Читать книгу "Командир бомбардировщика – 4"

Глава 4

– Слушайте все, – говорю я громко. – Ершову больше никаких цепочек. Ни «сделай то, потом это, а если не выйдет – третье». Одно указание. Одно. Каждый раз одно. Тимка, передавай радисту только то, что я скажу дословно, и требуй подтверждения командира.

– Есть.

– И ещё. Никаких «молодец», «держись», «мы с тобой». Он это слышать будет, но выполнить не сможет, а место в голове займёт.

Савченко поднимает глаза от листа.

– Товарищ старший лейтенант, а если... ну, поддержать?

– Поддержим, когда сядет, – говорю я. – Сейчас мы ему поможем тем, что ничего лишнего не скажем.

Гордеев всё это время стоит у амбразуры. Теперь он поворачивается.

– Иванов. Он идёт к нам. А к нам он сесть не может.

– Что с полосой?

– Пойдём посмотрим, – говорит он.

Полоса выглядит хуже, чем звучала.

От блиндажа до неё сто пятьдесят шагов, я прохожу их с палкой, и Гордеев, надо отдать ему должное, не идёт быстрее, чем я могу.

Прежняя посадочная ось перерезана. Воронка не самая большая из тех, что я сегодня видел, но лежит она поперёк, ближе к середине, и в неё уже свалено сколько-то грунта – недостаточно. Рядом стоит трамбовка, и двое краснофлотцев бьют деревянной бабой.

Обход – тот самый боковой проход, которым мы садились утром, – начинается правее. Он готов, но не до конца: последние метров сто идут по непрокатанной, только что засыпанной земле, и на этих ста метрах поперёк стоит телега с грунтом, а рядом суетятся люди с лопатами.

Сапёрный лейтенант – фамилия Ремизов, лицо серое от пыли, губы обветрены – докладывает Гордееву, держа в руке обломок рейки вместо указки.

– Ось перерезана вот здесь. Забиваем, но до вечера. Проход правее готов на две трети. Последние сто метров засыпаны, не прокатаны. Телегу уводим.

– Сколько на телегу? – спрашиваю я.

– Минуты три. Лошадь распрягли, она в яме застряла колесом.

– Тягачом?

– Тягачом минута.

Ремизов приседает и чертит рейкой прямо по земле – быстро, уверенно, как чертит человек, который эту землю сегодня всю прошёл ногами.

– Вот старая ось. Вот воронка, поперёк, глубина по пояс, засыпано на треть. Вот проход, правее, ширина – восемь метров по вешкам. До этого места он прокатан дважды и держит, я по нему утром гружёный тягач гонял. Отсюда и до конца – свежая засыпка, слоями, сверху подсыпали и не били.

– Что на самом проходе прямо сейчас? – спрашиваю я.

Он тычет рейкой в три точки.

– Телега с грунтом – вот, поперёк. Трамбовка – вот, посередине. Люди – вот здесь и здесь, две бригады, человек двенадцать. И у дальнего края лежат лопаты и носилки под землю, их просто бросят, если побегут.

– Лопаты не страшно, – говорю я. – Лопата под колесом – это лопата. А носилки на палках он поймает и перевернётся.

– Уберём.

– Ещё одно. Куда пойдёт санитарная машина?

Ремизов смотрит на свой чертёж и морщится.

– По той же дороге, где телега.

– Значит, телегу увести не к краю прохода, а дальше, за бочки. Иначе полуторка упрётся ей в задок, и ваши четыре минуты мы потом будем толкать руками.

– Понял.

Гордеев смотрит на часы.

– Ремизов, работы прекратить, людей с полосы убрать. Иванов, передавай: садиться сразу, как подойдёт. Пока у него мотор живой.

Вот это и есть та секунда, ради которой я здесь.

– Нет, товарищ капитан, – говорю я.

Он поворачивается ко мне, и в его лице нет злости, а есть усталость человека, который принял уже двадцать решений с четырёх утра и хочет, чтобы двадцать первое приняли за него.

– Объясняй.

– Объясняю конкретно. Он подойдёт через девять минут. Через девять минут проход не будет расчищен: телега поперёк, две бригады с лопатами на полосе, трамбовка посередине, тягач ещё не подошёл. Если мы сейчас скажем «садись сразу», он придёт на то, что видит: на старую ось, потому что она шире и по ней проще целиться. На старой оси – воронка. Он её на пробеге найдёт обязательно.

