Читать книгу "Командир бомбардировщика – 4"

– По «не подтверждён» нельзя работать дальше. По «не подтверждён» меня спросят, зачем мы туда летали.

– Тогда давайте я вам скажу, что мы видели, а вы решите, как это называется, – я разворачиваю к нему участок карты с отметками пожаров. – Первое: после сброса мы увидели несколько вспышек в районе подходов. Второе: там были огонь и дым, но огни на земле мы видели и до нашей команды. Какие занялись от наших бомб, с уходящего курса не отделили. Третье: дым закрыл часть рисунка раньше, чем мы смогли проверить отдельные корпуса. Сам район Литвинов опознал по воде, рельсовым подходам и времени, а не по пожару. Это у нас есть. Подтверждённого разрушенного цеха – нет.

– Это и есть промышленный район.

– Это и есть промышленный район, – соглашаюсь я. – А вот что это был за корпус, цех или склад – я вам с четырёх тысяч ночью не скажу, и никто не скажет. Для этого нужен снимок или дневной проход разведчика.

Гордеев молчит, глядя на карту. Я знаю, что он сейчас делает: примеряет мою формулировку к телефону, к тому человеку на другом конце провода, к слову, которое от него ждут.

– Товарищ капитан, – говорю я тише. – Если мы сегодня напишем «объект уничтожен», завтра нам скажут не ходить туда второй раз. А если корпус стоит, то через неделю оттуда снова пойдёт то, ради чего мы летали, и следующий экипаж пойдёт на цель, которую у нас в бумаге уже нет.

– А если мы напишем, как ты говоришь, нас пошлют туда второй раз.

– Пошлют, – говорю я. – И правильно. Только уже с разведкой.

Гордеев складывает карту – правильно, по сгибам, как складывает человек, который сам когда-то её вёл.

– Ладно, – говорит он. – Пишу твоими словами. Сброс по прицелу в назначенном промышленном районе. Наблюдались вспышки, огонь и дым; поражение конкретного объекта не подтверждено, требуется контроль. И если меня за это будут есть, я скажу, что это доклад экипажа.

– Это и есть доклад экипажа.

– Вот и хорошо. – Он встаёт, застёгивает ворот и уже у выхода говорит через плечо: – Ковалёва. Твои листы принеси мне через час, я их подошью к сводке. Чтоб потом никто не спрашивал, почему у Иванова экипаж на земле.

Занавеска падает за ним. В землянке становится тихо, и Тимка говорит в потолок:

– Значит, ночью летят другие.

– Значит, другие, – отвечаю я.

– На нашей?

– Если Плешаков сдаст машину, то на нашей.

Федя поворачивает голову на подушке.

– Командир. Обидно.

– Обидно, – соглашаюсь я. – А теперь скажи, что тебе обиднее: что на «тринадцатом» полетит чужой экипаж или что он полетит на непроверенном моторе?

Федя думает.

– Второе.

– Вот и мне второе.

Лида отпускает нас не сразу: сначала Зоя разносит по кружке кипятка с чем-то травяным, от чего у Феди делается подозрительное лицо, потом Литвинову меняют положение руки на подушке, потом приходит какой-то моторист с рассечённой бровью, и мы перестаём быть главными людьми в этой землянке.

Тимку и Федю Лида укладывает спать. Меня – нет.

– Ты всё равно не уснёшь, пока не сходишь к машине, – говорит она, не поднимая головы от своих листов. – Сходи и вернись. Час дам.

– Полтора.

– Час. С палкой.

До капонира я иду восемь минут и трижды останавливаюсь, делая вид, что смотрю на полосу. На полосе действительно есть на что смотреть: сапёры перекидывают грунт из отвала в старую воронку, подводы возят камень, двое мальчишек-краснофлотцев крутят каток, и всё это движется медленнее, чем хочется всякому, кто на это смотрит со стороны.

В капонире Гурьев на коленях у маслорадиатора выковыривает щепкой из сот спрессованную пыль и сухую траву. Рядом на разостланной газете лежат уже вынутые комья – плотные, войлочные, с вплавленной мошкарой.

– Много?

– Треть, – не оборачиваясь, отвечает Плешаков. – Не половина. Но треть.

– Сойдёт за причину?

– Не сойдёт. Годится как часть.

Я сажусь на свой ящик и вытаскиваю из планшета тетрадь. Тетрадь дал мне Гурьев – конторская, в клетку, с чужой фамилией на обложке, зачёркнутой химическим карандашом.

