Читать книгу "Командир бомбардировщика – 9"

Глава 4

Вопрос задают на сорок второй минуте, и задаёт его не тот, кого я ждал.

Я готовился к штабу. Штаб у нас на такие вещи реагирует громко и коротко: потеряна боевая машина, объясните. А спрашивает капитан Черных, представитель дивизии, человек с тихим голосом и серым лицом, который всё это время сидел в углу и ничего не записывал.

– Товарищи, – говорит он, – я не собираюсь никого воспитывать. Мне надо подписать акт. В акте будет сказано, что самолёт утрачен. Меня спросят: пытались ли его вывезти. Я должен ответить не «нет», а объяснить, почему нет. Так вот, объясните мне.

В классе тихо. Класс у нас – бывшая столовая, с длинными столами и с картой на фанере, и сейчас на этой фанере приколота не карта района, а схема куска озера, нарисованная от руки.

Майор Свиридов, командир полка, поворачивается ко мне.

– Иванов.

Я встаю.

– Товарищ майор, разрешите отвечать не мне первому.

– А кому?

– Зорину. Он там был. Потом начальнику ледового поста. Потом я, потому что мне отвечать за последствия, а не за минуту.

Свиридов смотрит на Черных. Черных пожимает плечами: мне всё равно, лишь бы по порядку.

– Зорин.

Я сажусь обратно на скамью. Зорин встаёт и идёт к фанере, и я отмечаю, что он идёт туда со своей папкой, а не с пустыми руками. Месяц назад он бы пошёл с пустыми.

– Разрешите, я сначала нарисую, – говорит он.

– Рисуй.

Он берёт мел и начинает не с самолёта, а с берега.

– Вот берег. Вот ледовый пост, отсюда идёт накатанная трасса. Вот сюда, – он ставит крестик за грядой, – сел экипаж Сухих. Ночная вынужденная, на брюхо; винты погнуты. Все остались живы, но штурман Гриневич получил переломы.

– Время? – спрашивает Черных.

– Обнаружил в одиннадцать двадцать одну. Доклад не поступил в четыре пятнадцать, расчётная посадка была в пять сорок пять. После шести собирали поиск; в восемь ноль пять я вылетел. С первого направления самолёт закрывала гряда.

– Дальше.

– Сразу передал привязку на наш пункт. Двое саней Пантелеева вышли с берега ещё в восемь тридцать, до обнаружения. На посту получили координаты, дальше шли с обходами. К самолёту подошли в пятнадцать пятьдесят. Фельдшер ждала на берегу; с группой были её укладка и указания.

– Почему так долго? – спрашивает Свиридов.

– Потому что не по прямой, – говорит вместо Зорина техник-лейтенант Гуляев.

Гуляев – начальник ледового поста, пожилой, с обветренным до кирпичного цвета лицом, в ватнике поверх кителя. Он гидрограф, он тут третью зиму, и он единственный в этой комнате, кому по-настоящему всё равно, кто здесь в каком звании.

– Разрешите к схеме?

– Идите.

Зорин кладёт мел на планку и отступает, освобождая место. Гуляев подходит, достаёт из-за пазухи потрёпанную тетрадь в клеёнке и раскрывает её на нужной странице.

– Вот мои замеры за то утро. Лунки бью каждые двести метров по трассе и каждые пятьсот в стороне. По трассе в тот день было сорок два сантиметра и вода поверх льда пятнадцать. В стороне, вот тут, где сел самолёт, – тридцать четыре. А вот здесь, – он ведёт пальцем линию, которая проходит между самолётом и берегом, – здесь становая щель. Она была и в феврале, и в марте, только в феврале она держала, а теперь начала работать.

– Работать?

– Дышать, – говорит Гуляев. – Расходиться и сходиться. К вечеру она разошлась ещё сильнее; это подтверждают и группа Пантелеева, и Зорин.

Черных поднимается из угла, подходит и наклоняется к схеме.

– То есть трещина оказалась между машиной и берегом.

– Именно. И трасса, по которой можно тащить что-то тяжёлое, пересекает её вот тут, в одном месте. Там у нас настил из брёвен. Настил держит сани, лошадь и полуторку порожняком. Он не держит машину в несколько тонн.

– Сколько весит самолёт?

