Читать книгу "Командир бомбардировщика – 9"

– Машина пусть уходит.

– Машина под ними, товарищ старший лейтенант, – говорит Зорин. – Они у неё под крылом сидят, у них там ветром не задувает. Если она уйдёт ночью, они останутся на голом льду.

– Сядь, – говорю я.

– Я не устал.

– Сядь.

Он садится на ящик. Я разворачиваю его лицом к свету и смотрю на щеку.

Полоса идёт от скулы к уху, белая, с восковым отливом, шириной в два пальца. Маска у него на этом месте прилегает неплотно, и он это знал ещё утром, и ничего не сделал, потому что утром было не до того.

– Сколько раз ты её тёр в воздухе?

– Не считал.

– Значит, много. – Я зову дневального. – Горячего чаю и кусок сала. Не спорь, тебе ещё один вылет.

Пока он ест, я делаю арифметику, которую он за меня не сделает.

Зорин на ногах с полуночи. Один разведывательный вылет ночью, один поисковый – четыре с половиной часа. Впереди второй, не больше трёх часов, включая обратную дорогу. Итого к вечеру у человека будет восемнадцать часов на ногах и больше одиннадцати часов в воздухе, если считать ночную разведку.

Я знаю, чем это кончается, и знаю очень точно. Кончается это не тем, что человек падает. Кончается тем, что на пятом часу он перестаёт видеть мелочи. Он по-прежнему хорошо ведёт машину, хорошо считает курс, нормально разговаривает – и просто не замечает тонкой чёрной нитки на белом, потому что глаз её уже не выделяет.

А сегодня вся работа состоит ровно из тонких чёрных ниток на белом.

– Виктор, – говорю я. – Скажи честно: ты второй вылет тянешь?

Он перестаёт жевать.

– Вы меня снимаете?

– Я тебя спрашиваю.

Он думает. Это, кстати, само по себе хороший признак: полгода назад он бы ответил мгновенно.

– Первые три часа тяну, – говорит он. – Четвёртый – не поручусь.

– Вот и хорошо, что не поручишься. – Я беру карандаш. – Тогда так. Взлёт в пятнадцать десять. Работа над точкой – до семнадцати тридцати. После семнадцати тридцати ты идёшь домой, что бы там внизу ни происходило. Это не рекомендация, это предельное время ухода от точки. Посадку считай отдельно, с дорогой.

– А если они в семнадцать тридцать будут ещё у машины?

– Тогда они будут у машины без тебя, а Пантелеев доведёт их по своему следу, – говорю я. – У него след, у него пешня и у него одиннадцать человек за зиму. Он в тебе нуждается не для того, чтобы ты держал его за руку.

Зорин молчит.

– И ещё, – говорю я. – До вылета тебе больше двух часов: саням сейчас всё равно идти и идти. Щёку покажешь дежурному фельдшеру, маску подгоните заново. После еды ложишься в тёмном помещении; перед подъёмом проверим состояние всего экипажа. Глаза закрыты, на свет не смотришь. Это тебе не отдых, это чтобы глаз отпустило.

– Откуда вы это взяли?

– Из опыта, – говорю я. И не добавляю, из чьего.

Заправка – сорок минут. Я использую это время на две вещи.

Первая – Лида.

Я говорю с ней по телефону, и она перебивает меня на третьей фразе.

– Иванов, стоп. Сколько времени они на льду?

– Восемь часов.

– Раненый?

– Штурман. Что с ним – не знаем, наружу не выводят.

– Правильно делают. – Слышно, как она что-то пишет. – Записывайте и передавайте дословно вашему старшине, а он пусть повторит. Первое: снегом не растирать. Никого. Второе: спирта не давать, ни капли, даже если будут просить, даже если замёрзли. Третье: горячее сладкое питьё, если человек в сознании и глотает. Четвёртое: раненого не сажать, везти лёжа, подложить под спину и бока что есть, чтобы не мотало. Пятое: укрыть от ветра сверху и снизу, снизу важнее – лёд тянет тепло сильнее воздуха.

