Читать книгу "Командир бомбардировщика – 4"

Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика – 4

Глава 1

Крышка правого капота идёт вверх медленно, с ленивой неохотой всякого железа, которое ночь провело в огне, а утро – на холодном ветру. Техник держит её через ветошь снизу, Плешаков – сбоку, и оба смотрят не внутрь, а на собственные руки, чтобы не уронить край на шпильки.

– Принял, – говорит Плешаков. – Ставь подпорку. Не пальцами держи, ставь подпорку.

Техник подводит упор под поднятую крышку, проверяет, что конец сел в гнездо. Плешаков понемногу отпускает край; крышка остаётся на месте, и только тогда оба убирают руки.

Изнутри тянет тем самым запахом, который я узнал бы в темноте: горячий металл, выгоревшее масло, бензин, нагретая краска. За ночь он пропитал мне куртку насквозь, но здесь, у открытого мотора, он другой – гуще, злее, живой.

Я делаю шаг ближе. Правое колено принимает четверть веса, как договаривались с Лидой, и сразу напоминает, что четверть – это её цифра, а не моя.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит Плешаков, не поворачивая головы, – отойдите на полшага. Вы мне свет закрываете.

– Я тебе свет не закрываю. Я стою сбоку.

– Вы стоите там, куда мне надо смотреть.

Я отхожу на полшага. Тридцать лет в прошлой жизни у меня уходило на то, чтобы выучить это движение и перестать считать его обидным: техник у открытого мотора главнее командира полка. Молодому телу, в котором я теперь живу, эта наука не досталась. Оно хочет взять ключ. Оно хочет первым увидеть, что там внутри, и по возможности само вытащить оттуда причину за шиворот.

Плешаков берёт переносную лампу, светит под жгут проводки и молчит дольше, чем мне удобно.

– Ну?

– Гну, – отвечает он, заводя лампу глубже. – Погоди с причиной. Гурьев, ящик командиру.

Моторист Гурьев, парень лет двадцати с обгоревшими до белизны бровями, тащит от стены капонира деревянный ящик из-под приборов, ставит его торцом у колеса и смотрит на меня вопросительно.

– Садитесь, – говорит Плешаков. – Мне от вас сейчас нужны минуты и режимы, а не ещё одна пара рук. Рук у меня три, а минут никто, кроме вас, не помнит.

Я сажусь. Колено благодарно вытягивается вперёд, в дурацкое положение, в котором его меньше дёргает. Ящик пахнет стружкой и старым машинным маслом; на боку чернильный номер и раздавленная сургучная печать. С этой точки правый мотор виден целиком: чёрный от нагара коллектор, светлые головки, жгут в оплётке, тяги, штуцера, хомуты – всё то хозяйство, которое ночью шумело у меня под рукой одним ровным звуком и ни разу не соврало.

Литвинов приходит через минуту, с планшетом под правой мышкой. Левая кисть у него поднята к груди, повязка потемнела у ладони, и он несёт руку так, будто она чужая и он согласился подержать её до вечера.

– Времена, – говорит Плешаков. – Только времена и режимы. Без «мне показалось».

– Тогда садись рядом, – я подвигаюсь на ящике. – Читай с листа, не по памяти.

Литвинов не садится: сидя он не сможет прижать лист правой рукой. Он кладёт планшет на бочку, ставит сверху пустую кружку, чтобы ветер не листал, и водит по строкам карандашом, зажатым в здоровых пальцах.

– На наборе, после второй тысячи, показание температуры головок правого подошло к принятой черте, – говорит он. – Записано двадцать три минуты после старта. Через полторы минуты командир уменьшил угол набора и прибавил скорость. Ещё через минуту жалюзи открыты полностью. Рост остановился на четвёртой минуте после начала, показание отступило на два деления к седьмой.

– Обороты?

– Держались. Разницы с левым по указателю не отмечал.

– Давление масла.

– В рабочей области весь маршрут. Отдельно отмечено в трёх точках: на наборе, после сброса и над морем.

Плешаков слушает, не отрываясь от лампы.

– Звук.

– Ровный, – говорю я. – И это не вежливость. Я эти два мотора слышу через кресло, и правый у меня всю ночь шёл одной нотой с левым. Ни рывка, ни провала, ни того сухого стука, который у них бывает перед неприятностью.