Первую страницу я разлиновываю на три столбца и наверху пишу: «что видели – что сделали – что вышло».

Литвинов приходит через четверть часа: он не умеет лежать, когда работает голова. Садится рядом на перевёрнутое ведро, смотрит на мою разлиновку и молчит ровно столько, чтобы я успел заподозрить неладное.

– Плохо, – говорит он наконец.

– Почему плохо?

– Потому что в первый столбец ты через неделю начнёшь писать не то, что видел, а то, что понял. – Он берёт карандаш правой рукой и ведёт ещё одну черту. – Смотри. «Что видели» – сюда только показания и наблюдения. Температура подошла к черте. Не «мотор грелся». «Мотор грелся» – это уже вывод, и ему место отдельно, в четвёртой графе.

– Ты сейчас у Плешакова слов набрался.

– Я у него не слов набрался, – говорит Литвинов. – Я сегодня утром смотрел, как он тебя об это носом. Приятного мало, но он прав.

Мы сидим и заполняем первую строку, и это занимает у нас двадцать минут, потому что каждое слово приходится оборонять от самих себя. «Видели»: температура головок правого подошла к принятой черте на наборе, время такое-то, высота такая-то, наружный воздух такой-то, остальные показания без изменений. «Сделали»: уменьшили угол, прибавили скорость, открыли жалюзи полностью. «Вышло»: рост остановился через четыре минуты, показание отступило на два деления к седьмой, на боевом и обратном режимах новых признаков не было. В четвёртой, под словом «Вывод», пишем: «Показание отозвалось на изменение режима. Причина подъёма температуры до технической пробы не установлена». Литвинов перечитывает и пододвигает тетрадь ко мне.

– И зачем это? – спрашивает Литвинов, разглядывая получившееся. – Плешаков и так всё записал.

Глава 3

– Плешаков записал мотор. А это – что делал экипаж и что из этого получилось.

– Так мы же помним.

– Мы помним сегодня, – говорю я. – Через месяц у нас будет двадцать таких ночей, и мы будем помнить ту, где было страшнее всего, а не ту, где мы сделали правильно. И молодому в звене я расскажу красивое, а не полезное.

Литвинов молчит, потом кивает.

– Тогда пиши сюда и чужие. Не только нашего борта.

– Чужие нам никто не отдаст.

– Отдадут, – говорит он спокойно. – Если ты сначала покажешь им свою.

К капониру подходит незнакомый мне краснофлотец: тонкая шея, оттопыренные уши, в руках планшетка со шнурком и стопка бумажек.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите? Я от начальника связи. Савченко, сменный радист.

– Разрешаю.

– Мне сказали, вы на частотах с Журавлёвым работаете. А он спит. – Савченко переминается. – Мне на ночь надо таблицу переписать, а там у него свои пометки, и я половину не понимаю.

– Например?

Он показывает лист. Между цифрами у Тимки стоят его собственные значки: где-то галочка, где-то две точки, где-то короткая волнистая черта.

– Вот это что?

Я смотрю. Я не радист, но три года командования научили меня понимать чужие пометки не из содержания, а из поведения человека, который их ставил.

– Это он отмечает, где его глушили, – говорю я. – Волна – значит, в этом часу помеха ходит. Две точки, наверное, слышимость плохая, но была.

– А галочка?

– А галочку спросишь у него самого, когда проснётся. И не переписывай то, чего не понял: перепишешь неправильно и сам себе завтра соврёшь.

Савченко смотрит на меня недоверчиво: он готовился, что его отругают за беспокойство, а не отправят за ответом.

– Товарищ старший лейтенант, а можно я тогда... ну, рядом посижу, когда он работать будет? Я не мешаю. Я просто смотрю, как он на слух берёт.

– Сиди, – говорю я. – Только не молчком. Спрашивай.

Он уходит, прижимая планшетку к груди, и я делаю в своей тетради вторую запись, на другой странице, совсем короткую: фамилию.

Обратно к санчасти я иду дольше, чем туда. Колено к этому времени перестаёт быть отдельной деталью и становится мной целиком.

Я успеваю поспать час, может быть полтора.

Сон приходит мгновенно, как всегда после ночного полёта: тело падает в него, как мешок с песком, и в этом провале нет ни Берлина, ни прожекторов, ни белого кафеля с водой. Есть только тяжесть и глухота.

Будит меня не звук, а рука на плече.

– Товарищ старший лейтенант. Товарищ старший лейтенант!

