Читать книгу "Командир бомбардировщика – 5"

Мы в этом ремесле почти всегда работаем вслепую и почти всегда сами себе судьи. Это плохо кончается. Не для самолёта – для человека. Человек начинает либо привирать себе в лучшую сторону, и тогда через месяц он уже герой, который каждую ночь что-нибудь уничтожает, либо привирать в худшую, и тогда через месяц он уже ни во что не верит и возит бомбы по кругу.

Другой глаз лечит и то и другое.

– Литвинов.

– Я.

– Запиши отдельно, что подтверждение пришло до нашей посадки и не от нас.

– Уже.

– И припиши, что он груз отдал на запасную.

– Тоже.

– Вот за это ему надо будет отдельно сказать.

– Скажешь.

– Скажу, – соглашаюсь я. – Только не сразу. Сразу он решит, что я его хвалю за послушание.

Через двадцать минут Литвинов заканчивает считать.

– Слушай внимательно, – говорит он. – Я посчитал по фактическому расходу, а не по табличному, потому что у нас была ночь с манёврами. Получается так. На прежний маршрут возврата – тот, что мы строили с запасом и с уходом в море – не хватает. Не «в обрез», а не хватает.

– Насколько?

– По текущей оценке минут на восемь полёта. Точнее не скажу.

– Варианты.

– Два. – Он говорит это как человек, который уже оба варианта пожевал и оба ему не нравятся. – Первый: идём прямым. Срезаем угол. Это экономит недостающие восемь минут с запасом, но проводит нас ближе к их ночным аэродромам и в зону, которую мы специально обходили на подходе.

– Второй?

– Второй: идём прежним и рассчитываем на то, что попутный ветер над морем нам поможет. Белова говорила про поворот вправо на средних высотах. Если он сохранился, он нам в спину на последнем отрезке. Тогда может хватить.

– Насколько это «может»?

Пауза.

– Это моя надежда, а не расчёт, – говорит Литвинов. – Оценка Беловой была на момент вылета, и она сама сказала, что это оценка. Я могу проверить только над водой, а к тому времени поворачивать будет поздно.

Я молчу секунд десять.

Это как раз та работа, за которую я получаю свои деньги и свои бессонные ночи в обеих жизнях: выбрать между двумя плохими вещами, имея неполные данные и уставший экипаж.

Я прохожу оба варианта не так, как их прошёл Литвинов, а со своей стороны.

Прямой маршрут. Ближе к их аэродромам. У нас пробитый фюзеляж, смешанный экипаж, стрелок-первогодок и одна нижняя точка. Если нас перехватят, у меня почти ничего нет. С другой стороны – короче, и топлива хватит наверняка.

Прежний маршрут. Дальше от них, зато последний отрезок мы пройдём на остатке, который зависит от ветра. И если ветра не будет, мы будем садиться не туда, куда собирались, ночью, на остатке, с пробоиной.

И тут меня царапает собственное воспоминание – не из этой жизни, а из той, где я ещё был пятидесятипятилетним и учил молодых.

Я им говорил: когда данных мало, выбирай тот вариант, в котором ты сохраняешь возможность что-то решить позже.

– Аркадий, – говорю я. – Третий вариант есть.

– Какой?

– Идём прежним, но не до конца. Строй мне точку, в которой мы окажемся над водой и в которой у меня будет ещё два решения: дотягивать до Кагула или идти на ближнюю площадку. Ту, которую У-2 проверял.

Пауза – и в ней слышно, как Литвинов соображает.

– Это... – Он останавливается. – Это можно. Луг у Асте ближе по нашему возвращению; двенадцать минут до Кагула тогда не тратим. Недостающие восемь перекрывает, но решать придётся до развилки. Тогда мне надо, чтобы ты над водой дал мне ровный участок и я взял фактический ветер. Если он есть – идём домой. Если нет – идём на площадку, и я это узнаю до того, как поворачивать станет поздно.

– Сколько тебе надо на этот участок?

– Две минуты ровно.

– Дам.

– И ещё, – говорит он. – Если мы пойдём на площадку, надо, чтобы там знали. Савченко.

– Слушаю.