– А если пойдёт по проходу?

– По проходу – по непрокатанному концу и по людям, которые ещё не успеют уйти. Он не будет их разглядывать, товарищ капитан. Он будет держать машину.

Гордеев молчит.

– Мотор у него живой ещё сколько? – спрашивает он наконец.

– Вот это и есть вопрос, – говорю я. – И ответ на него знает только он.

– Так спроси.

– Спрошу.

Мы возвращаемся в блиндаж, и я диктую:

– Тимка. Одно. «Двадцать седьмой, доложи: тяга правого держится или падает, высоту удерживаешь или теряешь». Дословно.

Тимка передаёт. Опять пауза.

– Отвечает: «Тяга есть, слабая. Высоту держу почти. Теряю медленно».

– Ещё одно, – говорю я. – «Двадцать седьмой, можешь ли пройти круг над водой семь минут».

Пауза короче.

– Отвечает: «Могу. Пять-семь».

Я выпрямляюсь и смотрю на Гордеева.

– Есть время. Не много. Пять минут – наш потолок, не семь.

– Ремизов, – говорит Гордеев. – Что за четыре минуты?

Сапёр думает, глядя не на нас, а на поле. Это правильный взгляд. Он считает не по желанию начальства, а по земле.

– За четыре – уберу телегу тягачом, сниму людей и обозначу проход вешками, – говорит он. – Прокатать последние сто метров не успею. Совсем не успею.

– Что там будет?

– Мягко, – говорит Ремизов. – Свежая земля, слоями, сверху подсыпано. Колесо пойдёт, но будет вязнуть. И к самому концу – хуже всего, там мы сегодня яму брали.

– То есть он сядет и его на последних метрах утащит.

– Может и утащить, – соглашается Ремизов. – А может и нет. Я вам ровной полосы за четыре минуты не сделаю, товарищ капитан. Я вам за четыре минуты сделаю чистый проход с мягким концом. Это всё, что у меня есть.

В блиндаже становится тихо.

Я смотрю на Гордеева и не тороплю. Это его приказ и его подпись. У меня в прошлой жизни был начальник, который в такие минуты говорил «решай сам», и я потом двадцать лет вспоминал его недобрым словом, потому что «решай сам» – это не доверие, это увиливание.

Гордеев не увиливает.

– Так, – говорит он. – Ремизов, четыре минуты, я засекаю. Телега, люди, вешки. Прокатку не начинать, а то мы её на половине бросим и будет хуже. Мягкий конец обозначить отдельно – чем хочешь, хоть шинелями.

– Есть.

– Иванов. Круг над водой пять минут. Не семь. Передавай.

– Товарищ капитан, – говорю я. – И ещё одно. Ему надо сказать про мягкий конец.

Гордеев смотрит на меня.

– Ты понимаешь, что ты сейчас ему в голову кладёшь?

– Понимаю.

– Ты ему кладёшь мысль о том, что полосы у него нет.

– Я ему кладу правду, – говорю я. – Если он придёт сюда, думая, что садится на нормальный проход, он построит заход под нормальный проход: пойдёт с запасом, сядет с перелётом, будет тормозить в конце. И там его порвёт. А если он будет знать, что конец мягкий, он сядет раньше, у самого начала, и у него будет лишних сто метров твёрдого.

Гордеев соображает две секунды. Он хороший командир, ему хватает двух секунд.

– Передавай, – говорит он. – И чтоб повторил.

И тут же, через плечо, телефонисту:

– Запиши в журнал. Одиннадцать сорок шесть. Решение принял я: аварийному борту круг над водой пять минут, посадка на боковой проход, о непрокатанном конце экипаж предупреждён. Работы на полосе прекращены по моей команде. Так и запиши – по моей.

Телефонист пишет. Я смотрю в стену и не показываю лицом ничего, потому что показывать нечего: капитан только что сделал ровно то, чего я от него ждал и о чём не имел права просить. Он не отдал мне решение и не спрятался за меня. Через неделю, когда это будут разбирать, спросят его, и он ответит своими словами.

У меня в прошлой жизни были командиры, которые в такую минуту говорили: «Ну, ты же лучше знаешь». После чего в бумаге появлялась фамилия того, кто знал лучше, а не того, кто приказал.

– Товарищ капитан, – говорю я тихо.

– Что?