– Пустой около шести, – говорю я с места. – Плюс остатки горючего, плюс лёд на плоскостях. И это не мешок, который можно положить как удобно. Это машина с размахом в двадцать один метр, её нельзя тащить по трассе шириной в четыре.

Черных выпрямляется.

– Хорошо. Я услышал, что тяжело. Мне этого мало. Мне надо услышать, что было конкретно в ту минуту, когда приняли решение бросить.

– Зорин, – говорю я. – Отвечай.

Гуляев закрывает тетрадь и отходит к столу. Зорин подбирает мел с планки.

– В шестнадцать двадцать я был над ними и видел всё сверху. Рисую, как видел.

Он рисует: самолёт, рядом чёрточку – сани; правее кривую линию трещины; крестик – люди.

– Раненый – штурман Гриневич, сломанная нога и рёбра. Его к этому времени уже уложили на сани и привязали. Пантелеев уже укладывал его для отхода. Второе: трещина шла вот здесь. При первом обнаружении самолёта была тонкая линия; к шестнадцати двадцати я видел, что полоса открытой воды расширяется.

– Вы это точно видели с воздуха?

– Я видел чёрную полосу, которая стала шире, – говорит Зорин. – Утверждать сантиметры я не буду. Я доложил так: полоса расширяется.

– И что вы приказали?

– Я дал знак на отход, – говорит Зорин. – Три прохода вдоль трещины с покачиванием. По радио доложил своему пункту: надо вывозить людей. Прямой связи с санями не было. Я решил не задерживать их ради имущества; как именно выходить по льду, решал Пантелеев.

– А если бы не согласился?

– Тогда бы он остался, – говорит Зорин. – Я мог повторить знак и передать на землю, что вижу. Оставаться до пустых баков мне не разрешали, да и людей этим не вывезешь. Это всё, что я мог сделать.

Черных садится.

– А теперь давайте разберём то, о чём я обязан спросить, – говорит он. – Предположим, вы решили иначе. Предположим: людей с ранеными увозят, а машину оставляют до утра и с утра пробуют тащить. Что тогда?

– Тогда, – говорит Гуляев, – я должен вам дать проходимость. Я её не дам.

– Почему?

– Потому что я её меряю, а не желаю. – Гуляев листает свою тетрадь. – Чтобы тащить шесть тонн на широком волоке, мне нужен лёд не меньше шестидесяти сантиметров по всему пути, и мне нужен путь без работающей щели. На этом участке у меня этого нет. Я не могу подписать то, чего нет.

– Допустим, вы рискнули.

– Тогда я утоплю тягач, тракториста и четверых сопровождающих, – говорит Гуляев ровно. – А самолёт всё равно утоплю, потому что он пойдёт первым.

– И всё-таки, – Черных не отступает, и я вижу, что он не вредничает, он действительно должен принести наверх непробиваемый ответ. – Мне скажут: можно было хотя бы попробовать. Оставить у машины пару человек, чтобы она не ушла без присмотра, и поискать способ.

И вот тут наступает та самая минута, ради которой я и хотел говорить последним.

– Товарищ капитан, – говорю я, вставая. – Разрешите я вам это предложение переведу на человеческий язык.

– Переводите.

– Всякое «надо было попробовать» упирается в живого человека с фамилией. – Я подхожу к фанере. – Вот машина. Вот трещина. Оставить у машины – это значит: назовите фамилию того, кто останется здесь, на льду, за грядой, вдали от действующей трассы, когда группа уйдёт с ранеными.

Я ставлю мелом пустой кружок рядом с самолётом.

– Дальше. Он остаётся на сколько? На ночь? Тогда ему нужны палатка, печка, горячее и смена. Значит, к нему пойдут ещё люди – по той же трассе, через ту же щель, ночью. Это уже не один человек в кружке, это шесть.

– Шесть, – повторяет Черных.

– Дальше. Что он делает, когда щель расходится? Он не может ни удержать машину, ни оттащить её. Он может только смотреть, как она уходит, и уходить самому. Значит, всё, ради чего он там сидел, – это чтобы кто-то потом мог сказать, что мы попробовали.

Я кладу мел.

– Товарищ капитан, я вам честно скажу вот что. Если бы мы могли поставить на карту одного человека и вытащить самолёт – я бы, наверное, стал думать. Мы не могли. Мы могли поставить шестерых и не вытащить ничего.

