Читать книгу "Командир бомбардировщика – 9"

– Вот эти четыре, – говорит Плешаков мотористам, – идут не на платформу. Идут в теплушку, к людям. Они поедут с нами, под нарами.

– Тесно будет.

– Будет тесно, – соглашается Плешаков. – Зато если платформу отцепят на какой-нибудь узловой или по ней попадут, у нас останется то, чем меряют. Станок я через год себе сделаю из чего угодно. Микрометр я себе из рельса не выточу.

Последний ящик закрывают в четвёртом часу, и закрывают его на столе.

Стол – тот самый, длинный, в бывшей столовой, где вчера ещё пили чай и где в марте Черных спрашивал про лёд. Сейчас на нём стоит одинокий ящик, вокруг лежат стружка, обрывки бумаги и гвозди, а чайник унесли.

Плешаков забивает последний гвоздь, выпрямляется и кладёт ладонь на крышку.

– Всё, – говорит он.

Помолчав, добавляет:

– Хороший был стол.

– Он остаётся, – говорю я.

– Он остаётся, – соглашается Плешаков. – А мы нет.

Эшелон идёт медленно, и это правильно: медленно – значит, идёт.

На третьи сутки, ближе к вечеру, ко мне в теплушку заглядывает Дейнека – он едет с нами до узловой – и говорит:

– Иванов. Завтра в двенадцать сорок – станция. Стоим два часа, меняем паровоз и берём воду.

– Понял.

– Вам, кажется, туда и надо.

Я смотрю на него.

– Я у вас в бумагах ничего не читал, – говорит Дейнека спокойно. – Мне начальник эшелона сказал, что вы третий день интересуетесь расписанием. Я подумал и сложил.

– И что?

– И то, что разрешённый час отсутствия вы получите, – говорит он. – Не два. Час. И с условием: вернётесь на пятнадцать минут раньше отправления.

– Почему на пятнадцать?

– Потому что если вы придёте минута в минуту и эшелон в это время дёрнут на другой путь, я вас буду ловить по всей станции, – говорит Дейнека. – А у меня нет на это времени.

Я иду к Зорину.

– На два часа остаёшься за меня, – говорю я. – Люди, ящики, вода, кипяток. Если состав переставят – следишь, чтобы никто не отстал от вагона. Особенно Костенко: он побежит за кипятком и потеряется.

– Куда вы?

– По личному делу.

Зорин смотрит на меня так, как смотрят двадцатипятилетние, которые всё уже поняли.

– Понял, – говорит он. – Идите спокойно.

Потом я полчаса выясняю у проводника, кондуктора и составителя, как выглядит обратная дорога, потому что «рядом со станцией» и «через пути, под вагонами, мимо водокачки, потом направо» – это два разных маршрута, и второй из них настоящий.

Ночью я лежу на нарах и пытаюсь спать.

Спать не получается, и я, чтобы себя занять, считаю, сколько у нас за три дня было остановок и сколько из них были предсказаны расписанием. Выходит: одиннадцать и три.

Потом я думаю про то, что завтра увижу человека, которого видел только на фотографии.

Она отвечает мне с декабря. Первое моё письмо вернулось, второе нашло её в конце ноября. С тех пор набралось несколько её писем и моих ответов, и я их знаю почти наизусть, потому что перечитываю в дороге. Я знаю, что она работает в эвакогоспитале, что у неё тяжёлое отделение, что мать умерла в сентябре и что Витя ушёл на фронт с последним набором и от него пока ничего.

Я знаю про неё сегодняшнюю довольно много.

И я по-прежнему не помню про неё ничего из того, что помнит она.

Станция встречает нас грязью, гудками и запахом угля.

Поезд стоит с двенадцати сорока до четырнадцати сорока. Мне отпущен час: с тринадцати десяти до четырнадцати десяти. Первые полчаса уходят на передачу людей Зорину и умывание; теперь я могу идти.

Умываюсь я у бочки с водой за водокачкой, вместе с кочегаром, и кочегар, глядя, как я тру ладони песком, говорит:

– На свидание, что ли?

– Вроде того.

– Тогда вот, – говорит он и даёт мне кусок мыла размером с грецкий орех. – Только верни, оно казённое.

Госпиталь – двухэтажное школьное здание в четырёх кварталах от станции, с фанерой вместо половины стёкол и с длинным навесом у входа, под которым стоят пустые носилки.