– Ничего. Работаем.

Тимка работает ключом. Я стою у него за спиной и вижу, как он неловко ищет пальцем строку на листе Савченко – глаза не дают, – и как Савченко молча пододвигает лист ближе и подчёркивает нужное ногтем.

– Передал, – говорит Тимка. – «Круг над водой пять минут. Заход на проход правее старой оси. Конец прохода мягкий, садиться в начале». Жду повтора.

Пауза.

– Повторяет. – Тимка слушает, и вдруг лицо у него делается странным. – Повторяет всё. И добавляет своё.

– Что добавляет?

– «Понял мягкий конец. Штурман без сознания. Прошу врача к полосе».

Я поворачиваюсь к связному.

– К Ковалёвой. Скажи: на борту раненый штурман, без сознания, посадка примерно через семь минут, проход правее старой оси.

– Есть!

Связной вылетает наружу.

– Костенко! – в телефон. – Где он?

– Над водой, – говорит Федя. – Разворачивается влево. Широко. Ему тяжело.

– Держи его глазами. Если начнёт снижаться раньше времени – скажешь сразу.

– Понял.

В трубке слышно, как Федя объясняет наблюдателю, какой просвет держать. Тот повторяет направление, потом докладывает уже сам: машина всё ещё над водой.

– Костенко, передай ему трубку. Сам спускайся к ближним вешкам, помоги сигнальщикам определить сектор. Только спокойно, левой держись за перила. Воздух теперь держит наблюдатель.

– Передал. Иду.

Четыре минуты – это очень много и очень мало.

Я выхожу из блиндажа и встаю с палкой у края поля, потому что отсюда видно всё сразу, а по телефону половину теряешь.

Первым идёт тягач. Плешаков сам за рычагами – увидел, бросил мотор и пришёл, и я даже не знаю, когда ему успели сказать. Тягач подползает к телеге, двое краснофлотцев цепляют трос, Плешаков высовывается из кабины и что-то кричит; телега дёргается, колесо выходит из ямы с чавканьем, и весь этот воз с грунтом ползёт вбок, к краю поля.

Он уводит его дальше, чем нужно. Я сначала не понимаю, зачем, а потом вижу: он освобождает не только проход, но и дорогу от санчасти, по которой пойдёт полуторка с красным крестом. Если бы он бросил телегу у края, машина потом упёрлась бы в неё носом.

Федя стоит у ближней вешки с сигнальщиком. Правая рука у него в петле, и он честно её не трогает: показывает левой.

– Оттуда! – слышу я его голос. – Вот от того куста и до бочки – сектор твой. Отсюда никто не выходит. Если побегут – свисти и маши, но сам не лезь. Понял?

– Понял.

– Теперь передай дальше своему. Не я передаю, ты передаёшь. Чтоб он от тебя услышал, а не от чужого.

Сигнальщик бежит вдоль поля.

Я стою и смотрю, как эта штука работает.

Федя не отдаёт приказ всем сразу. Он отдаёт его одному человеку и заставляет того передать следующему. Так делают, когда людей много, а голоса мало. Я не учил его этому. Он придумал сам, стоя тут с рукой в петле, потому что бегать вдоль всего поля и кричать он сегодня не может.

Иногда ограничение – это лучший учитель, чем командир. Жаль только, что учит оно дорого.

Проверка приходит через полминуты, как всегда приходят проверки: сама, некстати и в лице человека, который ни в чём не виноват.

От дальнего края прохода отделяется фигура и бежит обратно на полосу. Бежит уверенно, деловито, наклонив голову, – так бегут не в панике, а за нужной вещью.

Сигнальщик свистит. Фигура не останавливается.

– Куда! – орёт Федя и делает полшага вперёд, и я вижу, как он рефлекторно дёргает правую руку и как петля ловит её на месте. – Стой!

Краснофлотец останавливается посреди прохода и разводит руками: там, у вешки, остался его вещмешок, и в вещмешке, судя по лицу, лежит что-то, ради чего он готов спорить с авиацией.

Я делаю то единственное, что могу сделать с края поля, опираясь на палку: набираю воздуха.

– Краснофлотец! Ко мне! Бегом!

Он оборачивается на голос и – привычка сильнее всего – бежит ко мне, к человеку с командирским голосом, прочь с полосы. Добегает, останавливается, вытягивается.

– Фамилия?

– Мищенко.

– Мищенко, что в мешке?