– В следующем окне, после доклада о работе, добавишь: возможен уход на запасную, решение по фактическому остатку над водой.

– Есть. – И потом: – Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить?

– Докладывай.

– Я в этом окне буду передавать не на дальний, а через повторитель. У меня дальний за всю ночь ни разу чисто не взял. Через повторитель дойдёт наверняка, хотя и медленнее.

Я улыбаюсь в маску.

– Кто тебе это объяснил?

– Никто. – Он мнётся. – Журавлёв говорил на земле, что повторитель – это третья точка. Я тогда не понял, зачем она. Теперь понял.

Вот так знание и переходит от человека к человеку: сначала слушают вежливо, потом не понимают, а потом однажды ночью, на пробитом самолёте, вспоминают и делают правильно.

– Передавай через повторитель, – говорю я. – И запиши себе на планшете: «дальний за всю ночь чисто не брал». Это доклад для земли. Тимке пригодится.

– Кому?

– Журавлёву. Он на земле ведёт эфирный журнал.

– Так это... это же не про нас, это про аппаратуру.

– Про аппаратуру, Савченко. Именно.

Мы летим дальше.

Пробоина за моей спиной свистит на своей ноте – тонко, монотонно, и через некоторое время я перестаю её слышать, а потом опять начинаю, и это самое противное в повреждённом самолёте: он всё время напоминает о себе не опасностью, а мелочью.

Правое колено занемело окончательно. Я переставляю пятку и понемногу меняю положение ноги, чтобы к посадке в ней осталась чувствительность. Не для себя. Для того, чтобы посадить машину с пробоиной ночью.

За пятьдесят минут до берега Савченко передаёт.

Он делает это долго, дважды повторяя, и в СПУ я слышу только, как он дышит между посылками.

– Принято повторителем, – говорит он наконец. – Подтвердили приём. Оба пункта.

– Что-нибудь для нас?

– Ничего. – И через секунду он добавляет то, что я как раз хотел услышать: – Новых сведений о второй машине не передавали. Я спрашивать не стал: это не мой вопрос, и эфир не для этого.

– Правильно.

Рябов уже прошёл над районом. Его штурман увидел тёмный промежуток, отделил новый очаг от старого; эти слова лежат у Аркадия в записи.

Я представляю, как второй борт выходил к огням, как молодой штурман сверял дугу и трубы, борясь с чужим светом в глазах. И как Рябов решал, бросать или нет. Я там за него не решал и решить не мог. Зато теперь у нас есть его наблюдение, не похожее на мою надежду.

– Аркадий, – говорю я. – Сколько до воды?

– Двадцать две минуты. Держись, Паша.

– Я держусь.

– Знаю. Я это для Дюжева сказал.

Мальчик снизу негромко хмыкает, и в СПУ впервые за ночь возникает что-то похожее на общий воздух между четырьмя людьми, которые пять часов назад были тремя и одним.

Я веду пробитую машину к воде, за которой лежит остров, а на острове – вешки, фонарь стеклом в землю, Плешаков с руками под фартуком, Лида, которая посмотрит не на моё лицо, а на колено, Тимка со своим журналом и Федя, которому я отдам обратно его картон.

И где-то позади, за расчётным интервалом, которого после всех манёвров я уже не знаю точно, идёт вторая машина и несёт домой своё наблюдение.

Море под нами не видно, но оно чувствуется: воздух становится другим, ровнее, и болтанка, которая тащилась с нами от самого берега, сходит на нет.

У береговой черты я даю Аркадию обещанные две минуты ровного хода. Он берёт повторную засечку по мысу и отмели, сверяет фактическое время, потом докладывает остаток до развилки на Асте.

– Попутная составляющая есть. По этому участку до Кагула хватает с нашим запасом. На Асте пока можем отвернуть; дальше пересчитаю перед следующим мысом.

– Продолжаем к Кагулу. Запасную не снимай с карты.

Савченко отмечает решение для следующего сеанса; теперь возвращение держится на свежем измерении, а не на надежде о ветре. Савченко ловит контрольные сеансы с промежутками, как договорено. Каждый раз, когда он поднимает руку, у меня внутри коротко подбирается: вдруг что-нибудь.

