Читать книгу "Командир бомбардировщика – 5"

Глава 4

Рябов смотрит на ящичек в чужих руках.

Я знаю, что он сейчас чувствует, потому что сам это чувствовал, и не один раз: когда выясняется, что смертельная штука была устроена тобой самим, буднично, походя, много недель назад.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит он, не глядя на меня. – Вы сейчас скажете что-нибудь про порядок в кабине.

– Не скажу.

– Скажете.

– Рябов, – говорю я. – У меня в тринадцатом у правого борта до сих пор лежит запасной ключ. После ремонта увидел и оставил: вдруг понадобится. Вечером выну.

Он поднимает голову.

– Правда лежит?

– Правда.

– И вы про него забыли?

– Забыл начисто. Вспомнил вот сейчас, глядя на вас.

Руденко хмыкает и уносит компас.

Мы остаёмся вдвоём у стремянки. Над нами гудит муха, где-то на той стороне поля с грохотом роняют что-то железное, и там же немедленно начинают ругаться.

– Бурцева в приказ вписали, – говорит Рябов.

– Вписали.

– Хорошо, что Гордеев не ограничился нами двумя.

– Хорошо, что вы сами назвали своих. Я за всех фамилий не знал.

Рябов кивает и вытирает щёку рукавом, размазывая полосу шире.

– Он утром ходил как именинник, – говорит он. – Потом сел за карту и до сих пор сидит. Говорит, надо записать, пока помнит.

– Вот за это я, собственно, и пришёл.

– За чем?

– Вы ему круг не дали.

Рябов сразу твердеет лицом.

– Не дал.

– Почему?

– Потому что по нам уже стреляли, и второй заход над той же точкой – это...

– Я не про то спрашиваю, – перебиваю я. – Причину я знаю, я бы тоже не дал. Я спрашиваю: почему вы при этом не отменили ему задачу?

Рябов молчит.

– Другой бы сказал, – говорю я, – «круга нет, значит, и подтверждения не будет, пиши: не наблюдал». И был бы прав, и никто бы к нему не придрался. А вы сказали: работай в том заходе, который есть, а не хватит – так и скажешь.

– Ну сказал. И что?

– А то, что он в этом заходе нашёл.

Рябов смотрит на свои руки.

– Знаете, что я думал, пока он там сопел? – говорит он. – Я думал: ну вот, сейчас не найдёт, и вся ваша затея развалится, и я буду тот, кто её развалил. И буду виноват, хотя всё сделал правильно.

– И?

– И решил, что пусть. Я ему круг дать не мог. Значит, могло не получиться. Значит, надо было признать, что не получилось.

– Вот, – говорю я.

– Что «вот»?

– Вы сейчас описали ровно то, ради чего всё это затевалось. Я вам позавчера полчаса объяснял и не объяснил. А вы за пять минут над целью сделали.

Рябов фыркает.

– Иванов, вы мне позавчера объясняли, что мой строй никуда не годится.

– Я объяснял не это.

– Это я услышал.

Он говорит без злости, устало, и я понимаю, что он с этим ходил все двое суток.

– Рябов. – Я сажусь на нижнюю ступеньку стремянки, потому что колено велит сесть. – Вы тогда сказали: молодых терять не хочу, они в одиночестве пропадут. Помните?

– Помню.

– Так вот, я вчера всю обратную дорогу считал минуты до вашего сеанса. И когда Савченко сказал, что у вас компас, у меня первая мысль была – дать вам мой курс.

– Почему не дали?

– Потому что мой курс вам не подходил. У вас была другая высота, другой ветер и другой остаток. Я бы вам дал уверенность вместо опоры. Уверенность – штука хорошая, пока не выяснится, что она чужая.

Рябов долго молчит.

– Мыс этот, – говорит он наконец. – Я его прошёл на семь минут позже вас. Семь минут. Если бы Бурцев не проверил очертание мыса и направление по своей карте, мы могли бы принять другой выступ берега. Тогда и ваши цифры только запутали бы.

– И что бы делали?

– Пошёл бы на юг до берега, а там вдоль. Долго, зато с землёй.

– Правильно бы делали.

– Долго, – повторяет Рябов. – Горючего бы впритык.

– Впритык – это не насухо.

Он усмехается.

– Иванов, вы вообще когда-нибудь пугаетесь?

Я думаю, как ответить, и решаю ответить честно.

– Постоянно, – говорю я. – Только пугаюсь заранее и по частям. На это уходит всё моё воображение, и на месте уже ничего не остаётся.