– Сапоги, товарищ старший лейтенант. Новые. Я их с весны…

– Сапоги, – говорю я. – Сейчас сюда придёт самолёт весом в семь тонн и сядет на этот мешок вместе с сапогами. Хочешь посмотреть?

Он молчит.

– Встань вон там, за бочку. После посадки мешок тебе принесут, если от него что-нибудь останется. А если ты сейчас пойдёшь за ним и тебя там размажет, я буду писать твоей матери, что ты погиб за обувь.

– Виноват.

– Иди.

Он уходит за бочки. Федя смотрит на меня через поле, и мне отсюда видно, как ему стыдно – не за Мищенко, а за то, что он его не догнал.

– Костенко! – кричу я. – Правильно не побежал!

Он машет левой.

Лида появляется со стороны санчасти, и с ней двое санитаров с носилками и Зоя с сумкой. Она останавливается на середине поля, смотрит на проход, на вешки и на мягкий конец, обозначенный чьей-то расстеленной плащ-палаткой, и начинает делить своих.

– Ты и ты – сюда, к этому краю. Это где он должен остановиться, если сядет как сказано. Зоя – со мной, туда, к твёрдому.

– Товарищ военфельдшер, – говорит санитар, – а если он не туда?

– Тогда мы к нему побежим, – отвечает Лида. – Но все сразу в одно место мы не пойдём. Если все встанут у конца, а он встанет у начала – вы полкилометра будете бежать с носилками.

Она видит меня и подходит.

– Долго стоишь.

– Стою.

– Сядь на что-нибудь. Хоть на бочку. Ты мне вечером на пробу нужен, а не после суток на ноге.

– Сяду через семь минут.

– Через семь минут ты не сядешь, ты пойдёшь туда, – она кивает на полосу. – И я тебе даже мешать не буду. Но сейчас – сядь.

Я сажусь на бочку. Это унизительно ровно настолько, чтобы быть полезным: с бочки я перестаю думать о колене и начинаю видеть поле.

А поле выглядит плохо.

Проход обозначен вешками, и их мало. Земля на последних ста метрах свежая, тёмная, с рубцами от лопат, и по ней видно, где прошёл каток и где не успел. Плащ-палатка на мягком конце – белесое пятно, которое, честно говоря, с воздуха будет незаметно. Люди уходят с поля, но медленно, потому что люди всегда уходят медленнее, чем считает тот, кто назначал четыре минуты.

Из блиндажа выскакивает Савченко и бежит ко мне.

– Товарищ старший лейтенант! Двадцать седьмой!

– Что?

– Передаёт: «Не держит».

– Дословно?

Савченко разворачивает ко мне лист, не переводя дыхания. На листе крупными печатными: 11:49. «НЕ ДЕРЖИТ». И больше ничего – ни «мотор», ни «высоту», ни «падаю».

– Так и передал, – говорит он. – Я не стал дописывать. Вы сказали – дословно.

– Правильно не стал.

Два слова.

Я знаю эти два слова. Я слышал их в разных вариантах тридцать лет, на разных машинах, на разных языках приборов, и они всегда означают одно: время, которое ты считал своим, только что кончилось.

– Вышка! Где борт? – кричу я, и стоящий ближе к блиндажу телефонист передаёт вопрос наблюдателю.

Через несколько секунд приходит ответ, и его орут через поле:

– Снижается! Идёт к берегу!

Я смотрю на часы, и часы показывают мне ровно то, чего я боялся.

Из четырёх минут, которые Гордеев выторговал у земли, прошло две с половиной. Телегу увели, людей увели, вешки поставили. Не успели одного: собрать с дальнего края железо и бросить на мягкий конец хоть что-нибудь, что будет видно сверху.

Одной минуты не хватает.

И я очень хорошо знаю, где эта минута лежит. Она лежит там, на частоте, между двумя позывными, когда Ершов повторил чужую команду и ушёл мористее, а мы его возвращали.

Первое движение – найти виноватого. Оно у всех первое. У меня в прошлой жизни ушло лет двадцать на то, чтобы научиться его пропускать, и толку от этой науки было ровно столько, что теперь я его узнаю в лицо.

Тридцать первый не вредил. Он шёл с задания и хотел сесть. Тимка не тянул: он развёл их по времени быстрее, чем это сделал бы я. Мы просто работали вчетвером на одной доске, рассчитанной на двоих, и заплатили за это минуту.

