Читать книгу "Битва за москву 1941 – 8"

Глава 2

– Сколько тебе на эти сорок метров?

– Полчаса, если один. Двадцать минут, если мне никто не будет мешать и стоять над душой.

Я посмотрел на часы. Орловские десять минут уже истекали.

– Не годится, – сказал я. – Хорошо. Тогда так: просека дальше нам сегодня не нужна. Нам нужно знать одно – она есть или её нет. Она есть. Стоп, дальше не идём, ставь знак.

– Правильно, – сказал Рябцев с явным облегчением, потому что боялся, видно, что я его погоню.

Он выломал две жердины, воткнул крест-накрест поперёк колеи и повесил на них обрывок бинта – белое на белом, но всякий, кто идёт по просеке, увидит именно неестественность.

И в этот момент из-за поворота, там, за его сорока непроверенными метрами, кто-то крикнул.

Крикнул хрипло и коротко, будто сорвал голос ещё раньше:

– Э-эй! Живые есть?!

Мы все присели.

– Не отвечать, – сказал я тихо.

Он крикнул ещё раз, и в третий, и по тому, как он кричал – с надрывом, без страха быть услышанным немцами, а со страхом, что его не услышат свои, – мне показалось, что там свой, отчаявшийся дождаться помощи. Но голос ещё ничего не доказывал.

– Рябцев, проверь кромку слева, вдоль осинника. Юдин за тобой: посмотреть, кто кричит. По целине без проверки не шагать.

Они ушли. Когда Рябцев обозначил проход вдоль осинника, Юдин добрался до поворота и вернулся, красный и мокрый.

– Повозка, товарищ сержант. Связная, наша, с катушками. Лошадь убита, лежит в упряжи. Возница живой, сидит за колесом, нога, кажется, целая, но он оттуда встать боится: говорит, при нём тут двое подорвались.

– Сам он как туда попал?

– Говорит, ехал по просеке, ему сказали, что так ближе. Повозка прошла, а потом сзади рвануло.

Рябцев тихо выругался.

– Вот тебе и «прошла». Это она по своему следу прошла, а обратно они уже пошли по-другому.

– Крохин, – сказал я. – Ты хотел докладывать. Иди сейчас и доложи: на боковой просеке связная повозка, наши люди. Мы их выводим. Спроси у капитана, есть ли у него носильщики, но не жди ответа, возвращайся.

Крохин посмотрел на меня, потом на Рябцева, потом туда, откуда кричали.

– Я лучше тут останусь, – сказал он. – Я потом разом доложу.

– Как хочешь.

Выводить пошли двое: Хвостов и тот же Юдин, потому что Юдин уже прошёл за сапёром вдоль осинника, а Хвостов умел уговаривать людей, которые не хотят двигаться.

Я слышал, как Хвостов говорил ему оттуда – не шёпотом, а нормальным низким голосом, каким говорят с испуганной лошадью:

– Ты сиди, сиди. Ты не шевелись пока. Я к тебе не по твоему следу иду, я по проверенному, слева. Видишь меня? Ну вот и хорошо. Ты когда последний раз ел?

Возница что-то ответил.

– Ну вот и я говорю. Сейчас выйдем – и поедим.

Они вывели его, поддерживая с двух сторон, и он шёл сам, только очень медленно и всё время оглядывался на свою повозку.

Ему было лет сорок, борода в сосульках, шапка потеряна.

– Там имущество, – сказал он мне сразу, не здороваясь. – Там четыре катушки и аппараты. Я без них не могу.

– Сколько всего?

– Четыре катушки, два мешка и ящик.

– Ящик оставим.

– Как – оставим?

– Так. Ящик тяжёлый, за ним надо идти второй раз, а второго раза у нас нет. Катушки и мешки вынесем.

Он смотрел на меня и мялся, и я видел, что он сейчас скажет: тогда я сам пойду, – и что говорит он это не из храбрости, а из того же страха, из-за которого люди подписывают ведомости, не читая.

– Тебя за ящик кто спросит? – сказал я. – Фамилию и часть скажи.

– Селифанов. Связь батальона Орлова.

– Селифанов, за ящик спрошу я, и отвечу тоже я. Запиши, кому: сержант Гринёв, вторая рота. Понял?

Он кивнул.

Мешки и катушки таскали Хвостов с Юдиным по проверенному следу, по два конца, и на третьей ходке к ним, ни у кого не спросясь, пристроился Крохин.