Рябов смотрит на меня со странным выражением.

– Сколько вам лет?

Вот этот вопрос я не люблю.

– Двадцать.

– Врёте.

Внутри у меня что-то холодеет и тут же встаёт на место.

– Документы принести?

– Да не в документах дело. – Он машет рукой. – Говорите вы, как мой первый командир. Ему было сорок шесть, и он всё время считал наперёд, и его это бесило больше, чем нас.

– Может, я после той контузии стал скучнее, – говорю я.

– Может, – соглашается Рябов. – Ладно. Что вы от меня хотите ещё?

– Тетрадь.

– Какую тетрадь?

– Литвинов ведёт тетрадь признаков. Не расчёты, а то, чем отличают одно от другого. Я велел завести вторую и отдать Бурцеву.

Рябов хмурится.

– Это ещё зачем? У него и так карта, планшет, бортжурнал.

– Затем, что через месяц вы с ним разойдётесь по разным машинам, и его приём уйдёт вместе с ним.

– Какой приём?

– «Смотри мимо огня».

Рябов останавливается.

– Так это не приём, – говорит он. – Это я ему просто сказал.

– Вы ему сказали то, до чего дошли сами, за два года и, я думаю, не бесплатно. Он этим вчера нашёл цель. Сегодня у котла объяснял стрелкам на пальцах, откуда смотреть. Я слышал, как они начали спрашивать про свои случаи.

Рябов молчит.

– Вот это и есть приём, – говорю я. – Вещь, которую можно передать за двадцать секунд, если знать, как показать.

– И сколько у меня ещё таких, по-вашему?

– Штук двадцать. И вы про них не знаете, потому что они вам кажутся очевидными.

Рябов трёт лоб, размазывая полосу окончательно.

– Ладно, – говорит он. – Пусть заводит тетрадь. Только с одним условием.

– Каким?

– Что я туда тоже буду писать. А то он мои же слова запишет неправильно, и через полгода в полку будут учить чему-нибудь противоположному.

– Идёт.

Я поднимаюсь со ступеньки. Колено отзывается.

– Иванов, – говорит Рябов мне в спину.

– Да?

– Спасибо, что не полезли меня выводить вчера.

– Не за что.

– Есть за что. – Он лезет обратно на стремянку. – Если бы вы влезли, я бы пошёл за вами. И был бы всю жизнь уверен, что сам бы не нашёл.

Федю я нахожу у ремонтной стоянки.

Он сидит на перевёрнутом ящике с миской, но не ест – миска стоит рядом на земле, а сам он держит на коленях лист фанеры, на котором ещё вчера углём нарисовал схему секторов.

Рядом на корточках сидит сменный стрелок – тот, нижний, фамилия Дюжев, – и водит по схеме пальцем.

– Вот здесь, – говорит Дюжев. – Вот на этом месте. Когда мы с прожектора уходили, я его потерял, кто снизу-то. Совсем потерял. И начал крутить.

– И?

– И вспомнил твою метку. Ты ж говорил: если потерял – не крути, а вернись на метку и жди. Я вернулся. Он через три секунды оттуда и вылез.

Федя молчит.

Я стою в десяти шагах и вижу его профиль: он хмурится, и правая рука в косынке прижата к груди, и по нему видно, что сейчас он полезет искать, что надо поправить.

– Метку проверим ещё, – говорит Федя. – Не сбилась ли посадка, когда тебя в крене прижало. Если ты...

– Федь.

– Что?

– Да я тебе спасибо говорю, а ты мне про метку.

Федя осекается.

Он молодой совсем, и у него всё написано на лице, даже когда он старается. Сейчас на лице написано, что он не умеет принимать благодарность и что ему от неё физически неудобно, как от тесного воротника.

– Ну... – говорит он. – Ну, ладно.

– Не ладно, а спасибо.

– Да иди ты.

Дюжев смеётся, поднимается и уходит, а Федя остаётся сидеть с фанерой на коленях.

Я подхожу.

– Метку действительно надо двигать?

– Пока не знаю. – Он с готовностью хватается за это. – Сектор у установки тот же, а Дюжева в крене с места стянуло. Сначала посмотрю, как он упирается. Моя метка ему опору не заменит.

– Проверишь с ним.

– Проверю.

– Ешь давай, остынет.

Он берёт миску левой рукой, неловко.

– Товарищ старший лейтенант.

– М?

– А правда, что в приказе...