Молчание держится секунд пять.

– Принято, – говорит Черных и наконец что-то записывает. – Вот это я наверх и повезу. Не «было тяжело», а «удержание машины требовало оставить на льду группу, которая не могла повлиять на исход».

– И ещё одно, – говорю я.

– Слушаю.

– Есть вторая сторона, и её в акте обычно нет. Машину эту искали не просто так. Экипаж искали машиной, которую штаб выделил после моего запроса. Я подписал сокращение ночного состава: четыре вместо шести. По разведанной площадке пошёл Барсуков; Зорина после трёх вылетов я на ночь не поставил.

Свиридов поднимает голову.

– Это ты сейчас на себя берёшь?

– Это я сейчас докладываю как есть, – говорю я. – Задачу по вражеской площадке выполнили меньшим составом. Пока Зорин вёл спасателей, я готовил ему замену. Если кто-то считает, что это неправильный размен, пусть скажет сейчас, а не через месяц.

Никто не говорит.

– Сядь, – говорит Свиридов. – Черных, вам ещё что-нибудь надо?

– Мне надо, чтобы Гуляев дал справку с замерами за то число, – говорит Черных. – С подписью. Это сильнее любых объяснений.

– Дам, – говорит Гуляев. – Только я её напишу от руки и без красивых слов.

– Красивых слов мне как раз не надо.

Черных уезжает в тот же день, а два приказа приходят через четыре.

Читают их утром, на построении, и читают подряд, что, в общем, правильно: они об одном и том же, только с разных концов.

Первый – короткий. Зорин назначается командиром звена. Не исполняющим обязанности, не временно, а командиром, с записью в личное дело.

Второй длиннее, и он мне дороже.

«…разрешить командиру эскадрильи выделять поисковые средства до получения решения вышестоящего штаба при наличии признаков: пропущенный контрольный доклад в установленную минуту; отсутствие приёма двумя постами; истечение расчётного времени полёта…»

Дальше идёт то, что я туда воткнул сам и что мы ещё до этого поиска обсуждали с ледовой службой: решение о проходимости льда и наземных путей остаётся за ледовой службой. То есть я могу поднять людей и машины, но я не могу отправить трактор туда, где Гуляев не подписал.

Это и есть граница.

Без неё мне через месяц объяснили бы, что раз уж я такой самостоятельный, то пусть я и решаю, где лёд держит. И я бы решил, и однажды решил бы неправильно, потому что я лётчик, а не гидрограф.

После построения Зорин занимается молодыми, и я иду посмотреть, чем именно.

Они сидят на завалинке у землянки – шестеро, из них трое совсем новые, пришли в феврале, – и Зорин рисует прутиком по земле.

– …значит, так, – говорит он. – У Сухих был назначен контрольный доклад в четыре пятнадцать. Он его не дал.

– Потому что рация? – спрашивает молодой.

– Потому что рация, но это выяснилось потом. А в четыре пятнадцать мы этого не знали. Запросы соседним узлам начали ещё до посадочного срока, но людей для наземного поиска не предупредили.

– А чего вы ждали?

– Со сбором спасателей ждали посадки, – говорит Зорин. – В пять сорок пять самолёта не было, потом вышел запас на задержку. Только тогда стали собирать людей и подробно опрашивать свидетелей. Вылетать в темноту по одному молчанию не обязательно; людей и сведения готовить можно было раньше.

– Так ведь он мог просто...

– Мог. – Зорин поднимает прутик. – И девять раз из десяти он действительно просто. А на десятый он сидит на льду с переломанным штурманом. Любая потерянная на берегу минута остаётся ему там.

Он чертит по земле три линии.

– Поэтому теперь так. Пропущенный доклад – первый признак. Два поста не слышат – второй. Расчётное время вышло – третий. Два признака из трёх – и мы начинаем шевелиться, не дожидаясь, пока кто-нибудь наверху разрешит.

– А если он потом объявится, а мы уже подняли людей?

– Тогда мы над ним поржём, а он нам поставит чаю, – говорит Зорин. – Это дешевле, чем то, что было.

Я слушаю с угла и не вмешиваюсь.

Дело не в том, что он говорит правильные вещи. Дело в том, что он говорит их своими словами и приводит в пример собственную задержку с подготовкой поиска, а не чужой удачный случай. Такое запоминается.