Глава 3

На четвёртом сеансе – что-нибудь.

– Вторая машина, – говорит Савченко. – Товарищ старший лейтенант, у них компас.

– Что с компасом?

– Передают: расхождение курса с ожидаемым положением берега. Показание скачет. Просят проверяемую опору.

Вот это уже серьёзно, и вот это как раз тот момент, где всё может развалиться.

Проще всего сейчас взять их за ручку. У меня в кабине сидит лучший штурман, какого я знаю, у меня работает связь, у меня в голове карта – и мне очень хочется сказать: Рябов, иди по моему курсу, я тебя выведу.

И это было бы ошибкой. Дорогой ошибкой.

Потому что я не вижу его высоты, не знаю его фактического ветра, не знаю остатка, не знаю, сколько у него в баках и как у него отзывается машина. Я передам ему свою линию, он ляжет на неё, и мы получим двух слепых, идущих в затылок друг другу, причём второй будет уверен, что первый зрячий.

Надо дать не курс. Надо дать точку, от которой он сам построит курс.

– Литвинов. Что у нас есть проверяемого?

– Маяк-ориентир. – Он уже водит карандашом. – Не маяк, разумеется, огня нет. Мыс. Мы его проходили в пять двенадцать, я взял пеленг и время.

– Он его тоже проходил?

– Не знаю. Мы шли разными.

– Вот и скажи, чего не знаешь.

Литвинов диктует Савченко координаты характерного мыса, время прохода и взятый пеленг. Нашу высоту и измеренный ветер даёт отдельно, с временем наблюдения. Радист сверяет группы, повторяет цифры штурману и берётся за ключ.

– Только опору, – напоминаю я. – Курс за Рябова не строим: у него своя высота и своё положение.

– Передаю координаты, время и пеленг. Остальное он сверит со своей картой, – отвечает Савченко.

Дальше идут минуты, которые я не люблю.

Вести машину и знать, что где-то в стороне и сзади другой человек сейчас сидит над картой с прыгающим компасом, – это особый вид работы. Особенно если ты этому человеку три дня назад доказывал, что он не должен держаться за строй.

Ведь он мог бы сейчас идти у меня на крыле. Видеть мой силуэт, слышать мои моторы, и никакой компас был бы ему не нужен.

Вот она, цена. Ровно то, о чём говорил Рябов, когда защищал плотный строй: «Мне молодых терять не хочется, они в одиночестве пропадут».

Я тогда ответил, что предлагаю не одиночество, а разные функции. Красиво ответил. А сейчас сижу и считаю секунды до его следующей передачи.

– Товарищ старший лейтенант, – Савченко оборачивается, и в полумраке я вижу белки его глаз. – Есть.

– Читай.

– «Мыс прошли пять девятнадцать. Опознали по очертанию берега. Сверили направление с картой: ошибка компаса около восемнадцати. Держу по проверенному направлению, до выяснения причины указателю не доверяю. Опора достаточна».

Я выдыхаю.

– Ответ?

– Ответ: принято, следующий сеанс через двенадцать минут. Больше ничего.

– Ничего?

– Ничего, Савченко. Хвалить будем на земле.

Литвинов отрывается от планшета.

– Восемнадцать градусов. Это у них что, девиация поплыла?

– Или железо близко к картушке положили, – говорю я. – Или тряхнуло на выходе. Разберётся Руденко, не мы.

– Восемнадцать градусов на нашем плече – это километров сорок в сторону.

– Ага. И в этих сорока километрах вода.

Литвинов молчит, потом коротко стучит карандашом по планшету.

– Хорошая опора была.

– Хорошая, – соглашаюсь я. – Ты её с пяти двенадцати держал зачем?

– Привычка.

– Вот привычку и запиши. Отдельной строкой. Брать пеленг на характерный ориентир, даже когда он не нужен.

– Записать «на всякий случай»?

– Нет. Записать «чтобы у другого экипажа были координаты и признаки для независимой сверки».

Берег приходит, как всегда, раньше, чем ждёшь, и позже, чем хочешь.