– Тебя назвали за подготовку сменщика, – говорю я. – Ты слышал, только, кажется, решил, что речь о другом Костенко.

Федя кивает и опускает глаза в миску.

– Ага. Понятно.

– Не всё понятно, – говорю я. – В приказе одна строка. А Дюжев сейчас рассказал тебе, что именно в этой строке: он вернулся на метку и снова нашёл свой сектор. Теперь это осталось в нём, даже если бумага потеряется.

Он ест и молчит.

– Всё равно обидно, что не летал? – спрашиваю.

– Немного. – Он жуёт. – Но меньше, чем думал.

Тимку я встречаю на полпути к санчасти.

Он идёт мне навстречу с наушниками на шее – не на голове, а именно на шее, как носят щёголи-радисты, – и по походке я вижу, что он доволен собой сверх обычного.

– Товарищ старший лейтенант!

– Журавлёв.

– Мне Савченко наушники вернул.

– Ему за это спасибо?

– Он сказал, – Тимка поднимает палец, – он сказал, что моя фраза лучше его объяснения.

– Какая фраза?

– «Повтори принятое». Он говорит: я бы пять минут растолковывал, что мне нужно, а тут три слова – и человек сам понял.

Я смотрю на него.

Левая сторона лица у Тимки всё ещё в повязке, и глаз под ней он бережёт: держит голову так, чтобы не переводить взгляд рывком. Когда он оборачивается, он оборачивается всем корпусом.

– Журавлёв.

– Я.

– Ты в приказе есть?

– Есть, – говорит он весело. – За землю и за Савченко. Я сначала не понял, что уже меня читают.

– Что не летал – грызёт?

Тимка задумывается – честно задумывается, секунды на три.

– Не-а, – говорит он. – Меня другое грызёт.

– Что?

– Что за инструкторские наушники пайка не дают.

И смотрит на меня в ожидании.

Я не смеюсь. Я делаю серьёзное лицо, какое умею делать только я, и говорю:

– Напиши рапорт.

– Товарищ старший лейтенант!

– Напиши, напиши. Через Плешакова. Он тебе объяснит, как оформляется требование на паёк за педагогическую деятельность.

Тимка ржёт и тут же морщится – смех дёргает щёку.

– Больно?

– Нормально.

– Не «нормально», а больно. Учись отвечать правильно, а то тебе Лида допуск не подпишет никогда.

Вот на этом слове он перестаёт смеяться.

– А она... – Он останавливается. – Товарищ старший лейтенант, она сказала когда?

– Не сказала.

– Совсем?

– Совсем. – Я кладу руку ему на плечо. – Тимка. Тебя сегодня похвалили за работу, которую ты сделал на земле. Это не аванс за кабину. Это отдельная вещь.

Он молчит.

– Ты хотел, чтоб было наоборот, – говорю я. – Чтоб похвалили и сразу пустили. Так не будет.

– Я понимаю.

– Не понимаешь. Но запомнил, и на сегодня хватит.

Плешаков находит меня сам в начале второго, и находит с тем особенным выражением, с каким техник приходит просить.

– Товарищ старший лейтенант. Есть разговор.

– Пробоина?

– Пробоина.

Мы идём к машине.

Дыра в обшивке оказывается не такой страшной, как я боялся ночью, и хуже, чем хотелось бы. Осколок вошёл под острым углом с правого борта, за центропланом, разорвал лист по волокну на длину ладони, задрал края наружу и вышел, ничего толком не задев.

Руденко уже здесь: забрался через открытый люк внутрь фюзеляжа и проверяет набор у разрыва.

– Стрингер целый, – говорит он оттуда. – Шпангоут целый. Повезло.

– Значит, только лист?

– Только лист. – Он выбирается, отряхивается. – Но лист нужен. Заплату из чего попало я ставить не буду, тут поток.

– Дюраль есть?

Плешаков и Руденко переглядываются, и по этому переглядыванию я понимаю, что разговор будет неприятный.

– Есть, – говорит Плешаков. – Лист есть. Один. И он обещан.

– Кому?

– Девятому борту. У них лючок и кусок капота.

Вот оно.

Я знаю, что сейчас надо сделать, потому что этот приём я применял раз двести в другой жизни и, честно говоря, он всегда работает. Надо сказать: ребята, у нас берлинский вылет, у нас приказ с двадцатью одной фамилией, дайте лист.

И лист дадут.