– Вибрация?

– Не изменилась. На боевом режиме и на отходе я её проверял специально, потому что температура мне не понравилась.

– Течь?

– Свежей не видел ни я, ни Костенко снизу. И под мотором на вашей ветоши сейчас сухо.

Плешаков наконец выпрямляется, вытирает пальцы о тряпку и смотрит на меня так, как смотрят на человека, который сдал экзамен, но ещё об этом не знает.

– Вот теперь можно работать, – говорит он. – Теперь у меня есть машина, которая честно прошла маршрут с подъёмом температуры на наборе. Из такой машины я причину достану. Из «еле дотянули» не достану ничего.

– А кто сказал «еле дотянули»?

– Скажут, – отвечает он спокойно. – Всегда говорят.

И оказывается прав раньше, чем я успеваю ответить.

Гурьев, сидя на корточках у второй стремянки, старательно и медленно пишет в тетради огрызком карандаша. Он старается, у него мокрый чуб и очень сосредоточенное лицо человека, который впервые в жизни оформляет документ.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит он, не поднимая головы, – я так и запишу: правый работал с перебоями, экипаж дотянул на одном?

В капонире становится тихо. Слышно, как на полосе бросают землю с лопат, как далеко работает грузовик и как ветер с моря шевелит маскировочную сеть над нами.

– Не так, – говорю я.

– А как? Я же... ну, для порядка. Там же спросят, как шли.

– Спросят – ответим точно. Пиши. Правый мотор работал весь маршрут. Давление масла в рабочей области. Обороты держал. Звук и вибрация без изменений. Температура головок на наборе подходила к принятой черте и отступала после уменьшения угла, прибавки скорости и полного открытия жалюзи. Перебоев не было. Отказа не было. Полёта на одном моторе не было.

Гурьев смотрит на меня озадаченно, держа карандаш над недописанной строкой.

– Так это ж... скучно как-то.

– Зато правда.

– Так все ж пишут ярче, – он поворачивает ко мне тетрадь, словно надеется ещё отстоять свою строчку.

– И ты завтра будешь по этой яркости искать неисправность, которой нет, – говорит Плешаков, – а ту, которая есть, пропустишь, потому что она в твою красивую строчку не влезает. Пиши, как сказал командир. Слово в слово.

Гурьев сопит и пишет. Я смотрю на его затылок и думаю, что зря на него сержусь. Ему двадцать лет, он третий месяц на фронте, и ему хочется, чтобы ночь, из которой машина вернулась с осколочной ссадиной на борту, называлась как-нибудь громко. Я в его возрасте – в том, настоящем, давнем возрасте – тоже писал ярче, чем было. Меня отучил один старый техник, которого я потом двадцать лет вспоминал каждый раз, когда подписывал чужой отчёт.

– Гурьев, – говорю я.

– Я.

– Через год ты будешь принимать доклады от таких, как я. И если тебе привезут «еле дотянули», ты будешь стоять у мотора и не знать, где искать. Не приучай себя к этому с утра.

Он оборачивается и неожиданно улыбается – сразу мальчишкой, не документом.

– Понял.

Плешаков берёт лампу иначе, снизу, и заводит её под жгут, туда, где шланг в металлической оплётке идёт вдоль кронштейна к задней части мотора.

– Так, – говорит он. – А вот это мне нравится.

Я поднимаюсь с ящика раньше, чем успеваю подумать про колено. Колено напоминает. Я всё равно подхожу.

В свете лампы видно: металлическая оплётка шланга на длину пальца протёрта до блеска, а под блеском – светлая полоска, где плетение уже разошлось. Кронштейн, о который она тёрлась, держится на двух шпильках, и одна гайка стоит не там, где положено: контровка сорвана, проволоки нет, гайка отошла и позволила кронштейну ходить.

– Люфт, – говорит Плешаков, берёт кронштейн двумя пальцами и качает. Металл отвечает тихим, отвратительным для уха стуком. – Вот он гулял всю ночь и пилил шланг.

– Сколько ему оставалось?

– Полётов на два. Может, на один. Потом бы отдало по месту, и тогда у вас был бы не подъём температуры, а совсем другой разговор в воздухе. – Он проводит ногтем по протёртому месту и добавляет буднично: – Хорошо, что мы сегодня открыли, а не завтра.