К апрелю приходит третья бумага, и она не про лёд.

Про неё в полку знали неделю, но одно дело знать, а другое – сидеть в штабной комнате, где на столе разложены четыре списка, и представитель формируемого полка дальнего действия, майор Дейнека, сверяет их по строчкам.

Дейнека молодой для майора, лет тридцати, с быстрым карандашом и очень ровным почерком.

– Начнём с людей, – говорит он. – Иванов, старший лейтенант, командир эскадрильи. Так?

– Исполняющий обязанности.

– У меня написано «командир». – Он смотрит в бумагу. – И представление на капитана у вас где-то ходит с февраля.

– Ходит, – соглашаюсь я. – Судя по скорости, пешком.

– Дойдёт. – Он ставит галочку. – Литвинов, штурман. Журавлёв, радист. Костенко, стрелок. Зорин, командир звена, с ним три экипажа. Плешаков, моторная группа, с ним шесть человек. Руденко, планер.

И вот тут поднимается капитан Мельник – тот, кто принимает у нас северные морские задачи.

– По Руденко возражаю, – говорит он.

Мельник не крикун. Он невысокий, спокойный, с флотской манерой говорить чуть медленнее, чем думает.

– Обоснуйте, – говорит Дейнека.

– Обосновываю. – Мельник кладёт руку на свой список. – Я принимаю район, где половина посадок с повреждениями от зенитного огня с кораблей. Это дыры в плоскостях, это лонжероны, это заклёпка. Мотористы мне есть кого дать, а планериста уровня Руденко на весь участок один. Вы его увозите на юг, а у меня через месяц машины встанут не по моторам, а по дыркам.

Он смотрит на меня.

– Иванов, ты сам понимаешь.

Понимаю. И это, надо сказать, самый неприятный момент за все три дня, потому что он прав ровно настолько же, насколько прав я.

– Товарищ майор, – говорю я Дейнеке. – Разрешите не спорить, а предложить размен.

– Предлагайте.

– Руденко идёт с нами. Взамен я оставляю здесь второй комплект учебных материалов – весь курс ночного возвращения, который до ухода перепишем набело, – и оставляю Савченко.

Мельник поднимает брови.

– Савченко – это который связь?

– Который связь, – говорю я. – Он у нас четвёртый месяц ведёт эфирный журнал и умеет учить радистов. Я его не просто оставляю, я его оставляю со сменой: он с сегодняшнего дня самостоятельно ведёт смену и обучает новых.

– А ваш Журавлёв?

– Журавлёв передаёт ему записи. Все. С сорок первого года.

Мельник думает.

Мельник раздвигает два списка, оставляя между ними фамилию Руденко.

– Записи – это хорошо. Только крыло они мне не залатают.

– Записи плюс человек, который по ним учился и умеет объяснить, – говорю я. – Я вам не бумажку отдаю, товарищ капитан. Я вам отдаю единственного специалиста, которого мне самому будет не хватать на юге.

– А Руденко вам зачем на юге?

– Затем, что там пыль, жара и перебазирования, – говорю я. – И там мы будем латать машины в поле без всякой мастерской, и без него это будет делать некому.

– Планерную смену Руденко передаст вашему старшему мастеру, – добавляю я. – До ухода они вместе закончат две стоящие машины. Савченко заменяет потерю по связи, а не притворяется вторым Руденко.

Мельник проводит черту под условиями передачи, молчит секунд десять, потом кивает.

– Согласен, – говорит он. – Но с условием: Савченко у меня не ординарец при рации. У него смена и ученики, как сказано.

– Так и записываем, – говорит Дейнека.

Дальше идут машины.

Их сверяют по бортовым и заводским номерам, и это скучнейшая процедура в мире, если не понимать, что за каждой строчкой стоит железо, которое кто-то чинил ночами.

– Тринадцатый, – читает Дейнека. – Заводской номер... так. Состояние?

– Исправен, – говорит Плешаков. – Правый мотор после ремонта, наработка отдельно записана, журнал передаю вместе с машиной.

– Ваш журнал куда пойдёт?

– Со мной, – говорит Плешаков. – Он на машину, а не на полк. Куда машина, туда журнал.

– Правильно, – говорит Дейнека и пишет.

Имущество занимает больше времени, чем люди и машины вместе.