Связной, краснофлотец лет девятнадцати, с ремешком бескозырки под подбородком и красным от бега лицом. За его спиной в дверном проёме – прямоугольник дневного света.

– Что? – Я нащупываю край топчана, ещё не понимая, кто меня трясёт.

– К командиру, – связной отнимает руку от моего плеча, переводит дыхание. – Срочно.

Я сажусь, и колено, отдохнувшее и оттого обнаглевшее, отзывается злее, чем утром. Нога у меня лежала на свёрнутой шинели – Зоя, видимо, подложила, пока я спал.

– Говори с места, – говорю я, нашаривая сапог. – Что случилось?

– Береговой пост наш борт слышит. Возвращается, с задания. Мотор у него рывками. Полосу не видит.

Вот это уже разговор.

– Какой пост?

– Который на мысу. «Чайка».

– Когда слышали?

Связной моргает.

– Ну... сейчас.

– Не «сейчас». Во сколько пост передал? Посмотри, у тебя записка есть.

Он вытаскивает из-за обшлага мятый листок и читает, шевеля губами:

– В одиннадцать двадцать шесть.

Я смотрю на часы. Одиннадцать тридцать четыре.

Восемь минут. Восемь минут – это не «сейчас». За восемь минут ДБ-3Ф уходит километров на тридцать, и если он идёт с потерей высоты и без ориентировки, то он сейчас может быть где угодно в секторе шириной в добрых полсотни километров. И половина этого сектора – вода.

– Пошли, – говорю я и беру палку.

На выходе я сталкиваюсь с Лидой.

– Куда?

– Наш борт возвращается. С неисправным мотором и без ориентировки.

Она смотрит на палку, на ногу, на связного.

– Ты в кабину не сядешь.

– Я и не собираюсь. Я нужен на командном пункте.

– Пешком туда десять минут.

– Знаю.

– На телеге три, – говорит Лида. – Сейчас Зоя найдёт ездового. Сядешь так, чтобы нога лежала, а не висела. И если ты за эти три минуты решишь, что тебе надо бежать, я тебя поймаю и привяжу к топчану, и Гордеев мне это разрешит письменно.

– Договорились.

– Журавлёв идёт со мной или с тобой?

Я на секунду задумываюсь. Вот здесь я могу сделать глупость.

– Со мной, – говорю я. – Ему нужен стул в тени, и он не будет читать мелкое. Ему нужны только уши и одно положение головы.

– Хорошо, – говорит она, и от того, как быстро она соглашается, мне становится легче. – Костенко не таскает ничего. Литвинов держит руку выше локтя. Я приду через полчаса и проверю всех троих.

Телега – обыкновенная крестьянская телега с высокими бортами, и лошадь у неё под стать: рыжая, немолодая, с философским выражением морды. Ездовой, пожилой старшина, помогает мне забраться и подкладывает под колено мешок.

– Быстрее можно? – спрашиваю я, когда мы выезжаем на дорогу.

– Можно, – говорит старшина. – Только на этой дороге тряхнёт так, что вам ногу оторвёт.

– Тогда как есть.

Телега идёт вдоль капониров, мимо сетей и свежих воронок. Лошадь никуда не спешит, и в этом есть что-то оскорбительное. Я сижу, держу колено обеими руками, чтобы его не подбрасывало на каждой колдобине, и думаю, что мог бы дойти пешком, и что дошёл бы позже минуты на четыре, и что эти четыре минуты сейчас стоят дороже всего остального, и что злиться на лошадь – самое бессмысленное занятие в мире.

Злюсь.

Тимка идёт рядом с телегой пешком, держа голову ровно, как ему велели.

– Командир.

– Да.

– Если он Кагул слышит, а полосу не видит, это может быть двумя вещами. Или он далеко и слышит нас на дальности, а видит только облака. Или он близко, но смотрит не туда.

– Верно. И мы пока не знаем, какая из двух.

– На дальности слышимость у них обычно...

– Тимка. Не считай в голове на ходу. Сядешь – посчитаем вместе.

Командный пункт у нас – блиндаж на краю поля, с двумя телефонами, картой на фанерном щите и амбразурой, в которую видна полоса. Когда я вхожу, там уже толпа: Гордеев, телефонист, начальник связи, сменный радист Савченко и ещё кто-то из штаба, кого я не успеваю опознать.

Гордеев говорит в трубку:

– ...повторяю, готовность доложу после осмотра. Нет. Нет, не могу. Потому что мотор ещё не запускали. Да. Да, я понимаю, что к восемнадцати.