Значит, минуту надо взять где-то ещё.

– Ремизов! – кричу я. – Сколько ещё надо?

Он выпрямляется у трамбовки, которую волочёт к краю, и отвечает, не задумываясь:

– Полторы!

– У нас ноль.

Он смотрит на меня секунду, потом бросает трамбовку там, где стоит, – за вешкой, в траве, – и машет своим: всё, руки пустые, уходим.

Я поворачиваюсь к блиндажу. Гордеев уже выходит из него – он услышал.

– Круг снимаем, – говорю я.

– Ремизов не закончил.

– Ремизов не закончит и через десять. У нас нет десяти.

Гордеев секунду смотрит на поле – на уходящих людей, на трамбовку, которую двое волокут к краю, на тягач, который ещё пылит у дальнего капонира.

– Прекратить работы! – кричит он так, что слышно на другом конце. – Всем с полосы! Сигнальщик – разрешающий!

По полю бегут. Кто-то тащит лопаты, кто-то бросил и тащит только себя. Трамбовку роняют на бок у самой вешки, и Ремизов, матерясь без слов, одним лицом, разворачивается и волочит её дальше сам.

– Тимка! – я встаю с бочки и иду к блиндажу, и палка вязнет в земле. – Передавай! Одно! «Проход открыт. Садиться в начале. Конец мягкий, не прокатан».

– Передаю!

– И пусть повторит!

– Повторяет! – кричит Тимка через минуту из амбразуры. – «Понял. Иду».

Сигнальщик у начала прохода поднимает над головой разрешающий знак и держит его двумя руками, стоя за вешкой, – там, где ему велел стоять Федя.

Пыль ещё не осела. Она висит над последними ста метрами длинной рыжей полосой, и сквозь неё хорошо видно, какая там земля: тёмная, рыхлая, вспоротая.

Все, кто сейчас смотрит на поле, видят это одинаково. И тот, кто подходит с моря на одном живом моторе, увидит тоже – когда будет уже поздно менять решение.

Из-за низкого берега, левее мельницы, выходит самолёт.

Он идёт ниже, чем мне хотелось бы, с левым креном, и правый винт у него крутится не так, как левый, – это видно даже отсюда, мне от бруствера, где я остановился с можжевёловой палкой в руках. Он выравнивается и кладёт машину на проход, и с земли кажется, что он идёт прямо на нас.

Я упираю палку в землю обеими руками. Колено говорит мне всё, что оно обо мне думает, и я его не слушаю.

Поле замирает не красиво, а рвано: кто-то садится на корточки за отвалом, кто-то остаётся стоять столбом, Мищенко высовывает голову из-за бочек, Ремизов держит своих за плечи, чтобы не лезли раньше времени. Лида стоит у твёрдого края, сложив руки, и смотрит не на самолёт, а на то место, где он должен остановиться. Федя у вешки поднял левую руку. Плешаков стоит у тягача с заглушенным мотором и ждёт, чтобы завести его сразу, а не после.

Гордеев отходит от сигнальщика и останавливается рядом со мной, и мы оба молчим, потому что всё, что можно было сказать, уже сказано в эфир и повторено обратно.

Дальше это не наша работа. Дальше – работа человека, который сидит там, в кабине, второй месяц на фронте, с раненым штурманом за спиной и с мотором, который не держит.

Проход есть.

Люди в самолёте ещё не спасены.

Глава 5

Он касается земли на добрую сотню метров раньше, чем мы ему нарисовали.

Я вижу это сверху вниз, с бруствера, опираясь на можжевёловую палку рядом с блиндажом. Машина выходит из-за дыма низко, с задранным носом, правый винт крутится неровно, будто ему в цилиндры сыплют песок. Проход у нас начинается от вешки с белой тряпкой. Лётчик сажает до вешки, на некатаный луг, потому что у него больше нет запаса, чтобы дотянуть куда-то красиво.

– Раньше, – говорит рядом Савченко и снимает один наушник, как будто без наушника видно лучше.

– Вижу.

Пыль из-под колёс идёт двумя хвостами, и оба хвоста чистые, ровные ровно две секунды. На третьей левое колесо находит то, чего не было на нашем плане: старый след от телеги, размытый дождём и присыпанный сверху, мягкий, как тесто. Машину сажает влево. Я слышу звук, будто кто-то ломает о колено толстую сырую доску, – стойка складывается, и левая плоскость идёт к земле.