Я стою над его плечом и смотрю дальше, туда, куда переполз свет.

В ладони от протёртого шланга проходит выхлопной коллектор. На стыке, под хомутом, металл изменил цвет: широкое пятно побежалости, синевато-фиолетовое в середине, соломенное по краям, и от него вперёд, по ходу потока, тянется тонкий сухой веер нагара. Хомут сидит криво.

– Семён Иваныч! – зову я, потому что Руденко как раз проходит вдоль борта со своей рулеткой и мелом, разбираясь с осколочной ссадиной за местом радиста. – Взгляни, пожалуйста.

Руденко подходит, смотрит, не трогая, и хмыкает.

– Прорывало, – говорит он. – Струйкой, узко.

– Вот, – говорю я, и слышу в собственном голосе то, за что через минуту сам себя одёрну. – Вот тебе и температура. Газ бил наружу, грел всё вокруг, отсюда и показание.

Плешаков выпрямляется и очень спокойно вытирает руки.

– Нет, – говорит он.

– Как нет? Пятно – вот. Нагар – вот. Хомут ослаб – вот.

– Всё правильно. Пятно есть, нагар есть, хомут ослаб. И всё это надо чинить, потому что само по себе оно дрянь. – Он берёт меня двумя пальцами за рукав и разворачивает, чтобы я видел головки цилиндров, а не коллектор. – А термометр у вас сидит вот здесь. И чтобы он в наборе пошёл к черте, надо нагреть головку, а не кронштейн. Струйка из-под хомута кронштейн греет. Головку она не греет.

– А если струя достаёт и до головки?

– Вот это сначала проверь, – отвечает он, возвращая лампу к стыку. – Может, да. Может, нет. Может, у вас там третье, о чём мы с вами сейчас оба не думаем: масло, жалюзи, регулировка, качество бензина, температура наружного воздуха на высоте, тяга подвода. Я в этом мотор буду разбирать не по красоте вашей догадки, а по порядку. И скажу вам про причину после пробы, а не до.

Я стою и молчу пару секунд дольше, чем нужно.

Штука в том, что он прав, и я это знаю лучше, чем Гурьев со своей тетрадкой. В прошлой жизни я подписывал акты, в которых красивая догадка, поставленная в графу «причина», закрывала дело, а через полгода то же самое случалось на другом борту, потому что искали не там. Я знаю эту цену. И всё равно у меня чешутся руки поставить точку сейчас, потому что мне страшно неудобно жить с открытым вопросом на своей машине.

– Принято, – говорю я. – Причина – после пробы.

– Вот и хорошо.

– Только имей в виду: Гордеев спросит не после пробы, а через полчаса.

– Спросит, – соглашается Плешаков. – А я отвечу, что мотор остывал до восьми, вскрыт в восемь, дефект найден, устраняется, проба после полного охлаждения и промывки. Больше ему у меня взять нечего.

Он поворачивается к Гурьеву.

– Шланг снять. Не резать – отвернуть по штуцерам и снять целиком. Положишь вот сюда, в ветошь, не в общий ящик. Помечу отдельно.

– А зачем? – Гурьев уже держит ключ. – Он же негодный.

– Затем, что он негодный интересно, – Плешаков разворачивает чистую тряпку и мелом пишет на доске рядом: «13, правый, протир у кронштейна, утренний осмотр, до пробы не выбрасывать». – Я по этому протиру посмотрю, сколько он тёрся. Если давно, значит, у нас кто-то этот кронштейн не проверял два месяца, и надо смотреть все машины, а не только вашу. Если недавно – значит, тряхнуло ночью, и тогда я ищу, от чего тряхнуло.

Он говорит это ровно, без нажима, и я вдруг понимаю, что смотрю на человека, который только что превратил один потёртый шланг в задачу для всего аэродрома. У меня в прошлой жизни на такое уходили совещания.

– Семён Иваныч, – Плешаков поворачивается к Руденко, – второй хомут коллектора и все кронштейны по правому борту. Не глазами – руками. И контровку смотри везде, где я сегодня не успею.

– Сделаю, – Руденко записывает мелом на планке и добавляет мне, не оборачиваясь: – Ссадину на борту я померил. Наружная обшивка, кромка приподнята, силовой набор под ней целый. Заклёпки на месте. До завтра заведу накладку.