Он взял мешок за один угол и понёс его вместе с Хвостовым, и по нему было видно, что мешок тяжелее, чем он рассчитывал, и что бросить теперь нельзя.

Когда всё лежало за укрытием, у комля большой ели, Крохин отдышался и сказал:

– Ну, теперь пойду доложу.

– Иди.

Он прошёл шагов пять, обернулся.

– Товарищ сержант. А вот эти катушки – они чьи?

– Ваши, – сказал я. – Соседи. Батальон Орлова, связь.

Он постоял ещё секунду и побежал.

Осипов в это время лежал в снегу шагах в тридцати, разложив на коленях свою сумку, и сращивал провод. Линия, идущая вдоль дороги, оборвалась где-то у завала – то ли сосной прихватило, то ли перебило осколком, – и он нашёл разрыв, зачистил концы ножом, скрутил и обмотал так же спокойно, как штопают носок.

– Есть, – сказал он, не поднимая головы. – Товарищ сержант, есть передовой наблюдатель.

– Говори.

– Через полковой коммутатор дал вашего артиллерийского наблюдателя. Говорит: пулемёт у них не на дороге. Пулемёт слева, в низине, на возвышении между двумя болотинами, там бугор с кустами. Оттуда вся полоса перед завалом простреливается вдоль. Говорит: они специально сосны так положили, чтоб все, кто будет их растаскивать, вылезли на одну линию.

Я попросил его повторить и повторил вслух сам, чтобы не переврать. Потом позвал человека Веры – того, что она мне дала, – и мы вместе, с его биноклем, отползли на кромку и несколько минут, не отрываясь, смотрели на бугор.

Бугор был. Кусты были. Больше ничего видно не было, но это ничего и не значило.

– Она достанет? – спросил я.

– С промежуточной – достанет. – Артиллерист опустил бинокль. – Только ей туда выходить надо, а как она туда выйдет, ей самой станет видно и её самоё станет видно.

– Значит, она сделает это тогда, когда он уже занят нами.

– Ага. То есть когда вы полезете на завал.

– Вот именно.

Я посмотрел на часы.

Десять минут прошли давно – прошло больше часа.

Но когда я возвращался к дороге, мне навстречу попался Крохин, уже без мешка, и он не сказал ничего, но кивнул мне на ходу, а у завала Орлов вместо разговора об аресте сказал коротко, не поворачиваясь:

– Мне доложили. Ладно. Что тебе нужно от меня?

– Уберите с прохода свои подводы ещё метров на сто назад, товарищ капитан. Когда мы возьмёмся за сосны, здесь будет неуютно.

Завал я обошёл пешком, вблизи, с правого края, где склон давал полметра мёртвого пространства.

Вблизи он был устроен умнее, чем казался.

Три сосны лежали не просто накрест. Нижняя, самая толстая, легла поперёк дороги и упёрлась комлем в склон, а вершиной ушла в канаву; на неё сверху навалили две другие, и сучья у всех трёх были не обрублены, а наоборот – подрублены и завёрнуты внутрь, так что получилась не куча брёвен, а плетень, в котором каждое движение одного дерева цепляет два остальных.

– Если тянуть верхнюю, – сказал Жаров, присев рядом со мной, – она пойдёт и потянет за собой среднюю, а средняя ляжет мне поперёк, и я потом буду её разбирать вручную, под ихним пулемётом.

– А если нижнюю?

– Нижнюю я с места не сдвину. Она в склон уперлась. У меня трос лопнет раньше.

– Тогда что?

Он помолчал, глядя.

– Тогда среднюю. Вот эту. Её надо взять не за комель, а вот тут, ближе к середине, и тянуть не назад, а вбок, под угол. Тогда она вывернется из-под верхней и ляжет вдоль, а не поперёк, и проход будет по правому краю. Узкий будет, но полуторка пройдёт.

– Тебе надо машину подводить туда?

– Надо. Но не к самому завалу. Метров за тридцать, вон на тот бугорок, и там я развернусь боком. Тридцать метров – это разница между «он меня видит» и «он меня, может, и не видит».

Хвостов с топором уже ходил вдоль плетня и высматривал, за что цеплять.

– Командир! – позвал он вполголоса. – Тут сук в землю вошёл. Он как якорь. Пока его не снимем, хоть тресни.

