связи, а мотобот делится между ранеными, сопровождающими и вашей командой. Это разные места и разные условия посадки.

– То есть им повезло с транспортом.

– Им повезло с транспортом, – говорю я. – Да. Именно так, без всякой хитрости. Завтра может повезти вам, потому что послезавтра тральщик вернётся, и тогда обе оставшиеся группы распределим по подтверждённым местам, сохраняя записанную очередь.

– А если не вернётся?

Вот это правильный вопрос, и на него нельзя ответить бодро.

– Если не вернётся, будет хуже, – говорю я. – Я вам не могу обещать судно, которого нет. Я вам могу обещать две вещи. Первая: вас никто не снимает с очереди, чтобы поставить кого-то другого, и, если снимет, это будет записано вот здесь, с фамилией, и вы это увидите. Вторая: вам будут говорить, где вы стоите. Не «ждите», а «до какого столба идти и кто там встретит».

– И всё?

– И всё, – говорю я. – Больше у меня ничего нет.

Дегтярёв стоит и смотрит на лист.

Я знаю, что сейчас решается. Он сейчас либо возьмёт бумагу как объяснение, либо развернётся и скажет своим, что начальство отговорилось; и второе будет справедливо ровно настолько же, насколько первое.

– Слышь, – говорит один из молодых у него за плечом. – А сундуки чьи на подводе стояли?

– Финчасти, – говорю я. – Пока не грузят. Подвода вон там, под откосом, сундук на ней. Если потребуют место – будем разбирать при вас.

Молодой не идёт смотреть. Но он и не отвечает.

Дегтярёв берёт край листа двумя пальцами, поворачивает его к свету и ещё раз перечитывает свою строку. Потом отпускает.

– Ладно, – говорит он. – Товарищ старший лейтенант, вам люди нужны?

– На что?

– На всё. Мои сидят четвёртые сутки. Люди, когда сидят, дуреют.

– Нужны, – говорю я. – Двоих – к весам, помогать. Двоих – с Хомутовым на медпункт, встречать партии. И вас самого – старшим по вашему углу: чтобы там не бегали к дороге каждый раз, когда мотор услышат.

– Сделаю.

Он уходит, и трое уходят за ним, и один из них – тот самый, молодой, – на ходу оборачивается и смотрит на меня ещё раз.

Я делаю себе пометку на полях: строительная команда, Дегтярёв, левый угол. И ещё одну, для памяти, без букв: человеку, который четвёртые сутки сидит под дождём, надо дать не утешение, а работу; это не доброта, это тот же самый расчёт, только по другой ведомости.

Я возвращаюсь к столу и понимаю, что у меня осталась несделанной самая неприятная часть дня.

Плешаков приходит на причал в четыре, с последним грузовиком, и я сразу вижу по нему, что он приехал не сдавать имущество.

Он подходит к столу, кладёт передо мной наш утренний лист и тычет пальцем в свою строчку.

– Вот, – говорит он. – Я – здесь. Ящики – здесь. А Николаенко и Гриценко – здесь, – палец уходит вниз, на завтрашний рейс.

Глава 5

– И что?

– И я не поеду.

Я откладываю карандаш.

У меня за спиной триста человек, сорванный график, судно, которое уходит в шесть, и один боцман, который считает крепление. Мне сейчас очень не хочется разбирать личные обиды.

– Плешаков. Объясни коротко.

– Коротко: ящики без этих двоих – это куча, – говорит он. – Я их паковал вместе с ними. Гриценко знает, где инструмент, Николаенко – где приборы. Если мы приедем без них, на материке всё вскроют и растащат за трое суток.

– Ты приедешь.

– Я приеду и буду стоять над этими ящиками один, – говорит Плешаков. – А их выгрузят на берег, потом перевезут, потом кто-нибудь скажет «отойди, не мешай», и всё.

– Значит, ты предлагаешь остаться и ждать их?

– Я предлагаю не разрывать.