– Спасибо.

– Не за что. Лучше скажи Костенко, чтоб не ходил смотреть.

– Он и так не пойдёт. Ему рукой шевелить запретили.

– Он всё равно пойдёт, – говорит Руденко. – Он же стрелок.

Гурьев отворачивает штуцера – медленно, с двух сторон, придерживая шланг тряпкой, чтобы остатки не потекли по горячему. Из нижнего конца всё-таки выступает густая тёмная капля и падает на подставленную ветошь. Плешаков смотрит на эту каплю так же внимательно, как только что смотрел на протир.

– Цвет нормальный, – говорит он. – Стружки нет.

– При стружке уже до замены мотора заземлишь? – спрашиваю я, глядя на тёмный след.

– Была бы стружка – я бы вам сейчас сказал, что машина стоит трое суток, и вы бы у меня её не выпросили ни за какие подписи.

Он берёт снятый кусок двумя пальцами, поворачивает к свету, разглядывает разошедшуюся оплётку и кладёт на подписанную тряпку.

– Гурьев. Новый ставишь с прокладкой под кронштейн. Не «поплотнее затяну», а с прокладкой. И контровку обеими руками, а не для красоты.

– Есть.

– Хомут на коллекторе – снять, посадочное место зачистить, поставить новый, старый мне сюда же, в ветошь.

– А он ведь ещё держит вроде, – говорит Гурьев, примериваясь ключом.

– Он держит вроде, – соглашается Плешаков. – Мне «вроде» на выхлопе не нужно.

Я опускаюсь обратно на ящик и смотрю, как он работает, и мне неудобно от того, насколько мне это нравится. Есть особое удовольствие – видеть человека, который в своём деле не торопится и не картинничает. У меня такие были в каждом полку, всего по одному-два на полк, и я всегда знал их по имени-отчеству, а они меня по фамилии.

– Плешаков.

– Слушаю.

– Если хомут и шланг мою температуру не объясняют – что объясняет?

Он выпрямляется, вытирает руки и загибает пальцы. Не для торжественности – просто чтобы не сбиться.

– Три места, – говорит он. – Первое: термопара на головке и её проводка. Прибор мог наврать. Тогда у вас никакого перегрева не было вовсе, а было показание.

– Хорошо бы.

– Вам хочется, чтоб врал прибор, – говорит Плешаков. – И мне хочется. Поэтому я его проверю первым и себе не поверю: сниму, посмотрю контакт, гляну провод по всей длине, где он идёт рядом вот с этим вашим красивым пятном побежалости. Второе: жалюзи. Вы их открыли полностью – по рычагу. А сколько они открылись на самом деле, я вам скажу, когда влезу к тягам. Если привод растянут, у вас на рычаге полное, а на створках две трети.

– И на наборе это как раз и вылезет.

– На наборе это и вылезет, – кивает он. – Третье: маслорадиатор и его заслонка. Если соты забиты пылью и травой – а у нас тут всё лето пыль и трава, – масло охлаждается хуже, и головки идут следом.

– Значит, мотор вскрывать целиком не будешь.

– Не буду, – говорит Плешаков. – Пока не буду. Я его буду греть.

– Как греть?

– На земле. Промою, поставлю всё новое, дам ему остыть до конца, а потом запущу и выведу по режимам, как вы вчера выводили: малый, крейсерский, номинал. И буду смотреть на прибор, на масло и на этот самый ваш хомут. Если показание полезет на земле – я найду где. Если не полезет – значит, ищем в том, чего на земле нет.

– Высота.

– Высота, – соглашается он. – И тогда я вам честно скажу: причину я не нашёл, а нашёл три исправленных дефекта, и машина к вылету годна с ограничением по набору. И вы полетите с этим ограничением, потому что лучше ограничение, чем красивая строчка.

Я киваю. Мне нечего добавить, и это редкое, хорошее чувство.

Гурьев тем временем подкатывает тележку с промывочным бачком, и капонир наполняется запахом бензина. Руденко на другой стороне стучит киянкой по своей планке, отмеряя накладку. Где-то за сетью кричит чайка – нагло, по-хозяйски, как кричат здесь все чайки над всеми аэродромами мира.

Я встаю с ящика, держась за стойку стремянки, и, перенеся руку на край крыла, добираюсь до борта под кабиной.