Рядом с ним стоит незнакомый мне старший лейтенант в новой, не выгоревшей гимнастёрке, с блокнотом, и ждёт цифру. По тому, как он держит карандаш, я понимаю про него всё, что мне нужно: человек приехал за числом, число ему нужно к определённому часу, и всё, что не число, для него шум.

– Сколько бортов? – спрашивает он, едва Гордеев отводит трубку от уха.

– Товарищ капитан, – говорю я. – Освободите телефон.

Штабной поворачивается ко мне первым.

– А вы?

– Иванов. Старший лейтенант. У меня в воздухе свой борт, который нас слышит и не видит.

– Чей борт?

– Наш, – говорю я. – Возвращается с задания, один мотор идёт рывками, ориентировку потерял.

– На него есть кому смотреть, – говорит штабной. – А у меня к двенадцати сводка по готовности.

– К двенадцати у вас в сводке будет на один борт меньше, если мы сейчас пять минут потратим на разговор о том, сколько их будет к восемнадцати.

Он смотрит на меня – на палку, на нечищеные сапоги, на куртку, в которой я летал, – и я вижу, как в нём борются две правильные мысли: что сводку с него спросят и что я говорю дело.

Гордеев решает за него. Он говорит в трубку:

– Перезвоню, – и кладёт её на рычаг.

– Что у тебя?

– У нас в воздухе свой борт, который нас слышит и не видит, – говорю я. – Пока мы обсуждаем ночную готовность, он тратит высоту. Мне нужны три вещи: связь с ним, свежие данные поста и человек, который прямо сейчас видит, что творится на полосе.

– Радиорубка даёт его слабо, – говорит начальник связи. – Приёмник ловит, передаёт он прерывисто.

– Позывной?

– Двадцать седьмой. Командир – лейтенант Ершов.

– Ершов, – повторяет Гордеев и морщится. – Молодой. Второй месяц.

– Штурман?

Савченко поднимает голову от журнала.

– Радист передавал со слов командира: штурман ранен. Поэтому и ориентировку потеряли. Связист у них на месте, работает ключом.

Вот теперь картинка складывается.

Не «потеряли ориентировку» как слабость, а потеряли человека, который её вёл. Пилот второго месяца, один мотор идёт рывками, штурман на полу за спиной, и в наушниках – родной аэродром, который слышно и не видно.

– Савченко, – говорю я. – Записывай не выводы, а слова. Всё, что он передаёт, с временем, дословно. Даже если он повторяется. Даже если это «не вижу». Понял?

– Понял. А зачем дословно?

– Затем, что через час мы захотим понять, что он на самом деле видел, а память у нас будет уже своя, удобная.

Он кивает и переворачивает страницу.

– Тимка, – говорю я. – Твой стул вот здесь, спиной к свету. Ты работаешь ушами, голову держишь в одном положении. Крупные записи делает Савченко под твою диктовку. В тетрадь не смотри.

Тимка садится и надевает наушники. Я вижу, как у него сразу меняется лицо: он уходит в звук, как ныряют.

– Литвинова ко мне, – говорю я связному. – И Костенко. Костенко – к наблюдателю на вышку, пусть смотрит между облаками, и передайте, чтоб ему никто ничего таскать не давал.

– А зачем Костенко на вышку? – спрашивает Гордеев. – У нас там свои наблюдатели.

– У вас там свои наблюдатели, которые узнают силуэт, – говорю я. – А Костенко ночью два часа смотрел в небо из нижней точки и умеет отличить самолёт с раненым мотором от самолёта, который просто идёт. Он вам скажет не «вижу ДБ», а «идёт с креном, снижается, правый винт медленнее».

Литвинов приходит через четыре минуты и сразу берёт карту в работу. Кисть у него поднята к груди, планшет он прижимает локтем, и работает правой.

– Начальные данные, – говорит он. – Время, место поста, направление, на которое он слышал.

Телефонист диктует. Литвинов кладёт линейку и ведёт сектор – широкий, неприлично широкий, от мыса и дальше в море.

– Плохо, – говорит он. – Тут километров шестьдесят по фронту. И треть – вода.

– Значит, сужаем.

– Нечем. Пост слышал звук, а звук ночью и днём врёт на воде.

– Тогда спрашиваем у него самого.

Тимка поднимает руку, не поворачивая головы.

– Есть двадцать седьмой. Слабо.