Тут выясняется чудесное: за полгода на северной базе у нас накопилось имущество, которого нет ни в одной ведомости, – его сделали сами. Стеллажи, сушильный шкаф для приборов, самодельная тележка под агрегаты, короба, ящики с гнёздами под инструмент.

– Это всё что? – спрашивает Дейнека.

– Это наше, – говорит Плешаков.

– «Наше» – не категория. Это числится?

– Часть числится как материалы. Часть не числится никак, потому что сделана из немецкого ящика и двух ломаных нар.

Дейнека чешет карандашом висок и откладывает этот лист в сторону, до конца.

Отдельной строкой идёт Белова.

– Метеоролог, – читает Дейнека. – Белова, вольнонаёмная. Вы уверены, что вам её дадут?

– Её уже дали, – говорю я. – Она в списке.

– Дать-то дали, – вмешивается Мельник. – Иванов, ты ей объясни, куда она едет. Она женщина городская.

– Я ей объяснил.

Белова сидит у окна и до этой минуты не произнесла ни слова. Сейчас она поднимает голову – маленькая, в очках, с той манерой говорить, будто читает вслух собственный прогноз.

– Мне объяснили, – говорит она. – Я еду.

– Вам там будет не как здесь, – говорит Мельник. – Там фронт двигается.

– Здесь он тоже двигался, – отвечает Белова. – Товарищ майор, у меня вопрос по имуществу.

– Слушаю.

– Переданные мне довоенные записи и наши зимние журналы вместе дают полтора года наблюдений по этому району. Три толстых тетради и таблица повторяемости туманов и нижней кромки по месяцам. Это я считала сама, этого нет ни в одном справочнике.

– И что?

– И то, что на юге они мне не нужны, – говорит она. – Там другой климат. А здесь нужны.

Она снимает очки и протирает их.

– Я их оставлю капитану Мельнику. С условием, что их не выбросят при первом же переезде, а передадут тому, кто будет вместо меня. И я хочу, чтобы это записали.

– Запишем, – говорит Дейнека и пишет. – А с собой?

Глава 5

– С собой у меня один ящик, – говорит Белова. – Приборы, бланки и чистые тетради. На юге я начну новые.

– Долго вам их набирать?

– Год, – говорит она спокойно. – Вот поэтому я и хочу начать в апреле, а не в августе.

Мельник хмыкает.

– Вот с этой я спорить не буду, – говорит он.

– Ладно, – говорит Дейнека, возвращаясь к своим листам. – Пишем отдельным перечнем: «имущество, изготовленное силами части». Только вы мне скажите честно: вы это увезёте или вы это тут бросите?

– Половину увезу, – говорит Плешаков. – Половину оставлю Мельнику, потому что оно к стенке прибито.

– Вот и хорошо.

Последним идёт подчинение, и Дейнека читает эту строчку вслух, медленно, чтобы все услышали.

– С момента убытия эшелона личный состав и материальная часть согласно спискам исключаются из состава авиации флота и поступают в распоряжение формируемой части дальнего действия.

Он поднимает голову.

– Товарищи, я обязан предупредить: полк ещё формируется. Номера я вам не назову, потому что его пока нет. Будет база, будет пополнение, будет всё остальное. Пока есть решение и есть направление.

– То есть мы едем в никуда, – говорит Зорин.

– Вы едете в место, которое вам назовут по дороге, – говорит Дейнека. – Это не одно и то же, хотя ощущение похожее.

Рябов приезжает принять школу и дела по подготовке. Вечером после всех бумаг я иду к нему.

Рябову я оставляю самое важное, что у меня тут есть, – не машины и не мастерскую, а школу.

Он ведёт занятие в той же бывшей столовой, где в марте разбирали лёд. Народу человек двадцать: свои, молодые из пополнения и двое штурманов от Мельника.

Я вхожу тихо и сажусь в последнем ряду.

Рябов меня видит и делает вид, что не видит. Правильно делает.

Тема – запасные площадки. На фанере висит наша карта с нашими же пометками, и Рябов идёт по ней от точки к точке: где садились, где смотрели с воздуха, где просто слышали, что есть поле.

– Вот эта, – говорит он, – семнадцатая. Смотрите на цвет. Она обведена синим.

– А что значит синим? – спрашивает молодой.