– Снимешь?

– Снять – три удара. Только я эти три удара буду делать стоя.

Мы посмотрели друг на друга.

– Лягут два раза, – сказал он. – Первый раз он по мне промажет, потому что я быстро. Второй раз не промажет.

– Значит, второго раза не будет. Ты рубишь в тот момент, когда Самойлова начинает работать, и ни секундой раньше. До этого лежишь вон там, за комлем, и держишь топор в руках, а не ищешь его по карманам.

Жаров с Хвостовым заранее размотали трос и протянули свободный конец к комлю, за которым предстояло ждать. У машины оставили слабину на короткий выход к бугорку.

Порядок вышел такой.

Тимохин отогнал всех лишних с линии троса и встал так, чтобы видеть и трос, и Жарова в кабине, и людей за завалом. Свою работу он теперь знал: не тянуть, не толкать, а следить, чтобы под натянутым тросом не оказалось человека. Мы уже видели в ноябре, что делает лопнувший трос с тем, кто стоит в его плоскости.

Юдин с двумя людьми ушёл влево, к канаве, – не стрелять, а смотреть за низиной, чтобы немец не вздумал послать оттуда пару с гранатами.

Вера со своим расчётом выкатила орудие на руках на промежуточное место: короткий бугор у самой кромки леса, с которого бугор с кустами был виден как на ладони – и с которого, разумеется, она была видна точно так же.

Я лежал за комлем рядом с Хвостовым и смотрел на часы, потому что мы условились не по сигналу – сигнал в таком деле запаздывает, – а по времени.

– Пошёл, – сказал я.

Жаров дал газ, и тягач полез на бугорок, разворачиваясь.

Немец увидел его сразу.

Пулемёт заработал не лениво, как всё утро, а деловито, длинными, и первая же очередь прошла по мёрзлой каше перед машиной, вспахав её в двух шагах от переднего катка.

И в ту же секунду ударила Вера.

Сорокапятка бьёт резко и зло, без раската, и от первого её выстрела у меня, как всегда, дёрнулось в ушах. Первый лёг с недолётом, в склон бугра, подняв чёрное. Второй – через шесть или семь секунд, не больше, – лёг в кусты.

Пулемёт замолчал.

– Пошёл! – крикнул я Хвостову.

Он встал и пошёл к завалу шагом, а не бегом, – я запомнил это, потому что сам бы побежал, – подошёл, примерился и ударил. Раз. Два. На третий сук хрустнул и отвалился, и Хвостов, не оборачиваясь, уже цеплял петлю троса туда, куда показывал ему Жаров.

Пулемёт заработал снова.

Он сменил место – не сильно, но сменил: очередь пошла уже не оттуда, а левее, и ложилась она теперь не по машине, а по дороге, вдоль, ровно по той линии, которую он и берёг всё утро.

Хвостов упал за комель, и я не сразу понял, упал он сам или его.

– Живой?

– Живой! – отозвался он оттуда с яростью. – Зацепил! Тяни!

Тягач взял.

Трос вышел из провиса, зазвенел, – у натянутого троса есть свой отдельный звук, тонкий и нехороший, – и сосна пошла. Она пошла медленно, потом сразу быстро, вывернулась из-под верхней, как Жаров и говорил, и, ломая сучья, съехала вдоль дороги к канаве.

Верхняя за ней не последовала. Верхняя осела, качнулась и легла точно поперёк – то самое, чего мы боялись.

– Стоп! – заорал Жаров в окно и заглушил тягу.

Мы лежали и смотрели на неё, и я считал, сколько человек надо, чтобы её сдвинуть вручную, и получалось, что шесть, и что все шесть встанут ровно на простреливаемую линию.

Вера сделала ещё три выстрела. Последний, кажется, попал: над кустами встало не чёрное, а серое с искрами, и пулемёт заткнулся и больше не начинал.

Тогда я поднял людей.

Мы сдвинули верхнюю сосну вшестером, за четыре приёма, качая и подталкивая её к канаве, и всё это время у меня между лопаток было ощущение, будто туда смотрят. Но никто не стрелял, кроме одиночных откуда-то издалека, из-за низины, и эти одиночные ложились высоко.

Проход получился шириной в полторы сажени, весь в сучьях, с колеёй, заваленной хвоей.