Я уже открываю рот, чтобы сказать ему то, что говорят в таких случаях командиры: что очередь ждёт, что каждый считает своё дело главным, что если все начнут ставить условия, мы не отправим никого.

И тут к столу подходит Лида.

– Иванов, – говорит она. – У меня то же самое.

– Что «то же самое»?

Она кладёт рядом свой список.

– Тринадцать лежачих идут сегодня. Постоянных сопровождающих в трюме – двое, Гнатюк больше не берёт. А санитары, которые их довезут до причала, у меня стоят вот здесь. – Палец. – На завтрашнем рейсе. То есть носилки приедут на причал, их снимут с машины, и дальше их примет... кто?

– Двое сопровождающих.

– Двое на тринадцать носилок на трапе под дождём, – говорит Лида и сдвигает мой лист, освобождая место своему. – Вот этих двоих вы мне привязали к завтрашнему рейсу. Они сегодня донесут раненых до трапа и там останутся, а дальше что? Двое сопровождающих понесут одни носилки. Остальные будут лежать на мокрых досках, среди грузчиков. Один из моих тринадцати начнёт рвать – кто его повернёт? Бросать те носилки, которые уже несут?

Я смотрю на два листа.

Два разных человека. Две разные службы. Совершенно разные слова. И один и тот же дефект.

Я беру оба листа и кладу рядом.

Вот моя ошибка – и она сделана не сегодня утром, а вчера, когда мы с Литвиновым составляли предварительные списки. Мы считали людей по принадлежности: авиация отдельно, медицина отдельно, имущество отдельно. Мы составили три правильных столбика, и в каждом из них люди и вещи ехали параллельно, никогда не встречаясь.

А ехать они должны не параллельно. Ехать они должны сцепленными.

– Так, – говорю я. – Оба правы, оба подождите две минуты.

Я переворачиваю лист чистой стороной и рисую.

Не колонки. Цепочку.

Группа. Что везёт. Кто сопровождает от начала до конца. Кто принимает на той стороне – по фамилии.

– Плешаков. Твои ящики идут сегодня. С ними идёшь ты и Гриценко, Гриценко я снимаю с завтрашнего и ставлю сюда. Николаенко остаётся готовить последнюю машину, после запуска идёт с наземной группой на катер. Его выход запишем отдельно, вместе с дорогой от полосы.

– Кто примет на той стороне? – сразу говорит Плешаков.

– Вот, – говорю я. – Это следующий вопрос, и он общий.

– По носилкам разделяем работу, – добавляю я. – Дегтярёвовы двое и двое Лиды несут до закреплённого места, затем возвращаются на берег. Два постоянных сопровождающих остаются в трюме. Гнатюк, покажите порядок переноса, чтобы носилки на трапе не встречались. Людей, которым нужно часто давать воду, кладём рядом с сопровождающими, Лида проверит, успевают ли они ко всем.

Боцман кивает и зовёт переносчиков пройти пустыми до кормового закутка. Лида идёт с ними; решение она подтвердит после этой пробы.

Я поворачиваюсь к Сазонову.

– Товарищ капитан-лейтенант. Мне нужна связь с материком. Не разговор – телефонограмма с ответом.

– Какая?

– Простая. «Прошу сообщить фамилии принимающих: по имуществу авиагруппы – в порту, по раненым – в госпитале». И чтоб ответили фамилиями, а не «приму как положено».

Сазонов смотрит на меня, потом на два листа, потом на Лиду.

– Вы сейчас хотите, чтоб я занял линию под фамилии?

– Я хочу, чтобы через пять часов на том берегу тринадцать носилок кто-то встретил по имени.

Он молчит секунды три.

– Байда! – говорит он наружу. – Посыльного в штаб острова. Бегом.

Ответ приходит через час двадцать, в двух строчках, с искажённой фамилией, которую потом ещё десять минут переспрашивают.

По имуществу – воентехник второго ранга Шульга, порт, пирс номер два.

По раненым – военфельдшер Ракитина, эвакоприёмник, третий корпус.