Сначала меняется цвет внизу – вода перестаёт быть просто отсутствием чего бы то ни было и делается чуть-чуть светлее черноты. Потом Литвинов говорит: «Кромка». Потом я вижу её сам, и отдельно вижу, как по левому краю тянется полоса тумана, лежащая в низине.

– Савченко, дом.

– Запрашиваю.

Кагул отвечает. Полоса свободна, ветер такой-то, проход правее старой оси, вешки на местах.

– Заходим, – говорю я. – Всем по местам, крепления.

– Верхняя закреплена, – докладывает Савченко.

– Нижняя закреплена, – отвечает Дюжев. За ночь его голос стал ровнее.

Мы садимся.

Ничего интересного в этой посадке нет, и слава богу. Колёса берут землю, машина идёт по проходу, пыль встаёт за хвостом, и мне впервые за шесть часов не надо ни о чём думать быстрее, чем происходит.

Я рулю к капониру, и всё это время у меня в затылке сидит одно.

Вторая машина.

Мне хочется спросить немедленно. Но пока второй ещё в расчётном времени, посадочную частоту не занимаю: сначала освобожу проход.

Плешаков встречает нас у стоянки с колодками. Останавливаю, глушу, снимаю шлемофон. В уши сразу входит утро: лопаты, чей-то далёкий смех, скрип тачки.

И в этот момент из репродуктора у командного пункта, слабо, через всё поле, доносится обрывок:

– ...седьмой, посадку разрешаю, боковой проход...

Седьмой – это Рябов.

Вот теперь можно.

Я сажусь на край кабины и несколько секунд просто сижу, свесив ноги внутрь, и ничего не делаю. Колено ноет – ровно, привычно, как старый долг. Пальцы плохо разгибаются.

Потом я слышу его моторы. Сначала звук идёт от моря, невнятный, потом делается отчётливым, потом машина проходит над полосой, разворачивается и садится – грубовато, с козлом на втором касании, но садится.

– Ну вот, – говорит Литвинов снизу. Он уже на земле, держит планшет правой рукой. – А ты, Павел Сергеевич, всю дорогу делал вид, что тебе всё равно.

– Я и сейчас делаю.

– Ага. Оно и видно по тому, как ты шлемофон мнёшь.

Я смотрю на свои руки. Шлемофон в них действительно скручен в жгут.

Савченко выходит раньше меня и становится у подножки, как учила Лида. На его плечо и на левую ногу я переношу вес спокойно, без прыжка; уже на земле Лида щупает распухшее колено и ведёт нас на осмотр.

– Литвинов.

– Я.

– После осмотра иди к его штурману. Пока горячее.

– Что спросить?

– Не спрашивать. Слушать. Пусть сам расскажет, как он там восточный вытаскивал. И запиши, чем именно он его нашёл. Не «увидел», а чем.

– Есть.

К одиннадцати всё это перестаёт быть нашей внутренней радостью и становится бумагой.

Бумага приходит из штаба вместе с Гордеевым, который идёт через поле быстрым шагом, придерживая планшет под мышкой, и по его походке я уже понимаю: там не разнос.

– Иванов.

– Здесь.

– Кассету проявили.

Он говорит это и делает паузу – короткую, как человек, который знает цену такой паузе.

– И?

– И совпало. – Гордеев вынимает из планшета лист. – Разведчик днём прошёл. Я тебе сейчас читать не буду всё, прочтёшь сам. Главное: корпус вскрыт по длине, кровля обрушена на протяжении около трети, у восточного торца выгорело. Прилегающие строения целы. Западное пожарище – то, что и было, старое.

Я беру лист.

Буквы плывут, и это не от волнения – это от шести часов ночного полёта и от того, что я до сих пор не спал.

– Значит, не в район, – говорю я.

– Значит, не в район. – Гордеев забирает лист обратно, аккуратно. – В корпус.

Рядом стоит Литвинов и молчит. У него на скуле грязный след от карандаша, а левая кисть в свежей повязке – Лида перебинтовала утром.

– Товарищ капитан, – говорит он вдруг. – А разведчик не мог принять западное за наше?