– Синим – то, куда мы садились сами. Красным – то, что мы видели с воздуха и оценили. А вот эти, без обводки, – это то, что нам рассказали.

И тут встаёт паренёк из пополнения – фамилию его я не помню, что-то на «шэ», – и говорит:

– Товарищ капитан, а вот тут, южнее, тоже есть поле. Мне местные сказали. Говорят, большое и ровное.

В комнате наступает та особая тишина, в которой сидящие ждут, что скажет старший.

Я чувствую, как у меня открывается рот.

У меня на этот вопрос есть готовый ответ, я его говорил раз двадцать, и мне сейчас физически хочется его сказать – потому что я знаю, как это делается, и потому что так быстрее.

Я закрываю рот и кладу руки на колени.

Рябов не спешит.

– Кто сказал? – спрашивает он.

– Ну... местные. Дед один.

– Дед – это хорошо, – говорит Рябов. – Дед тут живёт всю жизнь, и он много знает. Но давай разберём, что именно он тебе сообщил. Он сказал «поле»?

– Он сказал: там луг, ровный, до войны косили.

– Ровный для косы или ровный для колеса?

Паренёк молчит.

– Вот. – Рябов поворачивается к карте. – Ровный луг – это прекрасно, если ты идёшь пешком. А нам нужно знать другое: длину, уклон, грунт весной, что по краям – лес или кусты, и есть ли посреди него канава, которую дед не считает препятствием, потому что перешагивает её.

– Так что, не записывать?

– Наоборот. Записывать обязательно, – говорит Рябов. – Только записывать честно: «со слов местного жителя, луг, размеры неизвестны, не проверено». И ставить сюда вот такую пометку, без обводки. И при первом удобном случае – попросить разведчика пройти над ним и снять.

– А если срочно понадобится?

– Если срочно понадобится и ничего другого не будет – сядешь и туда, – говорит Рябов. – Но ты сядешь, зная, что садишься на непроверенное, и будешь заходить соответственно. Это совсем не то же самое, что сесть, думая, будто там аэродром.

Паренёк садится и пишет.

Я сижу в последнем ряду, и у меня, надо признаться, довольно глупое лицо.

Потому что ответ Рябова лучше моего. Мой был короче и злее. А он поговорил с человеком так, что тот теперь не боится приносить слухи и одновременно не будет их выдавать за факты.

После занятия мы остаёмся вдвоём и сверяем то, что остаётся.

– Люди, – говорю я. – Кто у тебя может вести это вместо тебя, если тебя завтра переведут?

– Гаврилов может, – говорит Рябов. – И Нечипоренко, но он сам ещё учится.

– Двое – это мало.

– Двое – это в два раза больше, чем один.

– Материалы, – говорю я. – Сколько у тебя копий курса?

– Одна.

– Плохо.

– Знаю, – говорит он. – Бумаги нет.

– Бумагу найдём. – Я лезу в планшет и вытаскиваю свою тетрадь, ту самую, с сорок первого, затёртую до бахромы по углам. – Вот. Это моя. Здесь всё вперемешку, зато с датами. Пусть двое перепишут набело: один – раздел про возвращение, второй – про площадки. И пусть сверят между собой.

Рябов берёт тетрадь и взвешивает её на ладони.

– Ты её отдаёшь?

– Я её оставляю.

– А тебе?

– А я её знаю наизусть, – говорю я. – И потом, если у меня на юге ничего не будет, кроме памяти, – значит, я плохо готовился.

Он листает.

– Слушай, – говорит он вдруг. – А ведь тут почерк меняется. Вот тут одной рукой, а с сорок второго – другой.

– Это Журавлёв писал под диктовку, – говорю я. – Когда мне было некогда, а у него кончалась смена.

– Хорошая у вас была система.

– Она у тебя теперь, – говорю я. – Не потеряй.

Анна Петровна приходит провожать в тот же вечер, и приходит она с корзиной.

Я сначала думаю, что она принесла что-то одно, но в корзине оказывается целое хозяйство: пироги, завёрнутые в холстину, кусок сала, узелок с сухарями, десяток яиц, переложенных сеном, и отдельно – две пары шерстяных носков.

– Носки-то зачем? – говорю я. – Мы на юг.

– На юг вы приедете в июне, – говорит Анна Петровна, – а ехать будете в апреле. Ты в вагоне ночью попробуй поспи.