Я пишу обе фамилии печатными буквами в свою цепочку. Потом беру ещё два листка, пишу на каждом то же самое и отдаю: один Плешакову, другой – Лиде.

– Плешаков, читай вслух.

– Шульга, порт, пирс номер два.

– Если Шульги не будет?

– Буду сидеть на ящиках, пока не найдут, – говорит Плешаков и вдруг усмехается. – Ладно. Поеду.

– Ковалёва?

– Ракитина, эвакоприёмник, третий корпус, – говорит Лида. – Иванов, а если её тоже не будет?

– Тогда ваш сопровождающий не отдаёт носилки никому, пока не появится живая фамилия. И это не самодеятельность, это я пишу в цепочке отдельной строчкой.

Лида смотрит на лист.

– Знаете, что самое обидное? – говорит она. – Мы этого могли не делать. Никто бы потом не спросил.

– Спросили бы, – говорю я. – Через месяц. У вас. И вы бы себе ответили сами, ночью.

Она не отвечает, но лист забирает.

К половине шестого выясняется, что вес всё равно не сходится.

Не сильно – тонны на полторы. Но полторы тонны сверх расчёта грозят оставить на берегу четыре носилки: и мне эти четыре носилки взять неоткуда, потому что боезапас я уже списал весь, какой мог.

Гнатюк приходит с очередным замером осадки и говорит просто:

– Больше не возьму. По грузовой марке запаса почти нет.

– Откуда взялось лишнее?

– Оттуда, – говорит боцман и ведёт меня к трапу.

У трапа, вдоль стены пакгауза, стоит то, что стоит у любого трапа во время любой эвакуации: вещи.

Чемоданы. Мешки. Сундучки. Узлы. Связанные ремнём тюки. Патефон – я не шучу, настоящий патефон в футляре. Швейная машинка. Ящик с чем-то стеклянным, из которого торчит солома.

– Вот ваши полторы тонны, – говорит Гнатюк. – И это только то, что уже донесли.

Я стою и смотрю на эту гору.

Каждая вещь тут принадлежит человеку, который её нёс одиннадцать километров под дождём. В каждом узле – вся жизнь, какая у человека осталась. И в каждом узле – двадцать, тридцать, сорок килограммов веса, который считается точно так же, как считается вес человека с простреленным животом.

– Прохоров! – говорю я. – Весы.

– Какие весы?

– Из столовой. Десятичные. Привезите.

Весы привозят через двадцать минут – облупленные, с гирями в брезентовом мешке, и когда их ставят на доски у трапа, вокруг сразу становится тихо.

Все понимают, зачем весы.

– Товарищи, – говорю я, встав на ящик, чтобы меня видели. – Сейчас будем взвешивать личный груз. Порядок такой: служебное – едет. Личный пакет до пяти килограммов – едет. Остальное остаётся здесь под расписку, и это касается всех без исключения.

В толпе сразу поднимается тот особый ровный гул, который ещё не возмущение, но уже его приближение.

– Начинаем с меня, – говорю я.

И кладу на весы свой вещмешок.

Он, честно говоря, жалкий. В нём нет ничего, потому что у человека, которым я стал, никогда не было времени обрасти вещами: бритва, кусок мыла в тряпке, запасные портянки, полевое одеяло, ложка, кружка, две тонкие книжки, которые я даже не открывал, и шерстяной свитер, связанный кем-то, кого я не помню.

Чуть больше шести килограммов.

Я развязываю мешок при всех и выкладываю на доски: бритва, мыло, портянки, одеяло, ложка, кружка и одна книжка – в одну сторону. Вторую книжку и свитер – в другую.

– Служебное и пять килограммов, – говорю я. – Остальное остаётся.

– Товарищ старший лейтенант, свитер-то чего? – спрашивает кто-то из толпы. – Свитер – он лёгкий.

– Восемьсот граммов, – говорю я. – Запасные сапоги ещё на аэродроме оставил, в чемодане. Без второй книжки здесь всё равно больше пяти. Теперь снимаю свитер.