– Записал.

– И шестое, – говорит Лида. – Если у штурмана перелом, они захотят его выпрямить, чтобы удобнее лежал. Пусть не выпрямляют. Везут как лежит, закрепив.

– Передам.

– Иванов.

– Да?

Глава 3

– Я вам комплект уже отправила с полуторкой. Грелки, два одеяла, брезент и термос. Термос один, других нет, скажите, чтоб не разбили.

– Скажу.

– И ещё, – говорит она, и тон у неё меняется. – Вы там сами как?

– Я на земле.

– Я знаю, что вы на земле. Я спрашиваю, как вы.

– Отвратительно, – говорю я. – Спасибо, что спросили.

– Вот и хорошо, – говорит Лида. – Значит, всё нормально. Я жду раненого, у меня готово.

Вторая вещь – телефон с ледовым постом, и вот тут я получаю по носу.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит начальник поста Гуляев, человек с очень спокойным и очень усталым голосом. – Полуторку на лёд за грядой я не пущу.

– Мне нужно вывезти раненого.

– Вывезете санями до меня. А полуторка стоит здесь, на твёрдом.

– Гуляев, там человек.

– Там четверо, – говорит он. – И если я пущу гружёную машину по вчерашней дороге, там будет восемь, и половина в воде. Я эту дорогу вчера закрыл. Не сегодня – вчера. У меня подвижка прошла в ночь на позавчера, и с тех пор по ней ходят только сани и только порожняком.

Я стою с трубкой и очень хорошо понимаю, что сейчас у меня есть выбор: давить или соглашаться.

Давить я умею. Я даже знаю, как: сослаться на полк, на приказ, на человеческие жизни, на то, что он не понимает обстановки.

И я знаю, чем это кончится. Кончится это тем, что Гуляев уступит, потому что старший по званию давит, а потом полуторка встанет на слабом месте, и нам придётся вытаскивать её, и вытаскивать будут те же люди, которые сейчас должны тащить раненого.

– Гуляев, – говорю я. – Принято. Полуторка стоит у вас. Где именно ей стоять, чтобы сани пришли к ней кратчайшим путём?

Пауза. Он явно готовился к другому разговору.

– У моего поста, – говорит он. – Он в стороне от третьего, до самолёта отсюда около четырёх километров. По твёрдой ветке дорога подходит; дальше запрещено. Я ей место покажу. И вот что, товарищ старший лейтенант: пусть ваши на санях идут не кучей. Растянуться на десять – пятнадцать шагов. И верёвки не в руках, а на поясе.

– Передам дословно.

– И ещё. – Он мнётся. – Если у вас там самолёт... вы имейте в виду, мы за железо не пойдём. Я людей за железо на этот лёд не пущу.

– Никто вас за железо не просит.

– Обычно просят, – говорит Гуляев.

Зорин уходит во второй раз в пятнадцать десять.

В пятнадцать пятнадцать звонит Кострицын.

– Иванов. Нашли?

– Нашли. Идут сани.

– Хорошо. Теперь про ночь. – Он не тратит времени на поздравления, и я ему за это благодарен. – Сокращённый состав – сколько машин?

– Четыре вместо шести.

– Ведущий?

И вот здесь я сажусь и произвожу то арифметическое действие, за которое завтра буду отвечать.

Зорин сядет около шести. Он проведёт в воздухе больше одиннадцати часов за сутки, из них два вылета подряд, он с ночи не спал и у него обморожена щека. Формально я могу поставить его ведущим на ночь: он не откажется, он даже обрадуется.

И он приведёт группу к цели, потому что он умеет. А вот на обратном пути, на пятом часу, когда надо будет замечать не цель, а мелочи, он их не заметит.

– Ведущий – Барсуков, – говорю я.

– Барсуков цель не видел.

– Барсуков увидит снимки Сомова и пойдёт по ним. Зорин видел цель своими глазами, но Зорин сегодня в воздухе с восьми утра.

