Читать книгу "Командир бомбардировщика – 6"

Над всем этим начинает сипеть установка.

– Внимание, – говорит Тимка, и голос его, разорванный дождём и плохим питанием, звучит как голос из бочки. – Машина не последняя. Следующая машина забирает от медпункта через сорок минут. Сейчас от пакгауза идут носилки, четверо. Дайте проход носилкам.

Он повторяет это второй раз. Потом третий.

Никаких «спокойно, товарищи». Никаких «всех вывезут».

Толпа не расходится. Но она – я вижу это сверху – начинает расслаиваться: часть людей поворачивается к проходу боком и отступает к стене, освобождая метр, потом полтора.

Федя слезает со штабеля и идёт вдоль этой щели, и за ним идут те четверо, кого он назвал по именам. Они не расталкивают. Они просто идут стенкой и говорят на ходу – не мне слышно, что, но по лицам видно, что это обычные слова, обычным голосом, кому-то знакомому.

Глава 6

Носилки проходят.

Байда так и не снял карабин.

Я вижу это очень отчётливо, потому что смотрел именно на его руку: он довёл ладонь до ремня, взялся за него и держался – не как за оружие, а как держатся за перила. Потом, когда в проходе освободился метр, отпустил и вытер ладонь о шинель.

Позже, ночью, он подойдёт ко мне сам и скажет одну фразу: «Товарищ старший лейтенант, я чуть не снял». И я отвечу ему, что он не снял, и что об этом надо помнить именно так, а не иначе, потому что человек, который всю жизнь будет считать себя тем, кто чуть не выстрелил, служит хуже, чем человек, который знает, что не выстрелил.

Но это будет ночью.

Теперь, когда проход свободен, я замечаю цену того спуска: ещё у штабеля Федя соскользнул, ухватился правой рукой за край ящика и сразу отпустил. Тогда его заслонили носилки. Теперь он идёт, прижав локоть к боку.

Он приходит к столу минут через десять, держа правую руку у груди, и вид у него очень будничный.

– Проход есть, – говорит он. – Пока стоят.

– Плечо?

– Плечо на месте.

– Костенко.

– Дёрнул, – говорит он. – Не сильно. Ковалёвой не говорите.

– Скажу.

– Товарищ старший лейтенант...

– Скажу, – повторяю я. – Потому что завтра ночью ты мне нужен в нижней точке, а не с рукой в петле. И если я про это узнаю не сегодня от тебя, а завтра в воздухе от твоего молчания, я тебя вообще не возьму.

Он вздыхает и садится на угол ящика.

– Там мужик один, – говорит он через паузу. – Из тех, кого я по имени звал. Хомутов. Он своё место потерял, пока разворачивался.

– Как потерял?

– Ну как. Он стоял вторым десятком, а пока держал проход, мимо прошло человек сорок. Теперь он в конце.

Я смотрю на лист.

Это та самая цена, которую никакая ведомость не показывает: человек, который остановил давку, вылетел из очереди, потому что стоял к ней спиной.

– Тимка! – говорю я вверх. – Запиши в мою тетрадь отдельной строкой: кто держал проход – Хомутов, Мищенко, Кузьмич, четвёртого узнаем. Они идут следующей партией, вне очереди, и объявишь это вслух, при всех, с фамилиями и с причиной.

– А не будет шума?

– Будет, – говорю я. – Один раз. А если не объявить, то во второй раз проход держать никто не пойдёт.

Я стою у стола и смотрю на это, и у меня трясутся руки – сейчас, когда всё уже кончилось.

Сазонов появляется рядом.

– Почему вы не пошли? – спрашивает он.

– Потому что тогда здесь никого бы не было.

Он смотрит на ведомость на столе, потом на меня.

– Знаете, Иванов, – говорит он, – я четверо суток думал, что вы, лётчики, работать на земле не умеете.

– Мы и не умеем.

– Ну да, – говорит он. – Оно и видно.

Через сорок минут мы теряем поток.

Не из-за толпы, не из-за давки и не из-за начальства. Из-за шофёра.