В планшете у меня остаются документы, карта, карандаш, фотография и письмо. Планшет – служебное. Про фотографию и письмо я не говорю ничего, и никто не спрашивает; и я ловлю себя на том, что впервые за всё время рад тому, что моя единственная личная вещь весит двенадцать граммов.

Дальше начинается очередь к весам, и она идёт тяжело.

Тяжело – потому что люди не спорят. Они подходят, кладут, смотрят на стрелку и отдают. Женщина из вольнонаёмных, повариха, снимает с мешка швейную машинку и ставит её на доски отдельно, аккуратно, как ставят на стол. Потом отходит и стоит рядом, не уходя, минуты три.

Я к ней не подхожу. Есть вещи, при которых командиру надо просто не мешать.

К шести, когда трап уже гудит от ног, к столу подходит интендант третьего ранга – фамилия Бурцев, я видел его утром в штабе острова, – и кладёт передо мной бумагу.

– Отдельное распоряжение, – говорит он. – Имущество финчасти, один сундук, к погрузке первым рейсом.

Я читаю. Бумага настоящая, подпись есть, подпись принадлежит человеку, которого сейчас нет на острове.

– Где сундук?

– На подводе.

– Вес?

Бурцев мнётся.

– Килограммов сто.

– Сто десять, – говорит Гнатюк, не поднимая головы. – Я его трогал.

Сто десять килограммов. Хватит на человека с носилками и его вещи.

– Товарищ интендант третьего ранга, – говорю я. – Я вашу бумагу не оспариваю. У меня нет на это права. Но у меня есть ведомость загрузки, и в ней всё, что грузится, записано против того, что не грузится. Поэтому я сейчас впишу ваш сундук вот сюда, – я показываю пальцем, – а вот здесь, напротив, вычеркну носилки. И укажу фамилию.

– Какую фамилию?

– Того, кого снимут. Он вон там лежит, в пакгаузе, вторые носилки от стены. Двадцать лет, ранение в живот. Ковалёва говорит, что до завтра он не доживёт.

Бурцев смотрит на меня. Потом – на пакгауз. Потом снова на меня.

– Это... – он тянет распоряжение к себе, но останавливается, увидев мой карандаш над ведомостью. – Вы не можете так поворачивать дело. Мне приказано доставить сундук.

– Это арифметика, – говорю я. – Сто десять килограммов груза равны ста десяти килограммам человека с носилками. Судно не различает. Ведомость тоже не различает. Различаем только мы с вами, и то не всегда.

– Вы не имеете права ставить фамилию.

– Имею, – говорю я. – Я обязан указать основание. Если я напишу «снято по недостатку веса», это будет неправда. Правда в том, что снято в связи с погрузкой имущества финчасти по отдельному распоряжению. Так и напишу.

Бурцев стоит ещё секунд десять.

Он не злодей. Он человек, у которого есть распоряжение, полученное от старшего, и сундук, в котором лежит то, за что с него тоже спросят, – и он всё это время был уверен, что сундук грузится вместо «чего-то там», а не вместо конкретного мальчика со вторых носилок от стены.

– Я заберу, – говорит он.

– Куда?

– Обратно на подводу. Подождёт следующего рейса.

– Запишу как перенос по вашей просьбе, – говорю я. – Без фамилий.

Он берёт свою бумагу и уходит, и на ходу у него очень прямая спина.

Гнатюк провожает его взглядом.

– Он на вас донесёт, – говорит боцман задумчиво.

– Может быть.

– Точно донесёт. Не сегодня. Через месяц, когда вспомнит.

– Тогда через месяц и посмотрим.

Я думаю, что на этом эпизод закрыт, и на этом я ошибаюсь.

Потому что слух уже пошёл.

Я слышу его через двадцать минут – не жалобу, не крик, а просто фразу, брошенную в очереди у весов, негромко, без адреса:

– ...а начальство своё отдельно вывозит. Сундуками.

Я оборачиваюсь. Никто не смотрит мне в глаза. Все смотрят на весы.