Во дворе развешаны бинты – целыми рядами, как бельё, – и между ними ходит сестра с корзиной.

– Мне бы Соколову, – говорю я. – Марию.

Сестра смотрит на меня без всякого интереса.

– На смене.

– Я знаю. Я подожду.

Глава 6

– Ждать до трёх, – говорит она и идёт дальше.

Я смотрю на часы. Сейчас тринадцать двадцать.

Вот и всё, собственно.

У меня есть два варианта. Первый: войти, найти старшую, сказать, кто я такой, сказать, что эшелон, что фронт, что час, – и её позовут. Я знаю, что позовут, потому что лётчику в апреле сорок второго не отказывают в таких вещах.

Второй: стоять и ждать.

Я стою у стены и жду.

Это, между прочим, не благородство. Это простой расчёт: если я сейчас вытащу её со смены, то первое, что она про меня узнает, – это что ради меня отрывают человека от работы. В госпитале тяжёлое отделение. В тяжёлом отделении «отойди на пять минут» означает, что пять минут кто-то другой делает твоё и своё.

Я стою у стены и разглядываю двор.

Двор как двор: поленница, колодец, бочка, куча угля. У дальней стены стоит гипсовая фигура – из тех, что до войны ставили в каждом школьном дворе, – и на ней сушатся бинты, намотанные на вытянутую руку.

Через двадцать минут выходит покурить санитар и спрашивает, кого я жду.

– Соколову.

– А, – говорит он. – Это которая с третьего поста? Родственник?

– Знакомый.

– Ну стой, – говорит он. – Она сегодня с семи.

Я стою ещё две минуты; уже собираюсь оставить записку и идти, когда дверь открывается.

Выходит она – санитар всё-таки сказал ей, кто ждёт во дворе.

Я узнаю её сразу – и одновременно не узнаю совсем, потому что старый снимок хранит девушку в светлом платье у забора, мартовский – женщину в чужом пальто у заснеженного крыльца, а сейчас по ступенькам спускается Мария в сером халате, с закатанными рукавами, с мокрым пятном на груди и с очень коротко, почти под мальчика, остриженными волосами и клеёнчатой сумкой в опущенной руке.

Она останавливается на нижней ступеньке и смотрит на меня.

– Пришёл, – говорит она.

– Пришёл.

И тут она улыбается – устало, но по-настоящему, – и говорит:

– Здравствуй, Пашка-керосин.

И вот здесь всё ломается.

Потому что она сказала это так, как говорят пароль, и она ждёт ответа – не какого-то конкретного, а просто ответа: смеха, смущения, чего угодно из того, что делал тот человек.

А я стою и не знаю, что это значит.

Секунда, две. Я вижу, как у неё меняется лицо: сначала недоумение, потом попытка объяснить это себе, потом что-то похожее на испуг.

Я мог бы сейчас засмеяться. Это было бы совсем несложно.

– Не помню, – говорю я. – Прости. Почему керосин?

Она молчит.

– Ты правда не помнишь, – говорит она наконец. Не спрашивает, а произносит вслух, как проверяют, держит ли лёд.

– Правда.

– Ты писал. Я читала. Я думала... – Она поправляет рукав. – Я думала, что я понимаю, что это значит, а оказывается, не понимала.

– Так почему керосин?

– Потому что ты приходил на танцы прямо с аэродрома, – говорит она. – Тебя за три метра было слышно. Тебе говорили – иди мойся, а ты отвечал, что это лучшие духи в районе.

Я слушаю, и это похоже на то, как слушаешь про чужого человека, о котором говорят хорошее.

– Похоже на правду, – говорю я.

– На какую правду? – тихо спрашивает она.

– На то, как поступают в двадцать лет.

Мы молчим.

– Пойдём сядем, – говорит она. – У меня двадцать минут, потом надо обратно, я сказала, что буду во дворе.

Она задерживается возле скамейки.

– И ещё, Паша. Теперь можешь звать Марусей. Если хочешь.

– Хочу.

– Только без попыток угадать, как раньше. Просто Марусей.

Скамейка стоит у стены под окнами, и от неё до двери шагов десять – как раз чтобы её могли позвать.

Она садится, ставит между нами сумку – обычную клеёнчатую сумку с чем-то тяжёлым внутри – и кладёт на неё руки.

– Ну, – говорит она. – Рассказывай.

– Сначала ты, – говорю я. – Как сегодня смена?

– Что?

– Смена, – говорю я. – Сегодняшняя. Как?

Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то неприличное.

– Тебе это зачем?

– Затем, что я про тебя знаю из писем, а письма ты пишешь вечером, когда уже всё кончилось. А я хочу знать, что было сегодня.

Она пожимает плечами.

– Плохо было, – говорит она. – С утра привезли партию, шестьдесят человек, из них двадцать носилочных. Мы их не ждали, нам сказали про сорок. Перевязочная одна, мест нет. Я до одиннадцати не садилась.

– Кто-нибудь умер?

– Двое, – говорит она. – Один сразу, ещё в коридоре. Второй в девять.

– Ты с ним была?

– Я с ним была, – говорит она и вдруг замолкает.

Я не тороплю.

– Он просил пить, – говорит она через минуту. – А ему нельзя, у него живот. И я ему смачивала губы. И он на меня всё время смотрел и говорил: сестричка, ну хоть глоток. – Она смотрит перед собой. – Я четыре месяца работаю, я уже привыкла, а сегодня почему-то нет.

– Потому что ты знала, что я приеду.

Она поворачивает голову.

– При чём тут ты?

– При том, что когда ждёшь чего-то хорошего, всё плохое становится острее, – говорю я. – Оно перестаёт быть просто работой.

Она долго смотрит на меня.

Потом берёт сумку, которая лежит между нами, и переставляет её на землю.

– Ты стал по-другому разговаривать, – говорит она.

– Знаю.

– Не знаешь, – говорит она. – Ты не можешь знать, ты не помнишь, как было раньше.

– Тут ты права.

– Раньше ты говорил быстро, – говорит Мария. – Всё время шутил. И если я начинала про грустное, ты сразу переводил, потому что не любил. А сейчас сидишь и спрашиваешь, кто умер.

– Это плохо?

Она думает.

– Это странно, – говорит она. – Я не знаю пока, плохо это или нет.

Первые десять минут проходят очень быстро.

Я успеваю рассказать про эшелон, про Плешакова и станок, про Костенко в рубахе не по росту. Она успевает засмеяться два раза, и оба раза коротко, как смеются люди, отвыкшие.

А потом я говорю то, за чем, собственно, и ехал.

– Маруся, я должен сказать одну вещь, и я хочу сказать её при тебе, а не в письме.

– Говори.

– Твоё письмо, то, первое, – говорю я. – Я его впервые прочёл осенью. Без него я бы тебя не нашёл: там был твой адрес и там были курсы. Я по этим двум строчкам тебя и искал. Спасибо.

– Пожалуйста, – говорит она настороженно.

– И второе. – Я смотрю на свои руки. – Я не могу вернуть то, что ты помнишь. Я пробовал. Я честно сидел и пробовал вспомнить, и там ничего нет. Пустое место. И, судя по всему, оно таким и останется.

– Ты это уже писал.

– Писал. Но в письме это выглядит как медицинская справка, а на самом деле это значит вот что. – Я поворачиваюсь к ней. – Ты ждала человека, который тебя помнит. А приехал человек, который тебя не помнит. Ты про прежнего меня знаешь пять лет, а я про тебя нынешнюю – из писем, с декабря. Это очень неравный обмен, Маруся. Ты отдаёшь больше.

– И?

– И я не хочу, чтобы ты за это платила, – говорю я. – Ты молодая, война длинная, тебе...

Вот тут она меня и перебивает.

– Постой, – говорит она. – Постой-ка.

Голос у неё меняется.

– Ты сейчас за меня решаешь?

– Я...

– Ты сидишь и объясняешь мне, что мне достанется слишком мало, – говорит Мария, и у неё краснеют скулы. – Ты уже посчитал, да? Ты посчитал, сколько я отдам и сколько получу, и решил, что мне невыгодно.

– Я не так сказал.

– Ты именно так сказал! – Она поворачивается ко мне всем корпусом. – Знаешь, кого так сортируют? Раненых. Вот этот выживет, этому в первую очередь, а этому не надо, он всё равно не дотянет. Я этим занимаюсь каждый день, Павел. И я тебе точно говорю: это делают за человека только тогда, когда он без сознания.

Я молчу.

– Я в сознании, – говорит она.

– Прости.

– Прощу, если дослушаешь. – Она переводит дыхание. – Я не дура и не девочка с бантиком. Я прекрасно понимаю, что тот Пашка, которого я знала, где-то остался. Я это поняла ещё зимой, с одного из твоих первых ответов.