– Прошибём, – сказал Жаров, вылезая. – Только сначала хвою убрать, а то у меня гусеницы будут по ней скользить, как по маслу.

И вот тут, пока мы разгребали эту хвою, я, разогнувшись, увидел, что в кузов тягача лезут люди.

Их было человек восемь. Незнакомые, в чистых шинелях, с вещмешками и с двумя телефонными ящиками, и один уже подавал наверх что-то тяжёлое, завёрнутое в плащ-палатку, а двое сидели на борту, свесив ноги внутрь.

– Слезай, – сказал я.

Они посмотрели на меня.

– Нам приказано, – сказал старший из них, с треугольниками. – Штаб батальона капитана Орлова. Мы с имуществом.

– Слезай, – повторил я. – Все восемь.

Подошёл Жаров, и на лице у него было такое выражение, какое я потом видел только один раз – когда у него на переправе чужой водитель сел в его кабину.

– Слушай сюда, – сказал он спокойно. – Вот тут у меня сколько сейчас? Восемь человек по семьдесят – больше полутонны. Плюс ваше имущество. Я вам сегодня перед завалом десять ящиков вдвое делил, а вы мне их обратно посадили и ещё сверху положили.

– Нам приказано.

– Тебе приказано ехать, – сказал я. – А не сесть.

Я поднялся на подножку и оглядел дорогу впереди. За проходом она шла ровно метров триста, потом опять поворот. Триста метров открытого, и по ним только что стреляли вдоль.

– Вот что, – сказал я старшему. – Имущество ваше остаётся здесь, у прохода, я его никому не отдам и поставлю человека. Оно уедет следующей ходкой, договоримся с вашим капитаном, и я сам вам скажу, когда. А вы триста метров пройдёте ногами.

– По открытому?

– Не по открытому. Вон там, справа, вдоль склона, есть тропа в мёртвом пространстве, я по ней утром ходил. Идти цепочкой, интервал десять шагов, не кучей. Мои двое пойдут с вами: один впереди, один сзади. Если будут бить – ляжете, и вам скажут, когда встать.

Старший помялся.

– Нам бы быстрее.

– Быстрее – это когда все дошли, – сказал я.

И тут из-за их спин подал голос Крохин – он оказался тут же, с тёмной полосой на плече от мешка, который он помог вынести.

– Я пойду, – сказал он. – Я эту тропу видел. Он правду говорит, там не простреливается, я оттуда смотрел, когда мы имущество носили. Наше же имущество, между прочим. Вон оно лежит, четыре катушки.

Они посмотрели на катушки.

Что-то в них переменилось – не от моих слов и не от Жарова, а от того, что свой человек из их батальона стоял с перепачканным от переноски плечом и говорил, что тут вынесли их же добро.

– Ладно, – сказал старший. – Цепочкой так цепочкой.

Они пошли, и Крохин пошёл первым, и я дал им Дёмина в замыкающие – ему как раз годилась работа, где нужны глаза и голос, а не кисть.

Орлов стоял у своей полуторки метрах в семидесяти и смотрел, как его штаб идёт пешком по тропе вдоль склона, а по дороге в это же время тягач, ворча, протаскивал сорокапятку в узкий проход между сучьями.

Он не подошёл и ничего не сказал.

Он стоял, заложив руки за спину, и лицо у него было такое, будто он считает про себя – и ему не нравится то, что получается.

Пушку Вера ставила за поворотом, на той площадке, которую наметила ещё вчера по карте: за гребнем, с прямой видимостью на выход из низины и на дорогу, уходящую к деревне.

Тягач подтащил орудие, расчёт отцепил, откатил на руках, и мы вдвоём с Тимохиным перетаскали из кузова то, что осталось: пять ящиков.

Остальные пять Жаров привёз второй ходкой, от пней, и Тихонов с молодым сдали их под расписку в блокнот, и молодой, помню, страшно гордился этой распиской и всё показывал её потом.

Заслон, который держал дорогу, стоял в километре, в бывшей путевой будке и в двух окопах рядом.

Вера работала по нему двадцать минут.

Я в это время был со своими выше по склону, и мне было видно, как от будки после третьего снаряда посыпалась черепица, а после пятого рухнула стена, и как побежали – не оттуда, а из окопа левее, вдоль канавы, пригибаясь.

Их было человек десять, и мы их не преследовали, потому что дорога была нужнее.