И это очень плохо, потому что слух не видит документа: сундук остался на подводе, а толпа этого не знает.

В семь начинает темнеть, дождь усиливается, тральщик отходит от причала – с тринадцатью носилками, с Плешаковым, с Гриценко, с ящиками и с фамилией принимающего воентехника Шульги, записанной печатными буквами на трёх листах.

А в двадцать минут восьмого толпа срывается.

Я стою у стола под навесом, спиной к пакгаузу, когда звук меняется.

За полсекунды до крика.

Так бывает, когда на аэродроме кто-то неправильно запускает мотор: ещё ничего не произошло, но звук уже не тот, и ты разворачиваешься раньше, чем понимаешь зачем.

Разворачиваюсь.

От пакгауза, из-под навеса, где стояли те, кто ждал с ночи, к дороге и к причалу двинулась масса. Не бегом – сначала просто шагом, вся сразу, как сдвигается снег на крыше. Кто-то крикнул, что подают следующую машину. Кто-то крикнул, что машина последняя. Кто-то – что грузят начальство.

Проход между пакгаузом и штабелями узкий, метра три. В нём сейчас идут носилки – те четверо, которых Лида готовила на мотобот.

И в этот проход, навстречу носилкам, вваливаются человек шестьдесят.

Впереди падает боец. Я вижу это отсюда: он поскальзывается на мокрых досках, нелепо взмахивает руками и уходит вниз, а сзади продолжают идти.

Караул у трапа поворачивается. Старшина Байда делает шаг вперёд, и я вижу, как его рука идёт к ремню карабина за спиной.

Вот тут у меня внутри всё останавливается.

Потому что сейчас решается не вопрос очереди. Сейчас решается, будет ли у нас на этом причале стрельба по своим, и после неё уже не будет никакой эвакуации, а будет то, о чём потом двадцать лет не рассказывают.

Я делаю шаг от стола – и останавливаю себя.

Это, наверное, самое трудное физическое усилие за весь день: стоять.

Потому что если я сейчас побегу туда, то через тридцать секунд я буду одним из ста человек в узком проходе, орущим наравне со всеми. А за этим столом останется ведомость, по которой Сазонов через десять минут будет решать, что грузить на мотобот. И никого, кто отвечает.

– Тимка! – ору я. – Установка!

– Сипит!

– Всё равно!

– Федя!

И Федя уже идёт.

Он идёт не бегом, а быстрым широким шагом, с правой стороны, вдоль стены пакгауза, там, где толпа ещё жидкая. Плечо у него после августа так и не стало прежним, и правую руку он в драку не сунет, и он это знает лучше всех.

Поэтому он не лезет в середину.

Он влезает на штабель ящиков сбоку – с одной руки, неловко, – и оттуда начинает кричать. И кричит он не «стоять» и не «назад».

Он кричит имена.

– Мищенко! Мищенко, это ты? Разворачивайся ко мне! Хомутов! Кузьмич, ты где, я тебя вижу! Разворачивайтесь лицом к своим!

Я вижу, как в тёмной шевелящейся массе что-то происходит.

Три или четыре человека в середине останавливаются и начинают поворачиваться назад, к тем, кто напирает. Один из них – здоровенный, в ватнике, – упирается плечом и начинает орать что-то своё, в упор, тем, кто сзади.

И масса, дойдя до этих развернувшихся, спотыкается. Не останавливается – именно спотыкается, как спотыкается вода, встретив камень.

– Поднимайте! – орёт Федя. – Под ним человек! Поднимайте, вы его топчете!

Хомутов упирается спиной в напирающих и зажимает пятку между досками. Мищенко держится рядом; на секунду их обоих гнёт вперёд.

– Сзади стой! Человека поднимаем! – доносится снизу.

Крик передают дальше. Напор ослабевает ровно настолько, чтобы двое впереди нагнулись и схватили упавшего за рукава. Его вытягивают к штабелю; освобождённое место сразу занимает чужой сапог, но человек уже сидит у ящика, прикрыв голову руками.