– Мог бы, если бы ему не дали привязку к каналу. – Гордеев смотрит на него внимательно. – Твоя привязка?

– Моя и Бурцева. Обе.

– Обе и сработали. Он искал по каналу, а не по зареву.

Литвинов кивает и отходит на шаг, и я вижу, как у него дёргается угол рта – он сдерживает улыбку и злится на себя за это.

Ну и пусть злится. Пусть привыкает к тому, что работа может быть подтверждённой.

– Иванов, – говорит Гордеев. – Приказ по части будет читаться в полдень. Зайди к писарю, посмотри.

– Зачем мне смотреть?

– Затем, что ты обязательно придёшь потом с претензией, а мне переписывать.

Он прав.

Я прихожу к писарю, читаю – и прихожу с претензией.

Писарь, пожилой сержант с чернильным пятном на среднем пальце, выслушивает меня, не поднимая головы, и только вздыхает.

– Товарищ старший лейтенант, я как продиктовали.

– Кто диктовал?

– Из штаба сформулировали.

Я читаю ещё раз.

Экипажи под командованием старшего лейтенанта Иванова и капитана Рябова в ночь на такое-то выполнили удар по промышленному объекту. Результат подтверждён. Отличились: старший лейтенант Иванов, капитан Рябов.

Всё.

Две фамилии. Обе – пилоты.

И вот здесь во мне поднимается очень старое и очень знакомое раздражение. Я его помню по другой жизни, по другим приказам, где в графе «участвовали» стояли позывные бортов, а техник, который в минус двадцать восемь на ветру менял агрегат и уложился к сроку, не стоял нигде.

Это не про награды. Награды – ладно, награды дело такое. Это про то, кто, по мнению бумаги, делает работу.

– Дай перо.

– Товарищ старший лейтенант...

– Дай перо, я не в приказ буду писать, а на отдельном листе. Понесу к капитану.

Гордеева я нахожу в блиндаже. Он ест – консервы прямо из банки, ножом, – и по тому, как он ест, видно, что это первая еда с вечера.

– Ну?

– Приказ неполный, товарищ капитан.

– Мало тебе двух фамилий?

– Мне двух фамилий много.

Он кладёт нож.

– Развивай.

– Штурманы. Оба. Литвинов перенёс точку с горящего на тёмное и взял пеленг на мыс, который потом вывел вторую машину. Бурцев опознал корпус против слепящего пожара и дал привязку, по которой днём работал разведчик. Радисты: Савченко держал повторитель, когда прямой канал ушёл, Ерохин передавал наблюдение. Наземный повторитель – расчёт связи. И техники.

– Все техники?

– Нет, – говорю я. – Не все. Я не буду списком сыпать, кого помню. Я не помню, кто конкретно работал ночью на подготовке. Пусть Плешаков назовёт свою смену, а Руденко – свою. Их фамилии, не мои догадки.

Гордеев молчит, глядя на банку.

– Иванов, ты понимаешь, что если я в каждый приказ начну вписывать по двадцать фамилий, это перестанет что-нибудь значить?

– Понимаю. Поэтому не в каждый. В этот.

– Чем этот особенный?

– Тем, что он первый, где результат доказан не нами. – Я сажусь напротив, потому что стоять уже трудновато. – Товарищ капитан, у нас третий месяц люди возят бомбы в темноту и сами себе рассказывают, что попали. А тут первый раз получилось иначе: одна машина положила, вторая независимо увидела, разведчик днём подтвердил. Это сделали не два пилота. Это сделали человек пятнадцать, и половина из них не летала.

– И что ты хочешь получить?

– Чтобы пятнадцать человек услышали, что они это сделали. Один раз. Дальше пусть будет как обычно.

Гордеев берёт нож, отрезает кусок, жуёт.

– Бурцев, говоришь, против пожара работал.

– Ему в глаза светило. Он попросил круг, Рябов не дал, он всё равно нашёл.

– Рябов не дал круг?

– Не дал.

Капитан хмыкает.

– А ведь мог. Свалил бы потом на необходимость.

– Мог.

– Ладно. – Он отодвигает банку. – Зови Плешакова и Руденко. Пусть дают своих. И Рябова зови, он сам скажет про штурмана, а то ты за него скажешь и получится, что ты и его начальник тоже.