Когда всё кончилось, стало очень тихо, и в этой тишине по проходу пошла колонна: сначала подводы, потом полуторка с будкой, потом орловские люди, догнавшие своё имущество, потом ещё подводы, потом санитарная повозка, которая шла с самого утра и которую мы всё это время держали перед завалом.

Жаров уложил трос на кронштейн и полез в кабину – отогнать тягач с дороги, чтобы не мешал.

Мотор завёлся.

И на втором или третьем обороте внутри что-то коротко и сухо ударило – один раз, будто кто-то щёлкнул кнутом в ведре.

Жаров заглушил мотор мгновенно. Не через секунду, не «дай послушаю», а сразу, и в кабине ещё звенело, когда он уже открывал дверцу.

– Тимоха! От капота назад! Всех от машины!

– Отойдите! – крикнул Тимохин и отвёл двоих, склонившихся над краем открытого кожуха.

Жаров открыл кожух.

Ремень лежал внутри двумя кусками.

Он был разорван не по шву – шов как раз держал, – а по краю, по той самой стороне, где мы утром с Тимохиным разглядывали светлую нитку, и разрыв был косой, длинный, с бахромой.

Никто не сказал ни слова.

Потом Тимохин произнёс:

– Он же нас довёз.

– Довёз, – сказал Жаров.

Он вытянул оба куска, отряхнул от пыли, сложил вместе, совместил разрыв – и долго держал их так, поворачивая к свету.

– Гринёв, иди сюда. Смотри.

Я подошёл.

– Видишь? Вот тут край сработан. И тут. И ровно так же он сработан был у первого, который я снял прошлой ночью. Одинаково, понимаешь? Не случайно.

– Значит, дело не в ремне.

– Дело не в ремне, – сказал он с большим удовлетворением, чем я ожидал. – Ремень – расходный. Дело в том, по чему он ходит. И я тебе теперь это докажу, потому что у меня есть два куска, а не один.

Он завернул оба обрывка в тряпицу и сунул в свой ящик с инструментом, как складывают в конверт документ.

– Я думал, ты расстроишься.

– Я расстроился, – сказал Жаров. – Мне теперь машину с дороги руками сталкивать. Но я третий раз резать заплату не буду. Хватит.

Под гусеницы подложили короткие брусья. Всем свободным расчётом, с рычагами и помощью обозных лошадей, стянули её в неглубокий карман у обочины, где стояла когда-то, видно, будка дорожного мастера – остался фундамент и три венца.

Я поставил туда часового – Тихонова, как самого спокойного, – и сказал, чтобы никого, ни своих, ни чужих, к машине не подпускал, а если придут с приказом, звал меня или Жарова.

Потом отыскал санитарную повозку.

Она уже прошла завал и стояла у поворота; фельдшер сидел на облучке, свесив ноги, и что-то записывал огрызком карандаша на колене.

– Обратно как пойдёте? – спросил я.

– Как обычно. Заберём с рубежа тяжёлых и назад.

– Тяжёлых на чём повезёте?

Он посмотрел на меня, потом на стоящий тягач и всё понял.

– Нам обещали, что этот подхватит нас на обратном.

– Этот сегодня больше никуда не пойдёт.

Фельдшер перестал писать.

– Сержант, у меня на рубеже двое с животом. Их на подводе трясти – это всё равно что не везти.

– Знаю. Поэтому слушайте: до темноты через этот проход пойдёт назад пустой обоз, тот, что разгрузится у батареи. Я договорюсь, чтоб две подводы с сеном оставили для вас и шли шагом. Это хуже машины. Но это будет, а машины не будет, и я вам говорю об этом сейчас, а не через три часа, когда вы уже погрузите людей и станете ждать.

Он посидел, потом кивнул.

– Спасибо, что сейчас.

Я пошёл искать обозного старшину, и нашёл, и договорился – не без ругани, – и вернулся к тягачу уже в темноте.

Жаров сидел в кабине с фонарём и что-то писал в замусоленной тетради; Тимохин спал, привалившись к борту и завернувшись в трофейный брезент.

– Что пишешь?

– Что сегодня было, – сказал Жаров. – По часам. Во сколько встали, во сколько пошли, сколько провезли, что порвалось. Мне это завтра пригодится.

– Кому ты собираешься это показывать?

Он поднял на меня глаза из-под фонаря.