«Тринадцатый» стоит на колодках, опустив хвост, с открытым правым капотом и раскрытым нутром, и выглядит как человек, которого раздели в чужой приёмной. Белая цифра на борту запылилась и кое-где облупилась по кромке. Под этой цифрой в обшивке – свежая светлая ссадина, размеченная мелом Руденко.

Я кладу ладонь на холодный дюраль под кабиной.

Мне полагалось бы что-нибудь почувствовать. Экипажи всегда что-нибудь чувствуют к своей машине, и я тридцать лет объяснял молодым, что это нормально, пока не начинает мешать работе.

Я чувствую одно: она вернулась. Дошла на двух моторах, села на проход шириной в колею, и сейчас у неё в правом боку копается человек, который не согласен объяснять её поведение красиво.

Ладно. Значит, у нас обоих сегодня всё в порядке.

Долго стоять колено всё-таки не даёт. Я тем же путём возвращаюсь к ящику и сажусь, вытянув ногу мимо колеса.

К стоянке подходит Гордеев. По сапогам и рукавам видно, где он был: у полосы, в земле по щиколотку. Он останавливается у колеса, смотрит на открытый капот, на мою вытянутую ногу, на планшет под кружкой и задаёт единственный вопрос, который у него сейчас есть:

– Машина к ночи будет?

– Мотор вскрыт, дефект найден, устраняется, – говорит Плешаков, не поворачиваясь. – Проба после полного охлаждения. После пробы доложу.

– Мне «после пробы» в сводку не поставить, – говорит Гордеев.

– А мне в мотор не поставить ваш срок, товарищ капитан.

Гордеев коротко усмехается – не весело, а как усмехаются люди, которым эту фразу уже говорили, и она каждый раз оказывалась верной.

– Иванов. С людьми что?

– Идём к врачу. Все четверо.

– Идите, – говорит он. – Потом ко мне с картой. Штаб ждёт формулировку.

Он уходит вдоль капониров, и в его спине хорошо читается, сколько сегодня ещё людей скажут ему «после пробы».

Я поднимаюсь с ящика, держась за стойку стремянки, и ловлю на себе взгляд Плешакова.

– Что?

– Ничего, – говорит он. – Просто вы первый командир за войну, который у меня не спросил, можно ли слетать, если очень надо.

– Можно, если очень надо?

– Нельзя.

– Вот я и не спросил.

Санчасть у нас – землянка с двумя накатами, входом на восток и занавеской из парашютного шёлка вместо двери. Внутри пахнет карболкой, мокрым бинтом и картошкой: кто-то из выздоравливающих чистит её у дальней стены в тазу.

Лида ставит нас не в очередь, а по местам: Литвинова на топчан у лампы, Тимку на табурет у входа, где свет ровный и не бьёт в лицо, Федю к столу, а меня – на второй топчан, ногой вдоль.

– Журавлёв первый, – говорит она. – Остальные сидят и не помогают.

Тимка садится очень прямо, как садятся отличники. Лида берёт кусок картона, вырезанный под таблицу, и держит его на вытянутой руке.

Глава 2

– Правый закрой. Читай левым.

Тимка поднимает ладонь к лицу и читает – уверенно, быстро, почти без пауз. Слишком быстро.

Я лежу на топчане, смотрю в потолочный накат и вижу это, не глядя. У меня в прошлой жизни была военно-врачебная комиссия раз в год двадцать восемь лет подряд. Я знаю все способы. Я знаю про ладонь, которая прикрывает не тот глаз, про щель между пальцами, про заученную наизусть третью строчку, про подсмотренную снизу карточку. Я сам однажды в пятьдесят два года сдал зрение за счёт того, что запомнил порядок букв в кабинете, и потом полгода не мог решить, горжусь я собой или нет.

Лида кладёт картон на колени и смотрит на Тимкину ладонь.

– Товарищи, – говорит она, не повышая голоса, – вышли все. Иванов, ты тоже.

– Я лежу.

– Ты встал и вышел.

Я встаю, опираясь на край топчана, и выхожу. За мной, ворча, выбирается Федя, придерживая правый локоть у груди, и последним – Литвинов с поднятой рукой.

Мы стоим втроём на солнце у входа. За занавеской слышно ровное Лидино «теперь другой», «не торопись», «следи за пальцем, голову не поворачивай», и Тимкины односложные ответы. Потом там надолго замолкают.