Дальше всё делается быстро и одновременно очень медленно, как всегда в таких вещах. Крыло цепляет траву, разворачивает самолёт носом влево и волочёт. Слева от обозначенного прохода, на прежней оси полосы, лежит воронка, засыпанная утром наполовину; самолёт проносит по её краю, не задев ямы. Справа от прохода, у вешек, стоят сигнальщики и расчёт с тягачом; между ними и машиной остаётся полоса луга, которую никто не мерил, но она есть.

Он уходит в пустое. Из всего, что у него оставалось, он выбрал именно это.

Самолёт останавливается, перекошенный на левое крыло, хвост задран, и из-под левого мотора сразу выползает низкий рыжий огонь – не столб, а лужа, растёкшаяся по траве и по нижней части фюзеляжа.

– Пожар, – говорит Савченко ненужное.

Я уже иду. Точнее, пытаюсь идти, и правое колено отвечает мне на первом же шаге так, что перед глазами на мгновение садится белое. Пятьдесят метров до тягача я прохожу как по битому стеклу, и это ещё нормально; девяносто метров до самолёта я так не пройду.

Тягач уже разворачивается. Плешаков стоит на подножке, придерживаясь за скобу, и орёт на своего тракториста что-то короткое и злое.

– Василий Фомич!

Он видит меня, видит, как я иду, и делает единственное разумное: не спорит и не сочувствует.

– Хватайся!

Я цепляюсь за вторую скобу и втаскиваю себя на подножку здоровой ногой и обеими руками. Тягач дёргает, меня бьёт о железо бедром, и это, как ни странно, легче, чем шаг.

В кузове лежит то, что Плешаков собрал ещё утром, когда мы только узнали, что к нам идёт чужой подранок: два пенных огнетушителя, свёрнутая кошма, лом, ящик с песком и две лопаты. Утром я подумал, что он перестраховывается. Сейчас я думаю, что человеку, который таскает лишнюю кошму, надо выдавать двойную порцию сахара.

– Кошму – под брюхо, огнетушители – на бак и на мотор, – говорит Плешаков на ходу. – Ковальчук, песок не на огонь кидай, а на дорожку. Ему бежать некуда, если дорожку перекроем.

– Понял!

Мы подходим с наветренной стороны. Дым уносит от нас, он белый снизу и чёрный сверху, и в нём горит трава вперемешку с бензином.

И тут я вижу, как от хвоста наперерез бежит санитар с сумкой, напрямик, кратчайшим путём, – а кратчайший путь у него лежит под правым винтом, который ещё лениво крутится на малом газу, потому что лётчик там, в кабине, занят сейчас совсем другими вещами.

Я не успеваю даже набрать воздух.

Лида успевает. Она берёт его за поясной ремень сзади и тянет на себя всем весом, и они оба садятся в траву, а санитарская сумка улетает вперёд и ложится в плоскости вращения винта, под тяжёлой лопастью, которая через полсекунды снова проходит над ней.

– Стой! – говорит она ему в ухо, не крича. – Вон твоя сумка. Хочешь вторые носилки, свои?

Винт делает ещё три оборота, замедляется и замирает, и сразу становится слышно, как трещит горящая трава и как внутри фюзеляжа кто-то колотит по железу.

– Люк! – Плешаков первым разбирает этот стук. – Нижний люк!

Мы обходим крыло. Нижняя стрелковая точка – там, где фюзеляж ближе всего к земле, и туда как раз натекло горящее. Рамка люка перекошена: когда сломалась стойка, машину повело, и фюзеляж сел на брюхо не ровно. Изнутри её толкают и толкают, и с каждым толчком становится понятнее, что толкают уже без расчёта, просто телом.

– Кошму!

Ковальчук с помощником накрывают лужу огня кошмой у самого борта. Пламя приседает, прижимается, лезет по краям. Второй моторист бьёт пеной по борту, не по человеку – по металлу, чтобы металл перестал быть сковородкой.

Плешаков берёт лом, заводит его под угол рамки, где перекос меньше, и говорит в железо спокойно, как в трубку телефона:

– Отойди от люка. Считаю до трёх и рву. Раз. Два.

Рамка идёт с визгом. Люк уходит вбок, и оттуда сначала выходит дым, а потом вываливаются руки.