Это точный удар, и я его принимаю.

– Есть.

Связной приводит Рябова вместе с Плешаковым. Капитан сам называет Бурцева и Ерохина, поясняет, кто взял привязку и кто передал её. Гордеев велит писарю вписать обоих, Рябов возвращается к проверке компаса.

Плешаков, оставшись у стола, вытирает руки ветошью и долго не может понять, чего от него хотят.

– Смену? Какую смену?

– Кто ночью на подготовке работал у обеих машин.

– Ну... – Он смотрит в потолок блиндажа. – Кириченко, Гнатюк, Мошкин. Мошкин на второй половине, он у Рябова свечи перебирал. И Тарасенко, но Тарасенко только подвозил.

– Подвозил – значит работал.

– Товарищ старший лейтенант, он на телеге сидел.

– А если бы он на телеге не сидел, чем бы вы свечи перебирали?

Плешаков смотрит на меня с тем выражением, которое у техников обозначает «пилот опять говорит непонятное, но вроде в нашу пользу».

– Ну, пишите Тарасенко.

Руденко называет своих и добавляет от себя оружейника Гриценко – того, кто ночью переставлял подвеску.

– Он у меня не в подчинении, – говорит Руденко. – Но если его не впишете, я приду и спрошу.

– Не приходи, впишем, – говорю я, подвигая ему список для проверки.

К полудню список получается в двадцать одну фамилию, и Гордеев, читая его, дважды поднимает брови, но ничего не вычёркивает.

Приказ читают у котла.

Так вышло не по замыслу, а потому что в полдень у котла всё равно все, а строить людей отдельно – значит отнимать у них те полчаса, которые они могут проспать сидя.

Кухня стоит между двумя грудами хвороста, и от неё идёт тот густой, тяжёлый запах, который на аэродроме сильнее любого другого: перловка, тушёнка, дым. Повар, Мыкола, огромный человек с обожжённым предплечьем, черпает и стучит черпаком о край котла – так он считает порции.

Гордеев становится у котла, разворачивает лист.

Люди слушают вполуха. Это нормально. Приказы читают часто, а есть хочется всегда, и человек, у которого в руках горячая миска, физически не способен сосредоточиться на казённом обороте «за проявленные».

Я стою сбоку и смотрю на лица.

Первые строки проходят мимо всех. Кто-то дует на ложку, кто-то оборачивается к соседу. Гордеев читает про удар, про подтверждение, про Иванова и Рябова.

А потом доходит до списка.

– Штурман старший лейтенант Литвинов. Штурман младший лейтенант Бурцев. Стрелок-радист Савченко. Стрелок-радист Ерохин. Расчёт наземного поста связи: сержант Долгих, красноармеец Пинчук.

Гул у котла не то что затихает – он меняет тон.

Долгих – это тот мальчишка с оттопыренными ушами, который этой ночью сидел на повторителе и которого я до сих пор про себя называл «повторитель», а не по фамилии. Сейчас он стоит с миской в третьем ряду и перестаёт жевать.

Пинчук рядом с ним оборачивается, будто ищет, кто это сказал. Гордеев продолжает: за работу на контрольных сеансах и подготовку сменщиков – Гурьев, Журавлёв, Костенко. Федя поднимает голову, Тимка осторожно поворачивается к нему всем корпусом.

– Техники: старший техник-лейтенант Плешаков...

И вот тут Мыкола перестаёт черпать.

Он стоит с занесённым черпаком, и очередь перед ним замирает, и никто не возмущается, потому что все уже поняли, что сейчас будет.

– ...техник Руденко, младший воентехник Кириченко, механик Гнатюк, механик Мошкин, красноармеец Тарасенко...

Тарасенко стоит в самом конце очереди.

Ему лет девятнадцать, у него длинная шея и оттого вид вечно вытянувшегося. Когда звучит его фамилия, он сначала не реагирует. Потом соображает. Потом смотрит по сторонам – не шутка ли – и краснеет так, что это видно через загар и грязь.

Сосед толкает его локтем.

– Це ж ты.

