Читать книгу "Командир бомбардировщика – 5"

Гордеев молчит.

– И ещё, – добавляю я. – Если мы это сделаем сегодня, за счёт хорошего настроения, то завтра при тревоге они побегут в укрытия, где уже лежат их одеяла. Не в чужую яму, а к своим вещам. Это разница в полминуты, а полминуты – это жизнь.

– Хорошо, – говорит Гордеев. – Делай. Но повара уламывать пойдёшь сам.

Повара уламывать оказывается тяжелее, чем Гордеева.

Мыкола стоит у котла, скрестив руки на груди, и в этой позе в нём килограммов сто двадцать неодобрения.

– Ни.

– Мыкола Остапович...

– Ни, товарищ старший лейтенант. Вы мне одну кухню на три части не режьте. Я вам тут не фокусник.

– Кухня остаётся целиком.

– Як це ціла, если вы раздачу в три места тянете? Хто раздавать буде? У мене двое.

– Раздавать будут не ваши.

Он останавливается.

– А чьи?

– Назначу людей от подразделений. По одному на точку. Ваши накладывают в бачки, назначенные несут и раздают у себя.

– И перемешают всё, – мрачно говорит Мыкола. – И одному густо, другому жидко.

– Тогда пусть ваши накладывают в бачки помешивая.

– Учить мене будете?

– Не буду, – говорю я. – Вы правы: разольют по-разному, и кто-нибудь обидится. Поэтому предлагаю так: вы сами назначаете, кто из троих несёт первым и с какого конца котла черпать.

Мыкола смотрит на меня подозрительно.

– Це я буду командовать?

– Вы. Раздача – ваша.

Он думает, шевеля губами.

– Тры бачка мало, – говорит он наконец. – Каша в бачку остывает швидко, як несты далеко.

– Двести метров.

– Двести – це ничого. – Он прикидывает. – Двести донесут гарячим, як бигом. И щоб не сразу все три, а по черзи: перший понёс, другий накладываю, третий стоит на огне.

– Вот, – говорю я. – Вот это и есть то, что я у вас хотел спросить, а сам не додумался.

Мыкола расправляет плечи, снимает с края котла черпак и подзывает первого из будущих разносчиков.

– Тоди хай, – говорит он. – Але щоб бачки повертали чисті. Бо минулого разу...

– Будут чистые. Кто не вернёт чистый, тот у вас в следующий раз добавки не получит.

– О, – говорит Мыкола с явным удовольствием. – Це діло.

Перенос начинается после половины десятого. Дежурные ставят прикрытые фонари у проходов, чтобы носильщики видели края траншей.

Со стороны это, наверное, похоже на цыганский табор.

По полю в разные стороны тянутся люди с койками – койки несут вдвоём, за спинки, и они гремят; кто-то тащит свёрнутый матрац на плече, кто-то несёт стопку одеял, из которой торчит чей-то котелок. Двое волокут лавку. У лавки одна ножка короче, и её уронили ещё на прошлой неделе, и она теперь качается, и по этому поводу стоит долгая и содержательная перебранка.

Я хожу и смотрю, и почти не вмешиваюсь.

Один раз вмешиваюсь.

– Стой. Куда?

Двое парней тащат койки прямо ко входу в санитарное укрытие.

– Так свободно ж тут.

– Тут свободно, потому что тут ходят с носилками. – Я показываю рукой. – Прикиньте: несут человека на носилках, вбегают – и об вашу койку.

– Да мы ж отодвинем...

– Вы отодвинете, а в темноте кто отодвинет?

Они смотрят, соображают.

– Куда тогда?

– Вон туда, за поворот. Там и от входа не на прямой, и от ветра закрыто.

Это, впрочем, замечает не только мой глаз. Тимка, который увязался с носильщиками, стоит у входа в санитарное укрытие и хмуро оглядывает своё собственное хозяйство: он присмотрел себе место для работы – угол с навесом, где можно сидеть с журналом и наушниками, – и это место оказывается ровно напротив прохода.