С этим не поспоришь.

Она ставит корзину на нары. Тимка перекладывает яйца вместе с сеном в маленький ящик, Литвинов принимает свёртки, Федя укладывает их поверх дорожных вещей. Пока они освобождают корзину, Анна Петровна осматривает землянку тем взглядом, каким женщина осматривает помещение, из которого мужчины собирались сами.

– Ну конечно, – говорит она. – Кружки бросили.

– Мы их...

– Молчи. – Она собирает кружки и составляет их стопкой. – Я потом заберу.

Потом садится на край нар и говорит уже другое:

– Ты, Павел Сергеич, пиши.

– Буду.

– Все так говорят.

– Я буду, – говорю я. – Только я не мастер писать.

– А ты не мастерь, – говорит Анна Петровна. – Ты как есть пиши. Про погоду пиши, про еду. Я не про подвиги читать хочу, я хочу знать, что ты обедал.

Она поднимается.

– Ну всё. Мне ещё тесто ставить.

И вот тут надо отдать ей должное: никакого прощания она не устраивает. Она не говорит «может, больше не увидимся» и не плачет, хотя я по лицу вижу, что могла бы. Она просто берёт свою пустую корзину, кивает всем по очереди – Литвинову, Тимке, Феде – и уходит к своей кухне, потому что там у неё утром сорок человек завтрака.

К вечеру экипаж уносит дорожные вещи к каптёрке. Я остаюсь один. С Лидой получается позже и совсем иначе.

Она приходит в девятом часу, после смены, в наброшенной на плечи шинели, с тем серым лицом, какое бывает у неё в конце длинного дня.

– Присесть можно?

– Садись.

Она садится и первым делом смотрит вниз.

– Покажи сапоги.

– Лидия Андреевна.

– Покажи сапоги, Иванов. Ты едешь на десять суток в вагон, я хочу знать, в чём.

Я вытягиваю ноги. Она наклоняется, смотрит на подошву, потом двумя пальцами щупает шов на правом.

– Тут разойдётся, – говорит она. – Через неделю. Зайди к Кузьме, пусть прошьёт сегодня.

– Он уже спит.

– Он не спит, он сидит с сапожным ножом и слушает радио. Зайди.

– Есть зайти.

Она выпрямляется и некоторое время молчит.

– Ну что, – говорит она наконец. – Уезжаете.

– Уезжаем.

– Хорошо. Это, между прочим, хорошо, а не грустно. Здесь через месяц станет тихо, а вам надо работать.

– Ты остаёшься.

– Я остаюсь, – говорит Лида. – У меня тут сто двадцать коек, аптека, две операционные сестры, которых я полгода учила, и раненые, которых я не брошу на девочку из пополнения. Меня никто не переводит, и я никуда не прошусь.

Она говорит это спокойно, и в этом спокойствии нет ни намёка на обиду, и я в очередной раз думаю, как мне с ней повезло.

– Теперь про письма, – говорит она.

– Что про письма?

– Ты будешь писать бодрые. – Она смотрит прямо. – Я знаю тебя с сорок первого. Ты напишешь: доехали хорошо, устроились, все живы, погода тёплая. Я это прочту и ничего из этого не узнаю.

– А что тебе надо?

– Мне надо, чтобы ты писал и про плохое, – говорит Лида. – Не для того, чтобы я переживала. Для того, чтобы я понимала, что ты мне действительно пишешь, а не отчитываешься.

– Например?

– Например: у Костенко опять плечо, а он молчит. Или: мы потеряли человека, и мне скверно. Или: я третью неделю не сплю. Вот это пиши.

– Ты уверена?

– Я фельдшер, – говорит она. – Я всю жизнь читаю плохие новости. От тебя я их прочту спокойнее, чем буду догадываться по бодрым.

Я киваю.

– Договорились.

– И последнее, – говорит она и вдруг улыбается, чего за ней сегодня не водилось. – Кружку мою отдал?

– Какую кружку?

Лида смотрит на меня поверх отложенной шинели.

– Иванов.

– Вернул, – говорю я. – Ещё в сорок первом. А потом ты сама разрешила забрать насовсем.

– Помню, – говорит она. – Просто хотела проверить, помнишь ли ты, откуда она. В дорогу взял?

– Взял.