– Тому, кто придёт забирать машину, – сказал он.

Пришли на следующий день, в полдень, и не за машиной, а за мной.

Посёлок, который взяли накануне вечером, назывался Дьяково и стоял на пересечении двух дорог: полтора десятка изб, кирпичный остов не то склада, не то бывшей кооперации, водокачка с пробитой крышей и, на дальнем конце, за огородами, длинный сарай с широкими воротами и железной трубой – ремонтный двор МТС.

Разбор Лавров назначил в избе у перекрёстка, где уже сидели связисты и где на столе, сдвинув посуду, разложили карту.

Я пришёл не один.

Со мной пришли Жаров – в своей неизменной ватной куртке, всё ещё лагерного вида, с ящиком инструмента, который он не оставлял нигде, – и Вера, и фельдшер Каретников с санитарной повозки, которого я поймал утром и полчаса уговаривал.

– Мне-то зачем? – говорил он. – Я не начальство.

– Затем, что вчера вы остались без машины и вам сказали об этом честно. Больше про это никто рассказать не сможет.

Орлов был уже там. Он стоял у печки, грея руки за спиной, и, когда мы вошли, оглядел мою компанию с интересом.

– Ну, – сказал Лавров, не поднимая головы от бумаг. – Начнём. Товарищ капитан, вы просили.

Глава 3

– Просил. – Орлов отошёл от печки. – Тягач немецкий, взят на складе при участии подразделений, обеспечивавших участок. Участок обеспечивал мой батальон. Вчера машина работала на общем проходе, которым пользовались все, и в первую очередь я. Прошу закрепить её за нами, поскольку у нас единственная в полосе ремонтная база и штатный водитель.

Он сказал это ровно и коротко, и в этом было своё достоинство: он не стал врать про подвиги и не стал жаловаться на меня.

– Гринёв.

Я встал.

– Товарищ майор, машину я не считаю своей и не прошу закрепить за собой. Я прошу другого: закрепить не за частью, а за делом. И прежде чем решать, прошу спросить троих, кому она вчера служила. Они здесь.

– Спрашивай, – сказал Лавров и откинулся на лавке.

Первой говорила Вера.

– Орудие с боекомплектом доставлено на огневую площадку за поворотом в пятнадцать сорок, – сказала она. – Быстрее доставить орудие я ничем не могла. Резервные лошади шли, но на подъёме с ними потеряли бы ещё время. Доставили с двумя остановками по требованию механика и с половиной боекомплекта на руках пехоты. В шестнадцать ноль пять заслон подавлен, дорога открыта для колонны. Без этой машины я бы стояла перед завалом и сейчас.

– Половина первого груза на руках пехоты, – повторил Лавров. – Чьей?

– Моей, – сказал я. – И ещё людей из хозвзвода.

Вторым – Каретников, и говорил он неохотно и очень по-своему:

– Мне вчера обещали машину под обратный рейс, и машины не стало. Мне об этом сказали вовремя, и я успел взять две подводы с сеном. Двоих довезли живыми. Если бы мне сказали в темноте, когда я уже погрузился, я бы их не довёз.

– Это в пользу машины или против? – спросил Орлов.

– Это в пользу того, чтоб мне говорили заранее, – сказал фельдшер и сел.

Жаров говорил последним и говорил дольше всех, потому что достал тетрадь.

– Я вам сейчас не буду доказывать, что машина хорошая, – начал он. – Машина плохая. Она трофейная, с чужого склада, к ней нет ничего. Вот тетрадь, тут по часам всё, что она делала с первого рейса. Вот обрывки двух ремней: первый порвался перед маршем, второй – вчера. Сравните края.

Он положил обрывки на карту, прямо поверх карты, и Лавров, вместо того чтобы согнать, наклонился и посмотрел.

– Одинаково рваные, – сказал майор.

– Одинаково. Значит, режет их не работа, а что-то в самой машине. Скорее всего, шкив бит. Пока его не заменить, любой ремень, какой вы мне дадите, я сожру за три дня.

– То есть машина небоеспособна, – быстро сказал Орлов.

– То есть машина стоит, – сказал Жаров. – И будет стоять, пока не выточат деталь. И я вам всем это говорю сейчас, а не когда вы посадите в неё людей.

Орлов повернулся к Лаврову.

– Тем более. У нас есть мастерская в тылу полка, и мы её отремонтируем.