– Спроси у него последний надёжный ориентир и время после него, – говорит Литвинов. – Именно так: последний берег, который он узнал наверняка, и сколько минут назад. Не «где вы» – он не знает, где он.

Тимка работает ключом. Он передаёт медленно, короткими группами, потом слушает.

– Отвечает... – Тимка морщится. – Радист отвечает не сразу. Савченко, пиши: «прошли берег с двумя косами», «примерно двенадцать минут», «потом облачность», «курс держали».

– Две косы, – Литвинов склоняется над картой и ведёт пальцем. – Две косы... вот. Или вот. Здесь и здесь. Разница между ними – двадцать восемь километров, и они правда похожи. Но у левой вдоль берега идёт отмель, там вода светлая. Спроси, была ли справа от кос светлая полоса воды.

Тимка передаёт. Пауза тянется.

– Отвечает: «светлая полоса была слева».

Литвинов выпрямляется.

– Тогда это вторая коса, и шёл он не тем курсом, каким думает. Его снесло. – Он быстро прикидывает по линейке. – Двенадцать минут на их скорости с потерей высоты... Сектор сжимается до вот этого. Двадцать километров по фронту.

– Вышка! – кричу я в телефон. – Костенко, слышишь?

Трубку берут не сразу. Потом в ней раздаётся Федин голос – ровный, сосредоточенный.

– Слышу.

– Смотри в направлении от мельницы на мысу вправо, на два пальца от дыма. Между вторым и третьим слоем облаков. Что видишь?

Пауза. Долгая. В блиндаже становится слышно, как скрипит карандаш Савченко.

– Есть, – говорит Федя. – В просвете. Далеко. Наш, двухмоторный. Идёт... идёт с левым креном, снижается медленно. Правый винт... не скажу. Далеко.

– Куда идёт?

– Вдоль берега. Нас проходит стороной. Левее полосы уйдёт.

Вот оно.

– Литвинов, – говорю я. – Он идёт прежним курсом. Он думает, что идёт домой, а идёт мимо.

– И не увидит, – соглашается Литвинов. – Дым сносит на северо-восток, полоса лежит иначе. Он ищет полосу под дымом, а дым сейчас лежит вот тут, в стороне. Он на неё уже смотрел и ничего не нашёл.

Я беру у Савченко карандаш и рисую на его листе три слова. Так у меня в прошлой жизни всегда получалось лучше: сначала написать, потом сказать.

– Тимка. Передаёшь ему одно. Ровно одно. Мельница на мысу – каменная, старая, без крыльев, стоит одна. Пусть возьмёт её под левое крыло и держит. Всё.

– И ещё? – спрашивает Тимка.

– И ещё одно предупреждение: не принимать дым за ось полосы. Дым в стороне.

– А курс дать?

– Курс дадим, когда он подтвердит, что видит мельницу, – говорю я. – Иначе мы ему сейчас положим в голову три цифры, он запомнит одну и повернёт не туда.

Тимка передаёт. Я смотрю на его лицо и вижу, как у него ползёт вверх бровь – он ловит ответ раньше, чем успевает продиктовать Савченко.

– Отвечает... – говорит он и вдруг замолкает. – Стоп. Это не он.

– Что?

– На частоте второй. Тридцать первый. – Тимка морщится, левый глаз у него дёргается. – Забил всё. Они оба работают.

Вот этого нам и не хватало.

Эфир – это узкая доска над водой. Двое на ней не помещаются.

– Кто такой тридцать первый?

– Наш, – говорит Савченко, не поднимая головы от журнала. – Тоже с задания идут. У них радист Вершинин, я его почерк знаю.

– Повреждения?

– Не докладывали.

– Тимка, что он передаёт?

– Запрос посадки. Настойчиво. – Тимка держит голову неподвижно, и у него на скуле проступает пот. – И... командир, он принял на себя. Он думает, что мельница – ему.

– Он не мог принять на себя, там позывной был.

– Он слышит куски, – говорит Тимка. – Мы слабо идём. У него куски.

И тут же, без паузы:

– Двадцать седьмой повторяет: «вижу ориентир, беру влево». Но он... – Тимка сглатывает. – Он берёт не влево, он повторяет чужое. У него в эфире две команды подряд.

– Костенко! – кричу я в телефон. – Что делает?

– Довернул, – Федин голос напряжённый. – Довернул... не туда. Уходит мористее. Командир, он уходит от нас.

В блиндаже наступает та особая тишина, в которой все смотрят на одного человека.