Санитар разворачивает принесённое с носилками одеяло по траве у люка. Подбежавшие сигнальщики ложатся рядом, подхватывают стрелка под плечи и вытягивают наружу, стараясь не задеть обгоревшей ногой край рамки. Лида командует им от крыла; когда он весь оказывается на ткани, четверо берутся за края и переносят его на носилки. Стрелок горел не весь; у него горели штанина и левая рука до локтя, и сейчас он уже не горит, он просто очень хочет встать и идти, и его держат.

– Не сдирать! – Лида уже над ним, на коленях, и голос у неё делается ровным и громким, таким, что ему подчиняются раньше, чем понимают. – Что прилипло – режем вокруг, не тянем. Носилки держите ровно. Воду не лить. Галя, пакет и ножницы.

Из передней кабины вылезает лётчик. Он высокий, в мокром от пота комбинезоне, и лицо у него в саже двумя полосами, как у мальчишки, который лазил в печь. Он делает три шага от самолёта, разворачивается и идёт обратно.

Я перехватываю его за плечо.

– Стой.

– Там сумка, – говорит он. – Мне надо сумку.

– Плешаков!

– Не пускать! – не оборачиваясь, отвечает Плешаков. – Бак левый не разорвало, но он течёт, и оно ещё дышит под кошмой. Через пять минут вынесу сам.

– Слышал? Через пять минут вынесет сам.

Лётчик смотрит на меня так, как смотрят на человека, который не понимает чего-то очень простого.

– Полищук её под слово взял. Там чужая разведка, я вёз!

– Ты довёз, – говорю я, удерживая его за плечо. – Она в ста метрах от лаборатории. Дальше не твоя работа.

Он моргает, и в глазах у него что-то становится на место.

– Понял.

Штурмана выносят из передней кабины на руках. Лида перехватывает его у крыла, велит уложить на свободные носилки; он открывает глаза на её голос, пытается сесть, но она удерживает его за здоровое плечо. Радист выходит последним, и его ведут под руки, потому что у него обожжены ладони – он, судя по всему, и бил в люк, и держал что-то горячее. Он держит руки перед грудью, не смыкая обожжённых ладоней, и ищет глазами.

Их четверо. Я считаю их вслух, потому что счёт вслух – единственное, что сейчас надо.

– Командир.

– Ершов, – говорит лётчик.

– Штурман.

– Зимин, – с задержкой отзывается он с носилок. Лида наклоняется к нему, проверяя, понимает ли он обращённый вопрос.

– Радист.

– Полищук, – радист наклоняет голову в мою сторону, прижимая локти к бокам: ладони поднять не решается.

– Стрелок.

– Тарасов, – отвечает за него Лида, потому что Тарасов уже на носилках и разговаривает с небом. – Живой. Ожоги руки и бедра, без дыхательных. Понесли.

Четверо. Все четверо.

Никто не говорит речей. Кто-то из мотористов садится на корточки и вытирает лицо рукавом, кто-то ещё сбивает лопатой отдельные языки огня в траве, и это, по-моему, лучшее, что можно сделать с такой минутой: не портить её словами.

Ершов поворачивается и смотрит назад, на свой след.

След длинный, с надломом там, где сложилась стойка. По правую руку от следа стоит вешка с белой тряпкой, а сразу за вешкой – та самая полузасыпанная воронка, тёмная, с рыжими краями. Между колеёй и воронкой метров двенадцать. За воронкой, у вешек, стоят четыре человека сигнального расчёта, и один из них только теперь опускает флажок, поднятый при открытии прохода.

Ершов смотрит на это долго. Потом у него начинает подрагивать подбородок, и он этого стесняется, поэтому говорит громко и почти зло:

– Вы мне открыли не там, где обещали.

– Мы тебе открыли раньше, чем утрамбовали, – отвечаю я. – И предупредили, что дальний конец мягкий. Ты сел до вешки.

– У меня тяга падала.

– Я знаю. Поэтому мы и открыли раньше.

Он опять смотрит на воронку.

– Если бы я дотянул, как собирался...

– Не дотянул бы. – Я говорю это ровно, потому что жалеть его сейчас – значит врать. – Ты сел там, где мог сесть, и увёл машину влево, в пустое. Это твоя посадка, Ершов. Не моя, не сигнальщика, не земли. Земля дала тебе честный проход и честное предупреждение. Всё остальное сделали твои руки.