– Всё-таки двоит, – говорит Литвинов.

– Двоит, – соглашаюсь я.

– Он ночью работал.

– Работал. И сделал всё, что надо. А сейчас он хочет, чтобы ему разрешили работать и вечером, поэтому читает наизусть.

Федя переминается и смотрит в землю.

– Он и вправду быстро читал.

– Он читал ту строчку, которую видит правым, – говорю я. – Вслепую, по памяти.

Занавеска отходит, и Лида зовёт нас обратно. Тимка сидит на том же табурете, красный до ушей, и очень старательно смотрит в стену.

– Журавлёв, – говорит Лида ровно, – повтори командиру то, что сказал мне.

Тимка сглатывает.

– При быстром переводе взгляда двоит. Особенно если сначала далеко, потом близко на бумагу. Правым вижу нормально, левым хуже к краю.

– Сколько держится?

– Пока... пока не остановлю голову и не подожду.

– Сколько ждать?

– Секунды три. Иногда пять.

Лида кивает мне.

– Вот с этим и работаем. Резких переводов взгляда нет. Чтение мелкого – нет. Тетрадь на коленях – нет. Наблюдение ровным сектором, голова в одном положении – можно. Слух – сколько угодно, слух у него в порядке.

– Товарищ военфельдшер, – говорит Тимка, – а в кабину?

– В кабину – нет.

– Я же не глазами радио слушаю.

– Ты глазами шкалу ловишь, частоту ставишь, часы смотришь, в окно смотришь и обратно на шкалу, – говорит Лида. – Пятьдесят раз в час. Из них у тебя тридцать раз будет два изображения по три секунды. Скажи мне, в какую из этих трёх секунд по вам зайдёт истребитель?

Тимка молчит.

– Осмотр через двенадцать часов и завтра утром, – говорит Лида и записывает. – Если сходится быстрее, диапазон расширю. Если нет, тогда поговорим о другом.

– Понял, – говорит Тимка и добавляет очень тихо: – Я не думал, что вы заметите.

– Я на это и рассчитывала, – отвечает она.

Федю она берёт вторым. С ним всё проще и потому хуже.

– Куртку.

Федя берётся за пуговицы левой рукой и справляется за полминуты. Потом наступает та часть, где куртку надо снять, и правое плечо должно уйти назад.

Он тянет, поднимает левое плечо, наклоняется, пробует вывернуться – и застревает, стоя посреди землянки в наполовину снятой куртке, как человек, которого поймали сетью.

Тимка встаёт помочь.

– Сядь, – говорит Федя сквозь зубы.

– Да я только рукав придержу.

– Сядь, я сказал!

Тимка садится. У Феди на скулах ходят желваки, и не от боли – я вижу, что не от боли.

Лида подходит сзади, берётся за воротник и говорит буднично:

– Не двигайся. Сейчас я сниму с тебя куртку, а ты будешь стоять и считать до десяти. От тебя никакой работы не требуется.

– Я сам.

– Ты сам уже сделал всё, что мог. Одна попытка на сегодня – израсходована.

Она снимает рукав с больной стороны так, что плечо почти не двигается: рукав уходит сначала вниз, потом вперёд. Федя всё-таки коротко шипит.

– Раздевать буду я или Зоя, – говорит Лида. – Не товарищи. Понял?

– Понял, – он стоит красный и злой. – Я не барышня, товарищ военфельдшер.

– Барышня, – соглашается она. – Двадцать лет, плечо после удара о турельный кронштейн, сустав держится на воспалении и упрямстве. Ложись.

Она осматривает его долго. Я смотрю на Федино плечо, на синеву, уползающую под лопатку, и на его лицо, которое честно старается ничего не выражать, и вспоминаю то, о чём здесь нельзя говорить вслух.

У меня было такое плечо. С восемьдесят девятого года. Правая рука тридцать лет не заводилась за спину, и я тридцать лет подавал в разворот не руку, а спину, и никому, кроме своего врача, об этом не рассказывал, потому что рассказывать – значит списываться. Я помню, как в сорок лет сам не мог снять куртку и злился на жену, которая подходила помочь, и как она, ни слова не говоря, стала вешать мои куртки на низкий крючок, чтобы я мог их снимать, не поднимая руки.