– У вас есть мастерская, – сказал Лавров. – Далеко?

– Двенадцать километров.

– А тащить её туда на чём?

Орлов не ответил сразу, и в этой паузе я увидел свою минуту.

– Товарищ майор, – сказал я, – разрешите не про то, чья она, а про то, как ею пользоваться.

– Говори.

– Вчера получилось так, что машина в один день работала на артиллерию, на пехоту, на связь и на санитарную часть. Пчёлкин уже установил ей часы работы и первым поставил медицинский рейс. Внутри своей части это действует. А соседние службы всё равно приходят по отдельности, и каждый считает, что он первый. Значит, надо закрепить общий порядок для всех, чтобы наш график признавали и за пределами батальона.

– Какую очередь?

Я выложил на стол свой листок – к графику Пчёлкина мы с Ершовым добавили учёт выполненных рейсов и с тех пор пополняли его карандашом: день, час, кто заказал, что везли, сколько вышло.

– Вот это мы ведём с первого рейса. Девятнадцать заявок: восемнадцать выполнены, одна отменена. Из них на раненых – шесть, на боеприпасы – семь, на связь – два, на штабное имущество – три. Один рейс не состоялся.

– Почему не состоялся? – спросил Лавров.

– Потому что я его запретил, – сказал Жаров. – Масло падало.

Лавров взял листок и долго смотрел, водя пальцем по строчкам. Потом положил и накрыл ладонью.

– Вот что, – сказал он. – Порядок будет такой. Машина закрепляется за транспортной группой при батальоне, старший – Жаров, при нём Тимохин. Заявки подаются в эту группу от всех служб и исполняются по очереди: первым делом раненые, вторым боеприпасы, третьим связь, четвёртым штабное имущество и всё прочее. Если два заказа одинаковой очереди – исполняет тот, кто раньше подал.

– А если начальство приказало? – спросил Орлов.

– Начальство подаёт заявку, как все, – сказал Лавров. – И если начальству нужно вне очереди, оно идёт ко мне и объясняет мне, почему.

Орлов усмехнулся, но не весело.

– Дальше, – сказал майор. – Механик имеет право отказать в рейсе по состоянию машины. Не после того, как погрузились, а до. Отказ записывает в свою тетрадь с указанием причины, и тетрадь эта – документ. Жаров, ты меня понял?

– Понял, – сказал Жаров. – А если на меня надавят?

– Тогда назовёшь фамилию того, кто давил, и я с ним поговорю. – Лавров посмотрел на Орлова и ничего ему не сказал, но смотрел достаточно долго. – Кто ведёт очередь?

– Ершов, товарищ майор, – сказал я. – Он уже ведёт.

– Пусть ведёт. Отвечает за график – Гринёв, за машину – Жаров, за то, чтоб это не превратилось в базар, – я.

Он взял карандаш и стал писать.

Орлов дождался, пока он допишет, и сказал:

– Товарищ майор, у меня заявка. Штабное имущество, шесть мест, от девятого километра в Дьяково. Прошу записать.

– Записывай, Гринёв.

Я взял карандаш, положил листок на край стола и записал: капитан Орлов, штабное имущество, шесть мест, четвёртая очередь.

– И указать, – добавил Орлов, – что исполнение зависит от ремонта.

– Указано.

Он взял со стола свою шапку.

– Я подпишу, – сказал он. – Только вы, сержант, не воображайте, что вы вчера кого-то победили.

– Я не воображаю, товарищ капитан.

– Воображаете. У вас на лице написано. – Он надел шапку. – Вчера вы оказались правы, и я это признал, и в бумаге распишусь. Но правы вы были не потому, что умный, а потому, что вам повезло с артиллеристом. В другой раз не повезёт, и тогда я вам этот график напомню.

– Напомните, – сказал я. – Он для того и есть.

Он вышел, и в избе стало просторнее.

– Гринёв, – сказал Лавров, не поднимая головы. – Он тебя запомнил.

– Я понял.

– Ты понял половину. Он тебя запомнил не как помеху, а как человека, который сумел сделать по-своему и не получил за это по шапке. Такие вещи люди вроде него помнят долго и по-разному. – Майор подул на чернила. – Впрочем, сегодня ты был прав, и хватит об этом. Теперь про мастерскую. Во дворе МТС есть сарай. Машину перетащим туда на буксире после прохода обоза. Жаров осмотрит всё под крышей; если найдёте местного мастера, приведёте ко мне.