И через неделю я приду за чем-нибудь ещё, и опять дадут, а на третий раз Руденко начнёт прятать от меня материалы, как прятал от других. И будет прав.

– Покажи лист, – говорю я.

Лист лежит в дальнем углу мастерской, под брезентом, – здоровый, слегка помятый по краю, с чужой краской на половине площади.

Я смотрю на него, потом на Руденко.

– Семён Иваныч. Сколько тебе надо на девятый?

– На лючок – вот столько. – Он показывает руками. – И на капот полосу.

– То есть тебе нужен край и полоса.

– Ну.

– А середина?

Руденко молчит, потом чешет затылок.

– Середина мне без надобности, по правде. Я думал целиком резать, чтоб потом не мучиться.

– А если не целиком? Если мы вырежем нам середину, а тебе оставим край и полосу – тебе хватит?

Он подходит к листу, прикидывает, водит по нему пальцем, что-то бормочет.

– Хватит, – говорит наконец. – Хватит, если аккуратно резать. Но резать аккуратно – это время.

– Наше время, – говорю я. – Не ваше.

– Это как?

– Плешаков даёт тебе своих на разметку и на резку. Мои мотористы у тебя сегодня в подчинении на эту работу. Ты режешь так, как тебе удобно, а мы – руки.

Руденко смотрит на Плешакова.

Плешаков, надо отдать ему должное, не спорит ни секунды.

– Кириченко и Гнатюка дам, – говорит он. – Кириченко ножницами чисто режет.

– Тогда и вопроса нет, – говорит Руденко.

И вот здесь я делаю то, чего он от меня не ждёт.

– И ещё, – говорю я. – Записываем.

– Чего записываем?

– Что мы у девятого борта взяли середину листа. Запиши у себя, и я у себя запишу. Когда придёт материал, первый лист – им.

Руденко хмурится.

– Товарищ старший лейтенант, у нас тут не лавка.

– У нас тут хуже лавки, – говорю я. – В лавке хоть долги помнят. А у нас через месяц никто не вспомнит, кто у кого что взял, и девятый будет ходить и обижаться, что тринадцатому дают всё, а им ничего. Я не хочу, чтоб мою машину в полку звали любимицей. Мне с этими людьми ещё зимовать.

Руденко медленно кивает.

– Ну, пиши, – говорит он. – Раз тебе так спокойнее.

Сначала Руденко возвращается к пробоине. Кириченко убирает рваные края, через деревянный брусок выправляет кромку; Руденко проверяет, куда дошли трещины, и только после этого снимает точный картонный шаблон. Для девятого рядом ложатся свои шаблоны: лючок и полоса капота. По ним делят лист так, чтобы хватило обоим бортам.

Разметка, резка и подготовка крепления занимают три часа. Я остаюсь рядом на первые несколько минут: Кириченко ведёт ручные ножницы по черте, Гнатюк в рукавицах поддерживает отгибающийся край, не позволяя ему заломить нужную полосу. Когда край начинает уходить от разметки, Руденко останавливает ножницы, сам переставляет опору. Полоска снова ложится свободно.

– Вот теперь веди, – говорит он. – Не тяни лист за инструментом.

Я отхожу, пока они подгоняют отдельные куски. Вернувшись к концу работы, вижу у Руденко два сохранённых обрезка для девятого. Он кладёт на них свои шаблоны и впервые за день выглядит довольным.

– Хватает. Ещё и на подкладку останется.

Готовую накладку примеряют с предусмотренным перекрытием, размечают крепление по неповреждённому металлу и сверлят.

– Шаг какой? – спрашивает Кириченко.

– Тридцать пять, – говорит Руденко. – И по кромке не жадничай, отступи как положено, а то у тебя лист по заклёпкам треснет на первом же режиме.

Заклёпки ставят вдвоём: один держит поддержку изнутри, второй расклёпывает. Внутри фюзеляжа лежит Гнатюк и ругается вполголоса, потому что там тесно и потому что поддержка отдаёт в кисть.

Плешаков всё это время стоит в стороне и не лезет.

Я замечаю это и оцениваю.

– Не тянет? – спрашиваю.

– Чего?

– Руки не тянет за киянку.

– Тянет, – честно говорит Плешаков. – Только я по обшивке работать умею хуже Кириченко. У меня выйдет – самолёт полетит, но Руденко потом всю зиму будет мне это вспоминать.

– Мудро.

– Не мудро, товарищ старший лейтенант. Просто я один раз попробовал.