Тому плечу сейчас неоткуда взяться. Оно осталось там, вместе со всем остальным. А это, чужое и молодое, лежит сейчас передо мной на топчане, и у него ещё есть шанс.

– Костенко, – говорю я.

– Я.

– Знал я одного человека, который двадцать лет не заводил правую руку за спину, потому что однажды решил потерпеть и не сказать врачу.

– И что?

– И двадцать лет мучился с курткой: надеть ещё мог, а снять без помощи – никак. – Федя фыркает. – Смешно. А теперь скажи мне, стрелок: ты ленту на нижней установке в перчатке левой рукой перезарядишь?

– Перезаряжу, – говорит он сразу. – Медленнее.

– Насколько медленнее?

Он думает честно.

– Вдвое.

– Вот с этой цифрой и живём, – говорю я. – Пока плечо не станет как было, у нас ты работаешь вдвое медленнее, а значит, в бою ты не работаешь. Я тебя туда таким не повезу.

– Так я ж...

– Ты ж, – соглашаюсь я. – И я бы полез. И меня бы за это правильно посадили на землю.

Лида кладёт ему руку на здоровое плечо.

– Сутки покоя. Петля не снимается ни для еды, ни для гордости. Завтра проба, потом решим. Правой рукой – ничего тяжелее ложки.

– А лопату?

– Особенно лопату.

Литвинов подставляет руку сам, не дожидаясь. Лида распускает повязку, и я впервые за сутки вижу эту кисть без бинта.

Она отёкшая до середины пальцев, кожа натянута, ладонь тёмная от старого кровоподтёка, и от мизинца вверх идёт зелёно-жёлтая полоса. Литвинов смотрит на неё сверху отстранённо, как на чужую работу.

– Пальцы, – говорит Лида.

Он шевелит. Первые два идут почти нормально. Средний – с задержкой. Безымянный и мизинец делают вид, что стараются.

– Чувствуешь?

– Чувствую везде. Здесь – как через варежку.

– Ночью пользовался?

– Один раз хотел придержать карту. Остановился.

– Не соври мне сейчас, – говорит Лида. – Это не для приказа. Это чтобы я знала, надо ли завтра резать.

Литвинов поднимает на неё глаза.

– Один раз, – повторяет он. – Поймал край, когда самолёт тряхнуло. Держал секунду, может две. Больше нагрузки не давал.

– Вот теперь верю.

Она моет кисть, меняет повязку, укладывает иначе – так, что большой палец отведён, и вся ладонь лежит в некоторой ленивой раскрытости.

– Рука выше локтя. Планшет, карандаш, циркуль – правой. Левой не держать даже кружку. Осмотр через шесть часов, повязка сменится ещё раз к ночи. Решение о работе – завтра.

– Я карту вести могу, – говорит Литвинов. – Правой веду со вчерашнего дня.

– Можешь, – соглашается Лида. – Поэтому и говорю про шесть часов, а не про неделю.

Со мной она оставляет напоследок и не тратит слов.

– Сапог.

Я стаскиваю сапог с помощью здоровой ноги и рук, и это занимает у меня столько времени, что Федя на соседнем топчане начинает демонстративно смотреть в потолок.

Колено отёкшее, горячее, на внешней стороне синяк, взявшийся за ночь в полную силу – жёлто-багровый, с рваным краем. Лида берёт ногу двумя руками и ведёт по диапазону, который сама назначила вчера.

– До этого места болит?

– Тянет.

– А тут?

– Больно.

– Разгибаем.

Я разгибаю. На последних градусах в колене что-то коротко сдаёт – не боль даже, а внезапное ощущение пустоты, будто под опорой убрали одну доску. Нога дёргается сама.

– Вот это, – говорит Лида. – Вот это мне и нужно было увидеть.

– Это усталость.

– Это провал опоры. Утром после первой посадки его не было, после второй он появился. Я тебе вчера дала диапазон, ты его не превысил, и всё равно сустав отвечает хуже. Значит, дело не в одном движении, а в том, сколько раз ты его повторил.

– Лида. Мне сегодня ночью...

– Тебе сегодня ночью – нет.