Он вытирает лицо ладонью, размазывая сажу окончательно.

– Стойку сломал.

– Стойку сделают. Людей не делают.

Кто-то из его экипажа коротко смеётся, и от этого смеха всем становится легче, включая меня.

Я поворачиваюсь к тягачу, чтобы сесть на подножку, и понимаю, что за последние десять минут ни разу не вспомнил про колено. Оно вспоминает про меня само, сразу и подробно, и я стою у скобы, пережидая, пока перед глазами уляжется.

Молодое тело, старая привычка. Двадцать с небольшим лет, а ходит, как дед с базара.

Огонь добивают ещё минут семь. Кошму снимают, когда под ней перестаёт дышать, и мокрая земля под ней парит. Плешаков лезет под фюзеляж сам, с фонарём, хотя солнце уже высоко, – светит в стыки, смотрит, где шло пламя и куда могло уйти.

– Обшивку по низу повело, шпангоут смотреть будем, – говорит он оттуда. – Бак левый пробит осколком ещё в воздухе, не сейчас. Он ему всю дорогу капал.

– Поэтому и тяга падала?

– Тяга падала по другой причине, и я в неё сейчас не полезу, – отвечает Плешаков, вылезая задом. – Я в неё полезу, когда остынет и когда мне её опишет тот, кто в кабине сидел, а не тот, кто рядом стоял.

Он вытирает руки о ветошь и наконец выносит сумку – обычную брезентовую полётную сумку, потёртую, с оборванным ремнём.

Полищук тянется к ней обожжёнными руками раньше, чем она оказывается на земле.

– Мне, – говорит он. – Мне передавали.

– Держи, – Плешаков отдаёт без спора.

Радист прижимает сумку к груди локтями, потому что ладони у него уже не работают, и садится с ней на подножку тягача.

Гордеев подходит со стороны блиндажа. Он идёт быстро, сапоги у него по щиколотку в свежей земле, на рукаве пыль; последние минуты он провёл здесь же, между блиндажом и полосой. Он оглядывает нас по одному: Ершова, Зимина, носилки, которые уже унесли, меня у скобы.

– Все? – спрашивает он.

– Все четверо, товарищ капитан. Стрелок с ожогами руки и бедра, у Ковалёвой. Штурман пришёл в себя, тоже на носилках. Командир и радист на ногах.

– Машина?

– Сломана стойка, обшивка по низу, левый бак пробит осколком в воздухе. Плешаков и Руденко смотрят.

Гордеев кивает, и тут его взгляд останавливается на сумке, которую радист держит локтями.

– Это что?

– Кассета, товарищ капитан, – говорит Полищук. – Фотокассета. Мне её лично передали, я обещал доставить.

– Кто передал?

– Лейтенант Гущин.

Гордеев смотрит на него уже иначе.

– Где?

– На подскоке. Мы туда сели ночью, мотор щупать. Их машина там лежит на брюхе, у дальнего края. Экипаж живой, двое побитые, штурман ходит. Гущин говорит: у меня плёнка с прохода после удара, а самолёта нет. Я говорю: у меня самолёт есть. – Полищук усмехается серыми губами. – Оказалось, не очень есть.

– Он сам снимал?

– Сам. Говорил, зашёл два раза, второй раз уже по светлому дыму.

– На кассете отметки есть?

– Есть. Он при мне надписал и при мне же завернул.

Гордеев поворачивает голову к посыльному, который стоит в трёх шагах и ждёт.

– Синицына сюда. Бегом.

Старшина Синицын из фотослужбы прибегает через четыре минуты с таким лицом, будто ему сказали, что горит его лаборатория. Он маленький, в очках, и у него на пальцах вечные тёмные пятна, которые не отмываются.

– Принимай, – говорит Гордеев.

Синицын протягивает руки и тут же их отводит.

– Товарищ капитан, я при свидетелях приму и распишусь. И вскрывать здесь не дам, даже пальцем не дам трогать завёртку. Тут солнце.

– Никто и не собирается.

Полищук всё ещё не отдаёт. Он держит сумку локтями и смотрит на Синицына с сомнением человека, который вёз это через полночи, через один мотор и через огонь.

– Товарищ старшина, а вы её точно проявите?

– Точно, – отвечает Синицын. – И точно испорчу, если кто-нибудь сейчас начнёт торопиться. Там эмульсия, а не кирпич.