– Та я ж тільки возив.

– Ну и шо. Возив.

Мыкола зовёт Тарасенко к котлу. Соседи пропускают его вперёд, кто-то подталкивает за плечо; парень протягивает котелок, всё ещё оглядываясь на очередь. Повар опускает черпак и наливает ему полную, не по краю, а с горкой, и сверху кладёт лишний кусок хлеба, чего он не делает никогда и никому.

– Оружейник старшина Гриценко, – дочитывает Гордеев. – ...и далее по списку.

Он сворачивает лист.

И вот что происходит дальше.

Никто не кричит «ура». Никто не бросает шапку. Строевого восторга, которого я, честно говоря, боялся, не случается.

Вместо этого происходит то, чего я не предусмотрел и что оказывается лучше всего, что я мог придумать.

Люди начинают разговаривать.

– ...а ты его на чём поймал-то, восточный?

– Да я не сразу. Он мне в глаза бил, западный. Капитан говорит: смотри мимо огня...

– Как это мимо?

– А вот так. Не в огонь, а рядом. Оно, знаешь, когда в яркое смотришь, всё остальное чёрное. А отведёшь – и видно, что чернота-то разная...

Это Бурцев. Он сидит на ящике с миской на коленях, и вокруг него уже человек шесть, включая двух молодых штурманов, которые позавчера смеялись над доской с тремя колонками.

С другой стороны Савченко объясняет, размахивая ложкой:

– ...а я на дальнем ничего не слышу. Пусто. Ну, и что мне делать? Я же не могу сказать: слышал, когда не слышал.

– И что?

– А я на повторитель. Долгих сидит, принял, мне минуту выхода отдал. Одну минуту. Мне больше и не надо было.

Долгих, услышав своё имя, немедленно утыкается в миску, но уши у него делаются свекольные.

Я стою и слушаю, и понимаю, что вот это – то самое.

Не приказ. Приказ – только повод.

Важно, что двадцать один человек сейчас имеет право рассказывать про эту ночь как про свою. Не слушать, как про неё рассказывают, а рассказывать. И следующей ночью, когда Долгих будет сидеть на повторителе в четыре часа утра и бороться со сном, у него будет в голове не абстрактный долг, а конкретная минута выхода, которая кому-то понадобилась.

Гордеев подходит, встаёт рядом.

– Ну что, доволен?

– Доволен.

– Двадцать одна фамилия.

– Двадцать одна.

– В следующий раз будет пять.

– В следующий раз и надо пять, – говорю я. – Двадцать одна была нужна один раз.

Он смотрит на очередь у котла, где Тарасенко уже сел на землю и ест свою горку, старательно делая вид, что ничего особенного не произошло.

– Хитрый ты, Иванов, – говорит Гордеев без выражения и уходит.

Рябова я нахожу у его машины через полчаса.

Он стоит на стремянке у левого борта, наполовину влезши в кабину, и оттуда торчат его ноги и зад. Внизу Руденко держит снятый компас и рассматривает его на свет с выражением человека, которому показали чужую нечистую работу.

– Семён Иваныч. Нашли?

Руденко поворачивается.

– Нашли, товарищ старший лейтенант. Идите сюда.

Я подхожу.

– Вот, – он показывает компас. – С ним всё хорошо.

– А что плохо?

– А плохо вот это. – Руденко кивает на кабину.

Рябов выбирается на стремянку, держа плоский железный ящичек для сигнальных патронов. Защёлка цепляется за край люка, капитан зло высвобождает её.

– В июле сунул под доску. Месяц лежал, ничего, – говорит он, опуская ящичек рядом с прибором.

Руденко берёт его за угол и медленно подносит к компасу. Картушка поворачивается вслед за железом. Рябов смотрит, стиснув край стремянки.

– Восемнадцать, – говорит Руденко. – Может, и не ровно восемнадцать, но порядок тот.

– Так он же месяц лежал! – говорит Рябов. – Месяц, и хоть бы что!

– Он месяц лежал, где положили, – отвечает Руденко. – А потом вы четыре часа болтались, и он сполз. Может, на пять сантиметров сполз. Вам этого хватило.