– Это ваше решение?

– Моё.

– Тогда пишите, – говорит Кострицын. – И чтоб в журнале стояло: «состав изменён по решению исполняющего обязанности командира эскадрильи в связи с проведением поисковой операции». Не «в связи с усталостью экипажа». Усталость – это не документ.

– Напишу.

Барсукова я нахожу у столовой.

Это отдельная неприятная минута, и я её не откладываю.

– Барсуков. Сегодня ночью ведёшь ты.

Он ставит кружку.

– А Зорин?

– Зорин на поиске. Вернётся к шести и больше никуда не пойдёт.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит Барсуков осторожно, – а цель-то...

– Пойдём, покажу.

Мы идём к Сомову, и там, в тесной комнатушке, пахнущей проявителем, разглядываем ещё мокрые отпечатки: полоса, два снежных обвалования, тёмное между ними, и дым, действительно низкий, стелющийся.

– Вот это – что? – говорит Барсуков, тыкая пальцем.

– Сомов говорит, тягач.

– А это?

– Не знаем.

Барсуков смотрит долго.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит он наконец. – Скажу прямо. Я бы хотел, чтоб вёл Зорин. Он там был.

– Я тоже хотел бы.

Барсуков придвигает к себе снимок, оставляя у края место для маршрутной карты.

– И четыре машины вместо шести. Две не доберут серию по этим стоянкам. Из-за поиска.

– Из-за поиска, – говорю я. – И это ровно то, что сегодня стоит наша ночь: две машины и ведущий, который видел цель. Я тебе это говорю прямо, чтобы ты не узнал от других и не решил, что тебя подставили.

Барсуков молчит, потом кивает.

– Понял. Мне восемь кадров и Сомова на полчаса.

– Бери на час.

Он уходит с отпечатками, а я стою в проявительной и слушаю, как в кювете капает.

Мне тридцать лет опыта говорят, что я сделал правильно.

А в груди при этом сидит чёткое, простое, детское: сегодня ночью из-за меня по той полосе отработают вчетвером, и часть того, что там стоит, останется стоять.

Сани доходят в пятнадцать пятьдесят.

Я узнаю об этом не сразу – сначала приходит доклад Зорина, что видит сани в двух километрах от точки, потом двадцать минут тишины, потом снова Зорин:

– Подошли. Люди у машины.

Дальше – сорок минут, в которые я не участвую вообще.

Я сижу в блиндаже, курю чужие папиросы, хотя вообще-то не курю, и слушаю, как Тимка принимает обрывки.

Обрывки такие:

«Сани у машины».

«Людей вижу четверых».

«Грузят».

И между ними – по восемь, по двенадцать минут тишины, в которые я успеваю прожить довольно много лишнего.

Телефон на посту три молчит: Федя там не появится, он на льду. Гуляев звонит один раз и говорит, что видит их в бинокль как точку, и что точка стоит. Потом кладёт трубку, потому что говорить ему нечего, а линия одна.

Литвинов в это время занимается тем, чем занимаются умные люди, когда нечего делать: чертит обратную дорогу. Считает, сколько идти саням от точки до Гуляева по обходу, за какое время, и в каком месте их застанет темнота.

– Восемнадцать двадцать, – говорит он наконец. – Если выйдут в шестнадцать тридцать и не встанут.

– А если встанут?

– Тогда неважно, во сколько, – говорит он. – Тогда важно, с кем.

Я дважды поднимаю руку к микрофону и дважды опускаю.

Я хочу спросить у Зорина, что там. Это желание совершенно нормальное, человеческое и абсолютно вредное: он сейчас ходит кругами на трёхстах метрах над людьми, смотрит вниз и считает свою трещину, а я влезу к нему в наушники с вопросом, на который он и так ответит, как только будет что отвечать.

В шестнадцать двадцать две Тимка принимает его доклад про растущую трещину.

И вот тут я наконец делаю за весь этот день что-то своё.