Самолёты передают отдельной группе перегона; на промежуточной базе мы должны встретиться с ними. Эшелоном идут люди по наземному списку и мастерская.

Погрузку мы начинаем на рассвете, и к обеду становится ясно, что вагонов ровно на треть меньше, чем нам надо.

Это, в общем, нормальное состояние мира. Ненормально было бы, если бы их хватило.

Плешаков стоит у открытой двери товарного вагона с листом фанеры, на котором он мелом расчертил таблицу.

– Так, – говорит он мотористам. – Отдельного вагона на смену не будет. Ни у кого. Поэтому делаем вот как.

Он стучит по фанере.

– Каждой смене – обозначенный комплект. Комплект – это столько-то ящиков, столько-то мест, и на каждом ящике ваш номер краской. Один человек отвечает за комплект головой. Не «все вместе», а один, с фамилией.

– А если ящик потеряется?

– Тогда я спрошу с того, чья фамилия, – говорит Плешаков. – И он мне не скажет «я думал, Ковальчук взял».

Я иду вдоль состава с перечнем и сверяю.

Перечень длинный, и в нём есть строчки, от которых у меня портится настроение ещё до начала спора.

– Василий Фомич.

– Слушаю.

– Станок.

– А что станок?

– Станок – четыреста килограммов, – говорю я. – Он займёт у нас пол-площадки. На эту половину я могу взять пятнадцать ящиков или двух человек с постелями.

Плешаков молчит.

– И потом, – продолжаю я, – на новой базе мастерская должна быть.

– «Должна быть», – повторяет Плешаков. – Иванов, ты сам-то в это веришь?

– Не очень.

– Вот и я не очень.

– И всё-таки четыреста килограммов.

Мы стоим друг напротив друга, и я вижу, что он сейчас уступит, потому что я командир и потому что он устал спорить. И именно поэтому я говорю:

– Зови Селиванова.

Селиванов приходит, вытирая руки, и смотрит на нас с подозрением.

– Селиванов, – говорю я. – Убеди меня, что станок нужен. Не «удобно», а нужен. Я слушаю.

Он молчит секунды три, потом лезет в карман и достаёт оттуда шпильку.

Обычную шпильку, сантиметров восемь, с резьбой на обоих концах.

– Вот, – говорит он. – Знаете, что это?

– Знаю.

– Это крепление выхлопного коллектора. Их там восемь штук на мотор. Они горят и рвутся. За зиму я их сделал сорок две.

– Сам?

– Сам. Вот на этом станке. – Он кивает на брезент, под которым станок. – Беру пруток, точу, нарезаю резьбу, калю. Сорок минут одна штука.

– А если станка нет?

– Если станка нет, я пишу заявку, – говорит Селиванов. – Заявка идёт в БАО, из БАО на склад, со склада, если повезёт, через две недели приходит десяток. Если не повезёт – через месяц. А машина с оборванной шпилькой не летает, потому что там выхлоп в подкапотное пространство, и это пожар.

Он вертит шпильку в пальцах.

– Товарищ старший лейтенант, я вам скажу прямо. Мне ваш станок не для красоты. Мне на нём работать каждую неделю. Четыреста килограммов – это две недели простоя одной машины. Каждый месяц.

Я смотрю на шпильку.

Вот за это я и люблю разговаривать с людьми, которые работают руками. Они не спорят категориями. Они достают из кармана деталь.

– Едет, – говорю я.

– Едет? – не верит Селиванов.

– Едет. – Я делаю пометку в перечне. – Только тогда мы с вами сейчас найдём, что не едет вместо него.

Обратно со станции увозят уже приготовленные к погрузке тяжёлую тележку под агрегаты, запасной дубовый верстак и два короба бруса. Металлические принадлежности снимают и укладывают в свободные гнёзда. Дерево и тележку принимает смена Мельника. На освобождённое место ставят станок; стол, прибитый в прежней мастерской, мы в этот размен не считаем.

А вот что мы делаем отдельно и тщательно – это приборы и шаблоны.

Их укладывают не с тяжёлым, а сами по себе: четыре небольших ящика, обшитых внутри войлоком, с гнёздами. Микрометр, индикаторы, набор щупов, шаблоны на профиль лопасти, угольники, линейки. Каждый предмет в своём гнезде, каждый ящик с двумя ручками, чтобы нести вдвоём и быстро.