Она садится на край топчана и говорит это без всякого торжества, ровно, глядя мне в лицо:

– Кабина закрыта до повторной функциональной пробы. Проба будет не «как ты себя чувствуешь». Проба будет такая: пройдёшь назначенное расстояние без опоры на человека, сядешь в неподвижную кабину и полностью отработаешь педали в обе стороны до упора, и на последних движениях опора не провалится ни разу. Провалится – пробу не сдал.

– А если сдам?

– Тогда полетишь. Я тебе ногу не привязываю и привязывать не буду: тебе ею работать.

Я лежу, смотрю на неё снизу вверх и очень хорошо понимаю, что происходит.

Она сейчас забирает у меня ночь. Может быть, две. И делает это единственным способом, который я не могу оспорить: называет условие, а не запрет. Со мной так уже поступали. Правда, тогда мне было пятьдесят пять, я был полковник, и врач полка называл мне условия через стол, и я подписывал, потому что знал, что иначе он подпишет что-нибудь другое и это будет хуже.

Я поворачиваю голову.

Тимка смотрит на меня. Федя смотрит на меня. Литвинов делает вид, что рассматривает потолок, но он тоже смотрит.

Они ждут, что я скажу. Я – командир, и если я сейчас начну торговаться за свою ногу, то завтра они начнут торговаться за плечо, глаз и кисть, и через неделю у меня будет экипаж из четверых людей, которые в воздухе врут друг другу о своём состоянии.

– Принято, – говорю я. – Проба когда?

– Вечером первая, – говорит Лида. – И имей в виду: до пробы ты ходишь с санитаром или с палкой. Выбирай.

– С палкой.

– Так и знала.

Зоя приносит мне палку – кривую, вырезанную из можжевельника, отполированную множеством чужих ладоней. Я беру её и чувствую себя ровно на свои настоящие пятьдесят пять.

Гордеев приходит, когда Лида дописывает свои листки.

Он входит, оглядывает нас – лежащих, сидящих, перевязанных – и в его лице очень ясно читается вопрос, ради которого он пришёл: экипаж, товарищ военфельдшер, к ночи готов?

– Товарищ капитан, – говорит Лида, не дав ему открыть рот. – Четыре человека, четыре разных срока. Журавлёв: осмотр через двенадцать часов и завтра утром, до тех пор наземная работа без быстрых переводов взгляда и без мелкого чтения. Костенко: сутки покоя, завтра проба плеча, правой рукой ничего тяжелее ложки. Литвинов: осмотр через шесть часов, повязка меняется вечером, решение завтра, работа правой рукой разрешена. Иванов: кабина закрыта до функциональной пробы, первая проба сегодня вечером.

Гордеев слушает, глядя в пол.

– Кого-нибудь списываешь?

– Никого.

– Кого-нибудь могу взять сегодня?

– Всех четверых, – говорит Лида. – На землю. С ограничениями, которые я назвала.

Он поднимает голову.

– Мне ночью нужен экипаж.

– Ночью у вас будет экипаж, – говорит Лида. – Только не этот. А этот у вас будет через сутки или двое, целиком, а не по кускам. Выбирайте, товарищ капитан, я вам обе цифры дала.

Я успеваю поймать её взгляд и мысленно снимаю фуражку. За эти два предложения в прошлой жизни я бы взял человека к себе в штаб и держал бы обеими руками.

Гордеев садится на табурет у входа – тяжело, как садятся, когда с четырёх утра на ногах.

– Карта.

Литвинов достаёт планшет правой рукой и подносит его к моему топчану. Я сажусь, оставив больную ногу вытянутой, принимаю карту на колени. Гордеев придвигает табурет так, что его сапог задевает ножку топчана.

– Вот, – говорю я, придерживая карту за сгиб. – Сброс произведён по прицелу в назначенном промышленном районе. Точка, время, курс и высота – здесь. Наблюдали несколько вспышек, затем огонь и дым, дым потянуло вот в эту сторону. Уход на этом курсе, отметки боя с прожекторами и зенитным огнём по маршруту – вот.

Гордеев ведёт пальцем по карте.

– Что поражено?

– По промышленному району отработали. Результат удара требует контроля.

Он поднимает на меня глаза.

– Иванов. Мне это в сводку так и писать?

– Да.

– Штаб ждёт от меня формулировку.

– Штаб получит точную формулировку, – говорю я. – Она даже лучше неточной, потому что по ней можно работать дальше.