– Тимка. Передавай: «Работу над санями продлеваю до семнадцати пятидесяти при достаточном остатке. После – прямо домой. Подтвердить горючее. Приказ мой».

Тимка поднимает голову.

– А топливо?

– По утреннему расчёту хватает на семнадцать пятьдесят плюс дорога, – говорю я. – Но нужен его фактический остаток. И весь полёт должен уложиться в те три часа, на которые договорились.

Тимка смотрит на последнюю строку расхода.

– Обратную дорогу он ещё не пересчитал.

– Потому и запросили остаток. Без его подтверждения прежний срок остаётся. Я хочу, чтобы он вёл сани по согласованному времени, – говорю я. – Самовольно оставаться ему нельзя, Тимка. Если расход или состояние экипажа не позволяют продлить – уйдёт по прежнему сроку. Прикрыть нехватку сил моей подписью не получится.

Тимка отстукивает.

Ответ приходит короткий: «До семнадцати пятидесяти обеспечен. На посадке остаток двенадцать минут. Принял. Веду». Литвинов проверяет его цифры; я оставляю разрешение в силе.

Восстанавливаю я всё это потом, вечером, из Фединого доклада и из того, что рассказывает Пантелеев, и ещё позже – из того, что говорит сам Сухих.

Сани подошли не вплотную. Пантелеев остановил их за сто шагов, прошёл вперёд один с пешнёй, промерил, вернулся, провёл лошадей по своему следу и поставил их так, чтобы уходить, не разворачиваясь.

Троих – Сухих, стрелка Ерёменко и стрелка Батюка – нашли под левым крылом, в яме, вырытой в снегу и накрытой чехлами. Они были в сознании, но Батюк уже не очень.

Гриневич лежал в фюзеляже. У него была сломана нога и, как потом окажется, три ребра, и он больше одиннадцати часов пролежал на дюрале, который всё это время честно тянул из него тепло.

Пантелеев залез внутрь первым.

– Товарищ, вылезаем, – сказал он.

И Гриневич сказал ему:

– Портфель.

Бортовой портфель у него был под боком: карты, бортжурнал и кассета с плёнкой, за которой они, собственно, и ходили.

– Портфель потом.

– Портфель сейчас, – сказал Гриневич. – И аппарат. Аппарат в носу, он тяжёлый, вдвоём вынесете.

По Фединому рассказу, Пантелеев на это ничего не ответил. Вдвоём с Ерёменко они подложили под Гриневича брезент, закрепили повреждённую ногу в том положении, в каком она лежала, и позвали Федю к люку. Выносили втроём: один поддерживал плечи и грудь, другой таз, третий не давал ноге повиснуть над порогом. Штурман стонал, вцепившись в портфель. Когда его уложили на утеплённые сани и подоткнули по бокам свёрнутые чехлы, старшина сказал ему, глядя сверху:

– Слушай меня. Я сейчас прошёл сюда по одной ниточке. Она вот такая. – Он показал ладонью. – По ней я могу пройти ещё раз. Может быть. А может, не пройду, и тогда вместо тебя повезут меня. Портфель у тебя в руках, я его отнимать не буду. Аппарата не будет.

И Гриневич, по словам Феди, сказал:

– Понял.

А потом, уже когда его укладывали и укрывали, попробовал приподняться и спросил:

– А кассета?

– Кассета у тебя в портфеле, – сказал Пантелеев. – Ты её держишь.

Сухих в это время стоял у крыла.

Ему двадцать три года, и это его машина, и он посадил её ночью на лёд сохранив всех четверых живыми, и он в тот момент – я это очень хорошо понимаю – думал не про кассету и не про приборы. Он думал про то, что вот она стоит, целая, на брюхе, с погнутыми винтами, и что летом её можно было бы...

– Товарищ старшина, – сказал он. – Если снять радиостанцию и часы...

Федя говорит, что Пантелеев в этот момент посмотрел не на него, а на лёд.

– Лейтенант, – сказал он. – Вон та чёрная нитка час назад была в ладонь. Сейчас в локоть.