К вечеру на правом борту тринадцатого появляется заплата.

Она не красивая. Дюраль на ней светлее, чем вокруг, потому что старую краску облетело, а новой нет; заклёпки идут ровным двойным рядом, слегка блестят, и весь этот прямоугольник на серо-зелёном боку виден издалека.

Литвинов подходит, смотрит.

– Как медаль, – говорит он.

– Как заплата на штанах, – говорю я.

– Ну, тоже, если подумать, честно.

Дюжев трогает заклёпки пальцем и тут же отдёргивает руку, будто его застали.

– Крепко, – говорит он.

– Крепко, – соглашается Руденко, вытирая руки. – Ты в следующий раз так не подставляйся, и обойдёмся без крепко.

Лида перехватывает меня у санчасти, когда я иду от самолёта.

Она стоит в дверях, привалившись плечом к косяку, и по её позе я понимаю, что она стоит так уже минут пять и ждёт именно меня.

– Иванов.

– Ковалёва.

– Ты когда последний раз спал?

– Вчера днём, четыре часа.

– А после возвращения?

– После возвращения – ни минуты, – признаюсь я.

Она отлипает от косяка.

– Иди спи.

– У меня ещё...

– У тебя ещё ничего. – Она говорит это тем ровным тоном, который я за последние недели научился уважать больше, чем иные приказы. – Я смотрела расписание. Вы сегодня не летите. Плешаков машину закрыл до завтра. Гордеев сказал, что раньше вечера тебя видеть не хочет.

– Гордеев так сказал?

– Гордеев сказал: «Пусть выспится, а то он уже на людей бросается из-за приказов». Это цитата.

Я хочу возразить, но тут во мне что-то подламывается.

Это происходит не постепенно. Только что я стоял и был готов спорить, и вдруг понимаю, что если сейчас же не сяду, то сяду не по своей воле. Ноги делаются ватными снизу вверх, от ступней, и колено, которое ныло весь день, вдруг перестаёт ныть и просто становится чужим.

– Ладно, – говорю я.

Лида смотрит внимательно.

– Ты сейчас не геройствуй, – говорит она. – До землянки дойдёшь?

– Дойду.

– Точно?

– Ковалёва, – говорю я. – Если ты меня сейчас возьмёшь под руку через весь аэродром, то завтра весь Кагул будет обсуждать не Берлин.

Она фыркает.

– Господи. Тебе пятьдесят, что ли, лет, что ты о репутации думаешь.

Я чуть не спотыкаюсь на ровном месте.

– Вроде того, – говорю. – Иди, у тебя перевязки.

Перед тем как лечь, я делаю одну вещь, ради которой, собственно, и остаюсь на ногах ещё десять минут.

Я иду к дежурному по части.

Дежурит Круглов, младший лейтенант из штабных, немолодой, аккуратный, с той манерой всё переспрашивать, которая бесит в разговоре и спасает в деле.

– Круглов. Я ложусь.

– Понял.

– Не понял. Садись, пиши.

Он садится и берёт карандаш.

– Меня будить: первое – тревога любого уровня. Второе – если не вернётся любой борт к расчётному. Третье – если из штаба придёт боевое распоряжение на сегодняшнюю ночь. Четвёртое – если Плешаков скажет, что по машине есть что-то, чего он не может решить сам.

– А если Плешаков скажет, что может решить сам?

– Тогда пусть решает и меня не будит.

Круглов пишет.

Глава 5

– Меня не будить, – продолжаю я, – если придут бумаги из штаба не боевые. Если приедет кто-нибудь посмотреть на нас после Берлина. Если позвонят уточнять фамилии в приказе. Если Журавлёв придёт с рапортом на паёк.

Круглов поднимает голову.

– С чем?

– Он поймёт. Запиши, это важно.

– Записал, – говорит Круглов с сомнением.

– И последнее. Всё, что по второму экипажу, – к Рябову. Он старший, пока я сплю. Не ко мне.

– А если он спросит вас?

– Он не спросит.

Круглов дочитывает список вслух, я подтверждаю, и вот теперь можно.

В землянке прохладно и пахнет землёй, сырым деревом и чужими сапогами.

Я ложусь на свою койку, не раздеваясь, только сбрасываю сапоги, – и лежу с открытыми глазами.

Сон не приходит.

Это знакомое: тело выключено, а голова ещё гонит. Я слышу шаги наверху, слышу, как кто-то проходит мимо входа, останавливается – и у меня внутри всё подбирается: сейчас откинут плащ-палатку и скажут «товарищ старший лейтенант».