– Не пойдёт, – говорит он сам себе.

– Что не пойдёт?

– Да я тут хотел сесть. – Он показывает. – Тут тень хорошая, и от генератора недалеко. А это ж прямо у них на дороге.

– Ну и?

– Ну и перенесу вон туда. – Он показывает на другой угол. – Хуже тень, зато не мешаю.

– Уверен?

– Товарищ старший лейтенант, – говорит Тимка с достоинством, – я, конечно, не доктор, но соображаю: если санитары об меня спотыкаться будут, то первым, кого они уронят, буду я.

Федю я нахожу на возвышении у третьей группы укрытий.

Он стоит там с той же своей фанерой – но теперь на ней не сектора, а нарисованная углём схема поля с крестиками.

– Что это?

– Распределение, – говорит Федя. – Вот тут двенадцать коек, вот тут восемь, вот тут шесть. Я считаю, кого куда.

– Тебе кто поручил?

– Никто. – Он пожимает здоровым плечом. – Просто они там внизу третий раз одни и те же койки туда-сюда носят, потому что каждый сам решает.

И он кричит вниз, поставив ладонь рупором:

– Гнатюк! Не туда! Ваши четыре – вон к тому кусту, левее! Там уже две стоят!

Снизу отвечают что-то неразборчивое.

– А ты-то что сам не носишь? – спрашиваю я и тут же жалею.

Федя смотрит на меня.

– А я одной рукой понесу, уроню и ещё вторую сломаю, – говорит он спокойно. – Тогда с меня вообще толку не будет.

– Молодец.

– Чего молодец?

– Того, что нашёл, где ты полезен, вместо того чтобы доказывать, что здоров.

Федя фыркает и кричит вниз:

– Кириченко, одеяла! Одеяла не в кучу, а по койкам сразу, потом в темноте разбирать будете!

К одиннадцати всё стоит на новых местах.

Я обхожу.

Пять групп. В каждой – от четырёх до двенадцати коек, у каждой навес или земляной откос, у каждой – сухое место для обуви, потому что об этом тоже надо было подумать, и додумался не я, а Руденко, который сказал: «Сапоги мокрые ставить некуда, так они их под койку суют, а потом обувают сырые и ноги гноят».

Сухие места сделали из досок и старого брезента.

У третьей группы горит маленький костерок в яме, и вокруг него сидят человек десять.

Я подхожу.

– ...а я говорю: не крути. А он крутит...

Это Дюжев. Он рассказывает – уже, наверное, в пятый раз за день, – про свой сектор, и его слушают, потому что сегодня можно.

Рядом сидит Бурцев. Он молчит, глядя в огонь, и у него на коленях – планшет. Он не работает, просто держит.

– Товарищ старший лейтенант!

Глава 6

Двигаются, освобождают место.

Я сажусь.

Кто-то протягивает мне кружку. В кружке – тот самый чай, который на самом деле не чай, а кипяток с чем-то сушёным, но он горячий.

– Ну что, товарищ старший лейтенант, – говорит кто-то из темноты. – Завтра опять полетите?

– Не знаю.

– Как это не знаете?

– Так и не знаю, – говорю я. – Завтра решит тот, кто над нами, погода и состояние машин. Я знаю только, что сегодня не полетим.

– А хорошо бы ещё разок, – мечтательно говорит тот же голос. – Пока они там тушат.

Бурцев, не поднимая головы от огня, говорит:

– Там тушить нечего. Там внутри рвалось.

И все замолкают.

Потому что одно дело – когда про результат говорит командир, и совсем другое – когда штурман, который его видел, говорит это в темноте у костра, буднично, глядя в угли.

– Ты как его нашёл-то? – спрашивает Дюжев. – Ты ж говорил, слепило.

Бурцев поднимает голову.

И вот тут я вижу, как он меняется: только что сидел уставший человек, а теперь – человек, которому надо объяснить.