Зорин в это время шёл над ними на трёхстах метрах.

По его докладу – тому, который Тимка принял в шестнадцать двадцать две, – он видел, как от гряды к самолёту идёт тёмная линия, и видел, что она стала шире, чем была утром, и что вода на ней не замерзает.

Он передал вниз единственным способом, который у него был: прошёл низко вдоль трещины, покачивая крыльями, три раза.

– Зачем три? – спросил я его потом.

– Чтоб не подумали, что это привет, – сказал он.

Сани пошли обратно в шестнадцать тридцать пять.

Машина ушла в разлом в шестнадцать пятьдесят с чем-то. Точного времени никто не назвал, потому что никто не смотрел на часы.

Федя говорит, что звук был не такой, как ждёшь. Не треск и не грохот. Сначала долгий низкий стон льда, слышный ступнями раньше, чем ушами. Потом что-то вроде вздоха. Потом всё.

Они в этот момент были в восьмистах метрах и шли в цепочке, растянувшись на пятнадцать шагов, с верёвками на поясах, и никто не побежал назад смотреть, потому что бежать назад по слабому льду – это способ увеличить список.

– Обернулись? – спросил я.

– Обернулись, – сказал Федя. – Все обернулись. Кроме Пантелеева, он лошадь вёл.

Зорин видел это сверху и передал одной строчкой:

«Самолёт ушёл под лёд. Люди на санях, идут. Веду их».

Он вёл их ещё около часа, до самого продлённого мной срока.

Не потому, что они заблудились бы, – Пантелеев шёл по своему утреннему следу и не заблудился бы. А потому, что с воздуха видно то, чего не видно снизу: где на снегу под коркой лежит наледь, где старая дорога уходит к трещине, и где от гряды пошла вторая нитка, о которой внизу ещё не знают.

Каждый раз, находя такое, он пересекал их направление впереди, в стороне от упряжки, и покачивал крыльями.

– Первый знак мы не сразу разобрали, – сказал потом Федя. – Лошади головы подняли, одна стала пятиться, Пантелеев её под уздцы взял. Потом показал нам: самолёт дважды режет дорогу в одном месте. Велел стоять, сам сходил с пешнёй и нашёл воду под снегом. Зорин ещё круг сделал, уже дальше от лошадей. А мы пошли левее, по проверенному.

В семнадцать сорок пять сани дошли до поста Гуляева, где на твёрдом стояла полуторка.

Гриневича переложили с саней в кузов, на брезент, не выпрямляя ногу и не отнимая портфеля. Батюку влили горячего из того самого единственного термоса. Сухих сначала отказался лезть в кузов и хотел идти пешком, и Гуляев ему на это сказал что-то короткое, чего Федя не расслышал, после чего Сухих полез.

О звонке Лиды я вспомню уже после посадки Зорина. В восемнадцать двадцать она приняла их в береговом пункте, а в восемнадцать сорок позвонила мне и сказала ровно четыре вещи: Гриневич жив, нога закрытый перелом, три ребра, переохлаждение, будет жить; Батюк – обморожение пальцев обеих рук, вероятно, обойдётся; Ерёменко и Сухих – общее переохлаждение и ничего страшного; термос цел.

– Спасибо, – сказал я.

– Не мне, – сказала она. – Иванов, вы там ещё стоите?

– Сижу.

– Идите поешьте.

– Зорин уже сел. Пишет доклад.

– Тогда заберите его от бумаги и поешьте оба. Бумага до утра потерпит.

Но до этого звонка я ещё стою у полосы. Зорин садится в восемнадцать ноль девять, когда уже темно и полосу выкладывают фонарями.

Он катится по снегу, разворачивается у последнего фонаря и глушит моторы, и в наступившей тишине слышно, как тикает остывающий металл.

Я стою у крыла.

Он вылезает – медленно, сначала выкидывает планшет, потом спускается сам, – и стоит, держась за стремянку, и я вижу, что у него подрагивают руки.