Шаги уходят.

Через минуту – снова. Опять останавливаются. Опять уходят.

Я лежу и думаю о том, что двадцать одна фамилия – это, возможно, перебор и Гордеев прав. Потом думаю, что не перебор. Потом – что Бурцев завтра начнёт объяснять свой приём «смотри мимо огня» всем подряд, и надо, чтобы это записали, пока он не забыл, как это делается. Потом – что надо проверить, действительно ли повторитель работает без потерь на дальнем плече или нам просто везло. Потом – что Тимкин глаз...

Потолок в землянке сколочен из горбыля, и один сучок в третьей доске от входа похож на профиль человека с длинным носом.

Я смотрю на этот сучок.

Шаги наверху ещё раз проходят мимо.

И всё.

Просыпаюсь я оттого, что рядом чем-то пахнет.

Это не тревога, не голос и не толчок в плечо. Это запах, и мозг, у которого за много лет выработана вся система приоритетов, честно сообщает: угрозы нет, но происходит что-то важное.

Я открываю глаза и первые секунды не понимаю, где я.

Потолок незнакомый. Совершенно незнакомый, хотя я на него смотрел перед тем, как заснуть. Сучок с длинным носом на месте, но он висит не там, где должен, и вообще всё лежит под другим углом.

Потом я соображаю, что просто повернулся во сне, и это открытие – что я повернулся во сне, – почему-то меня оглушает. Я не поворачиваюсь во сне. Я сплю, как лёг, и просыпаюсь, как лёг.

– Живой, – говорит Лида.

Она сидит на ящике у стены. На соседнем ящике, придвинутом к койке, стоит котелок, накрытый крышкой, и рядом лежит ложка.

– Сколько? – спрашиваю я.

Голос выходит незнакомый, хриплый.

– Четыре с четвертью.

– Чего четыре с четвертью?

– Часа, Иванов. Часа.

Я сажусь.

Сажусь – и понимаю, что мир поплыл: не кружится, а именно поплыл, как бывает, когда встаёшь слишком быстро после долгого сна.

– Тихо, тихо, – говорит Лида. – Посиди.

Я сижу.

Постепенно землянка возвращается на место. Через вход падает косой свет – последний вечерний, бледный, в нём висит пыль.

– Тревога была?

– Не было.

– Борта?

– Все на месте.

– Из штаба...

– Иванов. – Она наклоняется и снимает крышку с котелка. – Ничего не было. Ешь.

Из котелка идёт пар.

Каша – та же самая перловка с тушёнкой, которую сегодня раздавали у котла, но горячая, и по тому, насколько она горячая, я понимаю, что Лида не просто её принесла, а где-то грела.

– Ты со смены?

– Со смены.

– Давно?

– Полчаса.

Я беру ложку.

Ложка тёплая. Это мелочь совершенно дурацкая, но я держу её в пальцах и отмечаю: тёплая. Значит, стояла в котелке или рядом. Значит, кто-то об этом подумал.

Первая ложка проходит, и происходит странное: я вдруг понимаю, что хочу есть.

Не «надо поесть». Не «организму требуется». А хочу – так, как хотят в двадцать лет, когда желудок делается главным органом и сам решает за тебя.

Я ем.

Лида не говорит ни слова.

Она сидит на ящике, положив руки на колени, и смотрит в сторону входа. У неё усталое лицо – не то усталое, которое от бессонницы, а то, которое от количества людей. Я это лицо знаю: так выглядит человек, через которого за сутки прошло сорок чужих болей, и он честно на каждую отреагировал.

– Не спрашиваешь, – говорю я с полным ртом.

– О чём?

– О Берлине.

Лида пожимает плечом.

– А что о нём спрашивать. Попали – я слышала. Все вернулись – я видела. Остальное мне зачем?

– Все спрашивают.

– Я не все.

Я ем дальше.

За входом кто-то проходит, разговаривая; голоса удаляются. Слышно, как далеко работает мотор – прогоняют, наверное, на девятом. Пыль в косом луче медленно оседает и снова поднимается, когда мимо входа проходят.

– Ковалёва.

– М?

– Спасибо.

– Не за что.

– За кашу.

– Иванов, – говорит она, – ты когда последний раз ел сидя?

Я держу ложку над котелком, перебираю последние часы.

– Вчера перед вылетом. С вами, со всеми. Сегодня у котла так и не сел – слушал, потом к Рябову пошёл.