Ему двадцать четыре года, он сидит на табурете спиной к свету, у него двоится в глазах при быстром переводе взгляда, и он единственный, кто сейчас может что-то сделать.

– Тимка, – говорю я.

– Вижу, – отвечает он, и это неправда, он не видит, он слышит, но я понимаю, что он имеет в виду.

Он снимает одну чашку наушника с уха, чтобы слышать нас, и говорит быстро и очень чётко:

– Савченко. Пиши крупно на листе: «31 – ждать». Покажешь мне, я буду смотреть, не читая. Второй лист: «27». И держи оба перед собой, не убирай.

– Есть.

– Товарищ старший лейтенант, – Тимка поворачивается ко мне всем корпусом, не только головой. – Я развожу их по времени. Тридцать первому – ожидание. Двадцать седьмому – короткий сеанс, и я потребую повтор только принятого. Разрешаете?

– Разрешаю.

– Мне тридцать первый будет ругаться.

– Пусть ругается.

Тимка возвращает наушник и работает ключом – короткими, злыми, очень разборчивыми группами.

Ответ приходит быстро и сердито. Я вижу это по тому, как у Тимки дёргается угол рта.

– Тридцать первый спрашивает, кто ему запрещает, – говорит он. – Дословно: «по какому праву». И ещё раз запрашивает посадку.

– Ответь, что…

– Не надо, товарищ старший лейтенант, – Тимка говорит это, не оборачиваясь, и в его голосе нет ни грамма дерзости, только скорость. – Если я сейчас начну ему объяснять, кто я и кто он, мы на этом потеряем ещё минуту. Я ему не про право. Я ему про время.

Он работает ключом.

– Передал: «Тридцать первый, ожидание пять минут, причина – аварийный борт, работа с вами в одиннадцать сорок семь». С временем они всегда соглашаются легче, чем с запретом.

– А если не согласится?

– Тогда он будет сидеть и злиться, но не будет говорить, – отвечает Тимка. – Ему нужно знать, когда его услышат. Пока не знает – он будет звать.

Он тянется за тетрадью, чтобы отметить время, и я вижу, как он останавливается на полудвижении: перевёл взгляд с шкалы на бумагу слишком быстро, и бумага у него поплыла. Он замирает, ждёт положенные три секунды, и эти три секунды в блиндаже длятся примерно год.

– Савченко, – говорит Тимка, не поворачивая головы. – Пиши за меня. Время – одиннадцать сорок два. Под диктовку. И листы держи там, где я их вижу, не поднося к лицу.

Савченко подхватывает карандаш и пишет крупно, печатными, как пишут для плохо видящих.

– «31 – ждать до 47», – читает он вслух. – «27 – работаем».

– Так. Теперь не убирай.

Начальник связи наклоняется ко мне.

– Тридцать первый по званию может быть старше.

– В эфире сейчас старше тот, у кого горит, – говорю я. – А у тридцать первого не горит, он просто хочет сесть первым.

Через полторы минуты Тимка диктует, глядя в стену:

– Тридцать первый: «почему ожидание». Савченко, запиши дословно. Отвечаю ему: «аварийный борт на частоте, работать в одиннадцать сорок семь, повторяю: в сорок семь». Повторил назначенное время, чтоб не сидел как в темноте.

– Правильно.

– Двадцать седьмой... – Тимка ждёт. – Есть. Принял. Повторяет: «мельница каменная, без крыльев, беру под левое крыло». Повторяет верно.

– Костенко!

– Ложится обратно, – говорит Федя в трубку, и я слышу, как у него меняется дыхание. – Медленно. Довернул. Идёт на нас.

Литвинов, не отрываясь от карты, ставит отметку.

– С учётом доворота и потери – он у нас будет через одиннадцать-двенадцать минут.

– Тимка, спроси у него высоту и как держит.

Тимка передаёт. Ответ приходит не сразу – и не потому, что плохо слышно. Пауза длинная, тяжёлая, человеческая.

– Отвечает, – говорит Тимка. – «Тысяча двести. Правый даёт рывками, падает тяга. Высоту держу с потерей. Штурман плох».

Я смотрю на часы и на карту и в первый раз за сегодняшнее утро по-настоящему понимаю, сколько там у Ершова осталось.

Не в минутах – в голове. Радист на ключе может передать быстрее. Но ему ещё надо получить ответ от Ершова, а тот держит машину. По этим паузам я слышу, как мало у пилота остаётся на наш разговор: короткая фраза – и снова вся работа руками и ногами.