Полуторка, которая должна была забрать от медпункта следующую группу, не приходит. Через десять минут ожидания в очереди начинается то же самое шевеление; через пятнадцать кто-то произносит вслух то, чего все ждали:

– Всё. Уехали.

И сразу вторым слоем, тем самым, дневным:

– Начальство увезли, а нас бросили.

Я вижу, как эта фраза идёт по очереди – буквально вижу, как по воде, как рябь от брошенного камня. И понимаю, что сейчас мы получим второй раз то же самое, но теперь уже без Феди на штабеле, потому что второй раз одни и те же слова не работают.

– Федя, – говорю я. – Что с машиной?

– Не знаю. Должна была прийти в двадцать минут.

– Пошли кого-нибудь.

– Кого?

И вот тут я наконец понимаю, что мы делали неправильно весь день.

Мы посылали людей вперёд. Всё время вперёд: вперёд с носилками, вперёд к трапу, вперёд к машине. И ни разу – обратно.

А очередь стоит и не видит ничего, кроме спины уходящего. Ей никто не приносит новостей. Все новости приходят к ней сверху, через сипящую установку, от начальства, которому она уже не очень верит.

– Мищенко, – говорю я. – Сюда.

Мищенко подходит. Тот самый – сапоги, вещмешок, август, полоса. Сейчас он старше на месяц и на целую войну.

– Ты сейчас пойдёшь пешком до медпункта и обратно, – говорю я. – Одиннадцать километров не надо, до медпункта здесь два. Найдёшь машину. Узнаешь, где она и почему стоит. И придёшь обратно.

– Есть.

– Стой, Мищенко. – Он уже повернулся к дороге; я дожидаюсь, пока снова посмотрит на меня. – Вернёшься – сначала скажешь, что видел, мне. Потом пройдёшь вдоль очереди и расскажешь людям сам. Пусть спрашивают тебя, ты там побываешь.

Мищенко смотрит на меня.

– Понял, – говорит он. – А если её там нет?

– Тогда скажешь, что её там нет. Не приукрашивай.

Он уходит в темноту.

– И второго, – говорю я Феде. – Второго – навстречу носилкам, к медпункту. Чтобы обратный путь не был пустым: он вернётся вместе с ними и доведёт до трапа.

– Хомутова пошлю.

– Посылай.

Мищенко возвращается через двадцать пять минут, мокрый до нитки, дышащий как загнанная лошадь, и – я сразу вижу – довольный.

– Машина на месте, – говорит он, останавливаясь передо мной. – Она не сломалась. Она разгружается. Ей на медпункт привезли ящики, и там сейчас снимают, потому что кузов занят. Шофёр сказал: двадцать минут – и придёт.

– Ты видел кузов сам?

– Сам. И шофёра видел, Чернега его фамилия.

– Хорошо, – говорю я. – Теперь иди и говори.

И Мищенко идёт вдоль очереди.

Я стою у стола и слушаю, как это работает.

Он говорит негромко, без всякого ораторства, простыми словами: машина на медпункте, разгружается, придёт минут через двадцать, шофёр Чернега, я его сам видел. Кто-то из очереди спрашивает – он отвечает. Кто-то спрашивает второй раз то же самое – он отвечает опять, терпеливо, как человек, которому не жалко.

И очередь садится обратно на свои мешки.

Не потому, что поверила начальству. Потому что перед ней стоит свой парень, который двадцать минут назад ушёл туда, а сейчас вернулся и рассказывает.

– Тимка, – говорю я вверх, на кузов. – Меняем порядок. Больше не объявляешь группы номерами. Объявляешь рубежи.

– Как?

– Так. «Группа три – медпункт». Не «группа три, приготовиться», а «группа три идёт до медпункта, там её встречает Хомутов». Потом: «группа три – грузовик». Потом: «группа три – трап, принимает боцман Гнатюк». Человек должен слышать не номер, а место, куда он сейчас физически придёт, и фамилию того, кто его там встретит.

Тимка молчит секунду.