– Вот. – Она встаёт, поправляет сумку на плече. – Поэтому.

И вот здесь я делаю то, что делаю всегда, и в первую секунду даже не замечаю, что делаю.

Там остаётся ещё на треть котелка. Я протягиваю его ей.

– Доешь. Ты со смены.

Лида смотрит на котелок.

Потом на меня.

И у неё делается такое лицо, что я моментально понимаю: сказал глупость.

– Иванов.

– Что?

– Поставь на место.

– Ты...

– Я поела. Час назад, у котла, сидя, из своей миски, при трёх свидетелях. – Она садится обратно на ящик, и садится так, что становится ясно: пока я не доем, она не уйдёт. – А это твоя порция. Мыкола отложил, потому что ты не пришёл. И греть я её ходила не для того, чтобы ты мне её вернул из вежливости.

– Я не из вежливости.

– Из вежливости. У тебя это на лбу написано: «сейчас отдам, буду хороший».

Я сижу с котелком в руках и ничего не могу возразить, потому что она права.

Это и правда рефлекс. Старый, как я сам. В той жизни я отдавал последнее жене, дочери, штурману, дежурному технику – кому угодно, – и мне это казалось естественным и правильным, и только один раз, много лет назад, Вера сказала мне почти теми же словами: «Паша, ты этим не заботишься. Ты этим отказываешься быть человеком, о котором заботятся».

Я тогда не понял.

Я и сейчас не то чтобы понял. Но я вижу перед собой человека, который отстоял смену, потом пошёл греть чужую кашу, потом сидел тут неизвестно сколько и ждал, – и который сейчас требует от меня одного: съесть.

– Ладно, – говорю я.

– Ладно?

– Ладно.

И доедаю.

Лида молчит. Потом снимает руку с ремня сумки – она держалась за него всё это время, пальцами, крепко, – и разжимает пальцы, и трясёт кистью.

– Затекла?

– Ремень узкий, – говорит она. – Всё собираюсь подложить что-нибудь.

– Так подложи.

– Всё собираюсь.

Я ставлю пустой котелок на ящик.

Несколько секунд мы просто сидим – она на ящике, я на койке, – и никто ничего не говорит, и это оказывается совершенно не неловко.

За входом кто-то смеётся. Мотор на девятом выходит на режим, потом сбрасывает.

– Хороший день, – говорю я.

– Да, – соглашается Лида. – Хороший.

Лида забирает пустой котелок, придерживает у двери край плащ-палатки и выходит. Я ещё слышу, как она здоровается с проходящим санитаром.

Белова приходит около девяти вечера, и по ней сразу видно, что она пришла с чем-то, что ей самой не нравится.

Метеоролог Белова – женщина лет тридцати, узкая, в форме, которая ей велика, с обветренными руками и привычкой говорить, глядя не в лицо, а чуть вбок. В первую неделю я принял это за робость. Потом понял, что она просто думает, пока говорит, и лицо собеседника ей мешает.

– Товарищ старший лейтенант.

– Мария Фёдоровна.

– У меня прояснение.

Я жду.

– Ночью придёт холодный, – говорит она. – Слой разойдётся. С утра и до середины дня будет открыто.

– Насколько открыто?

– Совсем. – Она смотрит мимо меня, на стену. – Видимость больше десяти. Облачность высокая, редкая. Ветер слабый.

– Сколько это продержится?

– От рассвета часов до четырнадцати. Может, до пятнадцати. Потом с запада натянет.

Я думаю.

Восемь-девять часов открытого неба.

За последнюю неделю у нас было два дня, когда база просто лежала под низким слоем, и ничего не прилетало, потому что смотреть было не на что. Мы к этому привыкли настолько, что перестали замечать: наша безопасность держалась не на маскировке, а на погоде.

– Мария Фёдоровна, – говорю я. – Скажите мне про разведчика.

Она поднимает глаза – впервые за разговор.

– Не скажу.

– Почему?

– Потому что я не знаю, когда он прилетит и прилетит ли. – Она произносит это очень чётко, и я понимаю, что этот вопрос ей задавали раньше и, видимо, не один раз. – Я могу сказать, когда будет видно. Не могу сказать, когда прилетят смотреть. Это разные вещи, товарищ старший лейтенант.

– Совершенно согласен.

Она смотрит на меня с подозрением.

– Согласны?

– Абсолютно. Если бы вы мне сейчас назвали час, я бы вам не поверил и, что хуже, начал бы под этот час всё подгонять.