– Слушай сюда, – говорит он. – Вот костёр. Смотри в него.

Дюжев смотрит.

– Смотришь?

– Смотрю.

– А теперь скажи, что у тебя за костром. Вон там, за ним.

Дюжев щурится.

– Ничего.

– Темно?

– Темно.

– А теперь отведи глаза. Вот сюда, левее, и держи. И не в костёр. И посиди так, не торопись.

Все сидят и смотрят левее костра.

Проходит секунд двадцать.

– Ох ты, – говорит Дюжев. – Так там ящики.

– Ящики, – соглашается Бурцев. – Два ящика и лопата.

– Так вот же... а я смотрел – темно.

– Ты в огонь смотрел. Глаз, он под яркое подстраивается, а на всё остальное ему уже сил не хватает. – Бурцев говорит это теми же словами, какими ему сказал Рябов, и, судя по лицу, сам этого не замечает. – Мне надо было найти тёмное рядом со светлым. Я и смотрел мимо.

Молодой штурман – тот самый, который позавчера смеялся над доской, – сидит напротив и, забыв про кружку, смотрит на Бурцева.

– А записать это как? – спрашивает он.

– Чего записать?

– Ну, приём этот. Как его в карту-то занесёшь?

Литвинов выходит из темноты, придерживая повязку у груди, и опускается у края света.

– А его не в карту, – говорит он. – Его в отдельную тетрадь.

– В какую тетрадь?

Литвинов садится, устраивает левую руку на колене.

– Есть у меня тетрадь, – говорит он. – Я туда пишу признаки. Не маршруты, не расчёты. Признаки. Что видел, чем отличил, где ошибся.

– И что там уже есть?

– Уже есть про то, что пожар может быть чужой и старый. Про то, что основания прожекторных лучей помогают проверить уход от батареи, но собственной точки на карте не заменяют. Про то, что компас врёт не сразу, а постепенно, и надо иметь запасную опору. – Он смотрит на Бурцева. – А теперь будет про яркое и тёмное.

Бурцев хмыкает.

– Так я ж не сам придумал. Мне капитан сказал.

– И запишем, что сказал капитан. Кто сказал – тоже часть признака.

Я сижу, пью свой кипяток и молчу.

Потому что вот это – оно.

Это то, что я не смог бы приказать. Приказом можно заставить вести журнал, и его будут вести, и он будет мёртвый, и через месяц там будут одни и те же переписанные фразы.

А сейчас люди у костра сами передают друг другу приём, и завтра его будет знать половина эскадрильи, и не потому, что велели, а потому что интересно.

– Литвинов, – говорю я.

– Я.

– Тетрадь у тебя одна?

– Одна.

– Сделай вторую. И отдай Бурцеву.

Бурцев поднимает голову.

– Мне-то зачем?

– Затем, что если тетрадь одна и лежит она у моего штурмана, то это тетрадь тринадцатого борта. А если их две и вторая у седьмого, то это уже общая практика.

– А если у меня в ней будет не то, что у него?

– Вот и прекрасно, – говорю я. – Тогда через месяц сядете вдвоём и поспорите. Из спора и выйдет третья тетрадь, правильная.

Литвинов смеётся.

– Павел Сергеевич, ты сейчас наплодишь нам писанины на всю зиму.

– Напложу, – соглашаюсь я. – Зато весной будет что почитать.

Я ухожу от костра около полуночи.

За спиной продолжается разговор: теперь спорят про то, можно ли применять приём Бурцева на воде, и кто-то доказывает, что нельзя, потому что вода блестит вся.

Ночь тёплая и звёздная – и это как раз то, что мне не нравится.

Я стою посреди поля и смотрю вверх.

Слой действительно уходит. Белова не соврала: там, где вечером висела ровная муть, теперь видны звёзды, и их всё больше. Между ними тянутся редкие полосы высоких облаков, подсвеченных снизу ничем, – просто чуть светлее черноты.