– Это же длиннее.

– Это длиннее и понятнее. Пробуй.

Он пробует.

И через полчаса я вижу то, ради чего был весь этот день.

Очередь начинает двигаться партиями.

Людей из дальнего укрытия вызывают по десять. Они доходят до медпункта; Хомутов встречает их и возвращает посыльного с числом прибывших. Полуторка отвозит десяток к гавани, где Байда считает людей и размещает под навесом до следующего судна. Уходящий мотобот берёт только свою двадцатку, остальные получают место ожидания и срок следующей проверки, а не обещание немедленной посадки.

Между рубежами есть люди. У каждого рубежа есть фамилия. И главное – между рубежами теперь ходят обратно.

Это, если честно, не изобретение. Это самая обыкновенная схема, которую я в прошлой жизни видел на любом крупном аэродроме при любой массовой переброске, и там она называлась длинным скучным словом и была расписана в инструкции, которую никто не читал, потому что она работала сама собой.

Здесь она не работает сама собой. Здесь её приходится собирать из живых людей под дождём, и каждый винтик в ней – это человек, которого надо назвать по имени.

Лида находит меня около одиннадцати, когда очередь уже идёт ровно, а я стою у стола и переписываю расчёт набело.

Она садится на ящик рядом, вытягивает ноги и некоторое время просто молчит.

– Мальчик жив, – говорит она наконец. – Тот, с животом. Ушёл на тральщике. Гнатюк его положил у кормового закутка, головой к борту.

– Хорошо.

– Не хорошо, – говорит она. – Пятьдесят на пятьдесят. Но он хотя бы в тепле и на судне, а не на досках.

Мы сидим.

Дождь к ночи стал реже, но холоднее. Внизу, у трапа, горит один фонарь, прикрытый жестянкой сверху, и в его свете видно, как поднимается пар от людей.

– Иванов, – говорит Лида. – Я вас вчера кое о чём спрашивала.

Вот это неожиданно. Я успел совершенно забыть.

– Спрашивали.

– Я обещала проверить по лицу. – Она поворачивает голову. – По лицу не видно, вы за сегодня стали похожи на мешок. Так что спрошу словами. Написали?

– Написал.

– Что написал?

– Три строчки, – говорю я. – «Я жив. Я здесь. Писать мне пока трудно, но я напишу ещё».

– И?

– И не отправил.

– Почему?

Я достаю планшет, расстёгиваю его и показываю ей – не письмо, а конверт.

– Потому что я не знаю адреса.

Лида смотрит.

– Он же вот, – говорит она. – На конверте.

– На конверте обратный адрес отправителя, – говорю я. – Написан от руки, карандашом, и половина размокла ещё до меня. Я могу разобрать город и, кажется, улицу. А номер дома – нет.

– Внутри должен быть.

– Внутри – да, – говорю я. – Наверное.

И вот тут она понимает.

Я вижу, как понимает: у неё меняется выражение лица – не жалость, а что-то куда более неудобное, ближе к изумлению.

– Вы его так и не открыли, – говорит она.

– Нет.

– Иванов. Вы сегодня двенадцать часов воевали с интендантами за семнадцать носилок. Вы отняли у человека сундук. Вы стояли у весов и выкладывали свои портянки на всеобщее обозрение. И вы не можете открыть конверт.

– Не могу.

– Почему?

Я думаю, как ответить так, чтобы не соврать.

– Потому что пока я его не открыл, там всё ещё может быть что угодно, – говорю я. – А когда открою, там будет конкретный человек, который задаёт конкретные вопросы. И на них придётся отвечать конкретно. А у меня нет ответов.

– У вас есть три строчки.

– Три строчки – это не ответ. Это уведомление.

Лида долго молчит.

– Ладно, – говорит она. – Знаете что? Оставьте пока.

– Что, серьёзно?

– Серьёзно, – говорит она. – Я вчера была умная и посоветовала вам написать. Вы написали. Дальше должно идти «и отправить», и я должна сейчас на вас надавить. А я не буду.