Белова чуть расслабляется.

– Вот и Гордееву я то же самое.

– И что Гордеев?

– Гордеев сказал: «Ну хоть примерно». – Она усмехается одним углом рта. – Я сказала: примерно – в светлое время.

Я смеюсь.

– Мария Фёдоровна, а вы мне вот что скажите. Когда именно слой пойдёт вверх? Утром сразу или постепенно?

– Постепенно. К рассвету будет ещё муть, часам к восьми поднимется, к девяти станет чисто.

– То есть у нас есть ночь и кусок утра.

– Есть.

Я иду к выходу, потом возвращаюсь.

– Ещё вопрос. Если я вас попрошу переехать – вы сможете продолжать наблюдения?

Белова замирает.

– Переехать куда?

– Не вас лично. Вообще. Мы сегодня будем растаскивать быт по укрытиям, чтоб с воздуха читалось меньше. Ваша площадка стоит на открытом.

– Моя площадка стоит на открытом, потому что ей надо стоять на открытом, – говорит Белова, и в голосе у неё появляется металл. – Я не могу мерить ветер из-под сосны.

– Я и не прошу из-под сосны. Я спрашиваю: что вам нужно, чтобы мерить там, где менее заметно?

Она думает.

– Приборы могут стоять где угодно, если есть обзор и если их не закрывает. Но будка... будку я не перенесу. Она тяжёлая, и журналы там.

– Сколько человек нужно?

– Четверо. И телега.

– Будет четверо и телега. Куда ставить?

Белова разворачивает свою карту – маленькую, засаленную по краям, всю в карандашных пометках, которые понятны только ей.

– Вот. – Она тычет пальцем. – Тут пригорок, ветер не экранирован, а сзади кустарник. И до командного пункта ближе, чем сейчас, я меньше бегать буду.

– Так почему вы раньше туда не встали?

– Потому что раньше никто не спрашивал, – говорит Белова. – Мне показали место и сказали: вот тут.

Я запоминаю это.

Не про будку – про то, что человеку два месяца никто не задавал вопроса, удобно ли ему работать.

– Четверых дам сейчас, – говорю я. – Под фонарями успеете?

– Успеем, если не рассусоливать.

– Не будем.

С Гордеевым мы говорим двадцать минут, и он соглашается через семь.

Остальные тринадцать уходят на детали, и детали эти оказываются важнее принципа.

– Столовую не тронь, – говорит Гордеев. – Я тебе кухню дробить не дам. У нас один котёл и один повар.

– Я не дроблю кухню. Я развожу места, где едят.

– Это одно и то же.

– Нет. – Я беру карандаш. – Смотри. Кухня остаётся, где стоит, Мыкола варит в одном котле. Меняется другое: люди не сходятся все сразу в одно место в одно время. Три точки раздачи, разнесённые по времени.

– Каша остынет.

– Каша остынет, если её нести в открытых котлах за километр. Мы её понесём в закрытых и на двести метров.

– У нас нет закрытых.

– У нас есть три термоса от санчасти, – говорю я, – которые Лида отдаст, потому что они у неё стоят пустые, и есть бачки с крышками, которые можно обмотать. Я уже спрашивал.

Гордеев смотрит на меня.

– Ты уже спрашивал.

– Спрашивал.

– До того, как пришёл ко мне.

– Я спрашивал, есть ли бачки. Разрешения я не спрашивал.

Он хмыкает и смотрит на схему.

– Ладно. Дальше что?

– Дальше койки.

– Койки-то зачем? Спят ночью, ночью не видно.

– Спят не только ночью, – говорю я. – И дело не в том, что видно человека. Дело в том, что видно место. Двадцать коек в одном ряду – это объект. Разведчик его снимет, и завтра нам сюда положат.

– А по четыре в пяти местах – это что?

– Это пять неинтересных пятен.

Гордеев барабанит пальцами по столу.

– Иванов, ты понимаешь, что люди устали? Ты их сейчас заставишь таскать койки вместо отдыха.

И вот тут я говорю то, ради чего вообще затеял разговор.

– Не заставлю. Мы перенесём то, что они сегодня и так делают.

– Не понял.

– Сегодня вечером у нас будет что? Люди сядут кучей и будут до ночи обсуждать Берлин. Это я гарантирую, это уже началось. Так вот: пусть обсуждают в новом месте. Мы не отнимаем у них вечер, мы его переносим вместе с лавками.