Из избы мы вышли втроём: я, Жаров и Вера.

– У тебя лицо, – сказала мне Вера, – как у человека, который выиграл двадцать рублей и потерял тридцать.

– У меня машина стоит.

– У тебя правило есть. Машина – железо, а правило переживёт и эту машину, и следующую.

– Ты всерьёз?

– Я всерьёз, – сказала она. – Я в октябре видела, как батарею поставили в оборону без тяги, потому что тягач забрали возить начальство. Все были правы, и каждый по-своему. – Она сунула руки в рукава. – Мне к орудию. Ты вечером где?

– Во дворе МТС, наверное.

– Значит, приду ругаться про снаряды.

Во дворе МТС в это время уже шла своя жизнь.

Ершов принёс и повесил на гвоздь у ворот наш разграфлённый лист, подписав сверху чернильным карандашом: «Заявки». Через два часа на нём было четыре записи, и одна – от хозяйственной части, которая прежде и не думала ничего просить, а просто ловила машину на дороге.

Тимохин надел на плечи ватник и стоял у ворот часовым, очень серьёзный, и не пустил внутрь двух каких-то ездовых, а когда те начали спорить, сказал им фразу, которую явно приготовил заранее:

– На гвозде запишитесь. Механик посмотрит.

Я слушал это из-за угла и, честно говоря, радовался куда больше, чем утром на разборе.

Хозяин ремонтного двора объявился сам.

Он пришёл часа в три, когда мы уже вкатили тягач под навес, – невысокий, широкий в кости старик в брезентовом фартуке поверх полушубка, с руками, каких не бывает у крестьян: пальцы толстые, но чистые, и ногти подстрижены коротко, до мяса.

– Круглов Семён Петрович, – сказал он. – Я тут токарь. Был.

– Почему был?

– Потому что «есть» – это когда станок вертится.

Он обошёл тягач кругом, не прикасаясь, и остановился у открытого кожуха.

– Порвали.

– Порвали, – сказал Жаров.

– А чего резину чужую ставили?

– Своей не дали.

Круглов хмыкнул и наклонился ближе, и они с Жаровым минут десять говорили так, что я не понимал половины: обод, реборда, биение, посадка, торцевое. Я в это не лез. Я стоял в стороне и смотрел на Тимохина, а Тимохин смотрел на них.

Потом Круглов выпрямился, вытер руки о фартук, хотя не испачкал их, и сказал:

– Ты мне его проверни. Медленно.

Жаров провернул.

Старик смотрел не на шкив, а вбок, приложив глаз почти к самому краю, как смотрят вдоль доски, проверяя, не повело ли.

– Ну вот, – сказал он. – Видишь, гуляет? Он у тебя бит. Кто-то его уронил или ломом поддел, и обод повело. Он теперь ремень на край тянет, а край – самое слабое место, что у хорошего ремня, что у твоего сшивного.

– Я то же самое говорил, – сказал Жаров.

– Ты говорил на ощупь, а я тебе показал.

Он сказал это без всякого превосходства, но Жаров, который два дня подряд отбивался от всех, кто хотел ему посоветовать, вдруг замолчал и кивнул.

Я потом много думал об этой минуте.

Жаров у нас был человек, привыкший, что он один умеет. В плену он этим умением жил, а после освобождения оно стало для него ещё и правом на место среди нас. И я видел, как ему трудно с ним расставаться: он и молоток-то никому не давал без объяснения, как держать.

А тут пришёл старик в фартуке и за десять минут сказал то, чего Жаров не мог доказать, – и Жаров не стал спорить.

Тимохин это тоже увидел. Он стоял с открытым ртом.

– Выточить можешь? – спросил Жаров.

– Шкив? Могу. – Круглов пожевал губами. – Чугун лить негде, значит, из стали выточу. Тяжелее будет, ну да тебе не на самолёт.

– Заготовка есть?

– Заготовка есть. Вон, у стены под мешковиной, я её с тридцать девятого года берегу, мне из неё шестерню обещали заказать.

– А ремень?

– А ремень я тебе не выточу, – сказал старик. – Ремень – это не моё дело. Ремень ищи по складам, у железнодорожников, у мельников, где хочешь. Мне нужно только знать ширину, чтоб я под неё ручей проточил.