– Остаток? – спрашиваю я.

– Минут на двенадцать, – говорит он.

– Двенадцать?

– Ну, пятнадцать.

– Виктор.

– Двенадцать, – говорит он. – Я знаю. Я перед последним заходом посчитал и решил.

Мы идём к блиндажу. Снег скрипит. Он молчит полдороги, а потом говорит:

– Товарищ старший лейтенант, я доложу сейчас, ладно? Не хочу до утра.

– Докладывай.

– Спасены четверо, – говорит Зорин. – Лейтенант Сухих, младший лейтенант Гриневич, сержант Ерёменко, красноармеец Батюк. Гриневич ранен, перелом, вывезен лёжа. Батюк обморожен. Всех четверых перегрузили у Гуляева. Полуторку я видел на обратной дороге; до медпункта ей оставалось немного. Дальше не знаю.

Он останавливается посреди дороги.

– Самолёт утрачен, – говорит он. – Ушёл под лёд примерно в шестнадцать пятьдесят, точное время не зафиксировано.

– Дальше.

Он смотрит мне в лицо.

– Дальше – моё, – говорит он. – В шестнадцать двадцать я видел сверху, что трещина растёт, и понял, что до темноты снять с машины ничего не успеют, а если пытаться, то сани простоят на месте ещё час. Я передал знак на отход. Я знал, что после этого машину мы потеряем. Я это решил, и никто мне этого не приказывал.

Он переводит дыхание.

– Товарищ старший лейтенант, я специально говорю «решил», а не «так получилось». Потому что получилось бы и иначе. Можно было дать им полчаса. Может, и успели бы.

Я стою в темноте и смотрю на него.

Мне сейчас очень хочется сказать ему то, что говорят в таких случаях: молодец, всё правильно, никаких сомнений. Это было бы честно по содержанию и неправильно по существу, потому что завтра на разборе ему это скажут или не скажут другие люди, и моё сегодняшнее «молодец» не будет стоить ничего.

– Записывай это так же, как сказал, – говорю я. – Слово в слово. С «решил».

– А не хуже будет? – спрашивает он. – Если написать «получилось», спросят мягче.

– Спросят мягче, – соглашаюсь я. – А ты потом всю жизнь будешь думать, что тебе это сошло. Пиши «решил».

– Есть.

– И ещё. Ты сейчас пойдёшь есть и спать. Разбор завтра в одиннадцать, и на нём будешь ты и будет Гуляев.

– Гуляев?

– Начальник ледового поста. Тот, который не пустил полуторку.

– Он-то зачем?

– Затем, что ты видел трещину сверху, а у него есть замеры пути и доклад Пантелеева, – говорю я. – А завтра в этой комнате будет пять человек, которые начнут объяснять, как надо было. Вот пусть они послушают тех, кто там был.

Позже, уже ночью, когда уходит группа Барсукова – четыре машины вместо шести, и звук их уходит на запад, и я стою и слушаю, пока не перестаёт быть слышно, – я возвращаюсь в блиндаж.

На столе лежит карта.

Литвинов перед уходом поставил на ней отметку: маленький крестик севернее трассы, у гряды, и рядом подписал время и слово «утрачен».

Я сижу над ней один.

По журналу у меня за сегодня: четыре человека спасены, один самолёт потерян, боевой состав на ночь сокращён на треть, израсходовано горючего на два поисковых вылета, изменение дежурного состава подписано мной.

Завтра в одиннадцать всё это придётся сложить в одну фразу, и я пока не знаю, какую.

В планшете у меня лежит письмо, которое я начал два дня назад и не дописал, и карточка, на которой женщина в чужом пальто стоит у крыльца и смотрит прямо.

Я достаю её, смотрю с минуту и убираю обратно.

Не сегодня.

Сегодня у меня на карте стоит крестик, а под ним, на глубине, лежит машина, за которую завтра придётся отвечать – и которая стоила ровно столько, сколько стоила, и ни копейкой больше.