Читать книгу "Битва за москву 1941 – 8"

Глава 5

– В поле я его иначе и не мог, – сказал он. – В поле у меня выбор: подтянуть или встать посреди дороги с пушкой на крюке.

– И правильно подтянул, – сказал Круглов. – Это называется – довезти. А теперь будет называться – починить. Разница в том, что после починки ты про этот шкив год не вспомнишь.

Заготовку он выбрал из четырёх, простукав каждую. Потом мерил – и мерить заставил Тимохина, вдвоём, с обеих сторон, и трижды переспрашивал цифру, пока Тимохин не начал злиться.

– Я же сказал уже.

– А я тебе третий раз спрашиваю, потому что если ты соврал на полмиллиметра, я это узнаю через два часа работы, а ты – через неделю, когда ремень опять слезет. Давай ещё раз.

К рассвету стружка шла уже непрерывно, и Круглов стоял у станка, чуть сгорбившись, и лицо у него было такое, какого я у него раньше не видел: не усталое и не довольное, а отсутствующее. Он был там, у резца, и нас в мастерской не было.

Мне пришлось уйти: в шесть я должен был показаться у Бортникова, а в семь развести смены. Уходя, я велел Тимохину сменяться с Хвостовым каждые два часа и обязательно выспать Жарова хотя бы час.

– Зачем? – сказал Тимохин. – Мы и так дотянем.

– Жаров поведёт машину на пробу. Я не хочу, чтобы он вёл её после суток без сна. Он не для тебя спит, а для тех, кто на ней поедет.

Ремень искали уже утром, и это оказалось отдельным делом, которого я тоже не предвидел.

Я почему-то думал, что если есть станок, то на нём можно сделать всё. Круглов на это только фыркнул:

– Я тебе ремень не выточу. Ремень – не железо.

Жаров ходил по ремонтному хозяйству полдня. Он принёс три: один сразу отложил в сторону, потому что у него на изнанке шла сеточка трещин – «он год в холодном сарае лежал, он тебе лопнет на первом морозе»; второй померил и забраковал по ширине, узкий; третий, кожаный, сшитый, с латунными скрепками, он мял в руках долго, гнул на излом, смотрел на свет.

– Вот этот, – сказал он наконец. – Шов у него на совести, но кожа живая.

Новый шкив сел на вал в третьем часу дня.

Первый пробный проход сделали без людей и без груза – метров триста по посёлку и обратно. Тимохин шёл рядом с машиной пешком и смотрел на ремень, как велели, и когда тягач остановился, доложил:

– Ползёт. К краю ползёт, к наружному.

– Сколько? – спросил Жаров.

– Вот столько. – Тимохин показал пальцами.

Круглов, который стоял тут же, в телогрейке поверх фартука, поставил на раму какую-то свою железную линейку с угольником и померил положение шкивов друг относительно друга.

– Перекос, – сказал он. – Не в шкиве дело, я его ровно сделал. У вас кронштейн повело. Ещё в тот раз, наверное, когда рвало.

Кронштейн правили молотком и подкладками ещё час.

Второй проход делали уже с нагрузкой: положили в кузов мешки с песком, набрали примерно тот вес, который должен был поехать, и прошли круг побольше, с подъёмом от речки. Тимохин опять шёл и смотрел; ремень стоял на месте.

Только после этого позвали санитаров.

Жаров сам полез в кузов, обошёл его по кругу и вынес оттуда монтировку и две пустые железные банки.

– Это что? – спросил санитар.

– Это то, что на первом ухабе поедет носилкам под голову, – сказал Жаров. – Вот сюда кладите. Тут ровно и тут борт держит.

Раненых было четверо: трое лежачих и один сидячий, с рукой на перевязи. Их грузили долго, и я успел посмотреть только начало погрузки, потому что за мной уже прислали от Бортникова.

Я не стал подходить прощаться с машиной. Это было бы глупо: машина – не человек, а Жаров возвращался к вечеру.

Уже от угла я обернулся. Тягач стоял с работающим мотором, ровно, без той дрожи, которая у него была всю неделю, и пар от выхлопа шёл прямой струёй.

Круглов вышел к нему и сказал Жарову – я слышал через двор:

– Ты пиши, чего вам нужно. Я тут остаюсь. Мне район восстанавливать, а не за вами ездить.

– Диктуйте, – сказал Жаров и вынул свою замусоленную книжечку.

Мастер диктовал долго и по-хозяйски: какие резцы, какие свёрла, какой размер ремня взять, если попадётся, и куда всё это привозить, и кому сказать, если его самого не будет – «жена скажет, где я».

Жаров записал и прочитал ему вслух, сверяя цифры.

Тимохин в это время подметал в мастерской стружку – не потому, что велели, а потому, что Круглов утром сказал: «У кого стружка под ногами, у того и в голове стружка». Когда я проходил, он поднял голову:

– Товарищ сержант, а можно я в следующий осмотр крепёж сам проверю? Николай Степанович сказал – можно, если вы разрешите.

– Проверяй, – сказал я. – Только с ключом, а не пальцем.

– С ключом, – согласился он. – Пальцем – это не проверка.

Учебную тревогу я поставил на четыре часа дня, и это было единственное время, какое у меня оставалось.

Раньше нельзя было: те, кто ходил ночью, отсыпались, а проверять людей, которые не спали сутки, – значит проверять не выучку, а выносливость, и потом удивляться, что выучка плохая. Я дождался, пока их сменят, пока они поедят и часа три полежат, и только тогда пошёл к Юдину.

Он сидел у землянки и чинил чужую варежку – не свою, чью-то, с пришитой поверх прожжённого места заплатой из шинельного сукна.

– Юдин. Через полчаса тревога. Проводишь ты.

Он воткнул иглу в варежку и посмотрел на меня.

– А вы?

– А я постою с краю. Учебная, по третьему варианту: горит крайний сарай, за сараем – противник, резерв поднимается по вызову. Начало – твоё. Разбор – общий.

– Товарищ сержант, а если я сделаю не так, как вы делаете?

Вот тут я мог бы ответить красиво. Я ответил коротко, потому что времени не было:

– Тогда объяснишь.

Дымовую шашку я взял ту, что лежала у нас с осени в ящике, – приберегали, а она за зиму отсырела и давала дым ленивый, стелющийся, что нам как раз и было нужно.

В половине пятого Хвостов запалил её за сараем, и Юдин крикнул тревогу.

И первое, что я увидел, мне не понравилось.

Отделение поднялось, разобралось, Юдин отдал распоряжение – и все, все до одного, повернули головы ко мне. Не нарочно. Просто у них за три месяца выработалась привычка: сказано – посмотреть на Гринёва, Гринёв кивнёт или поморщится, и тогда уже бежать.

Я не кивнул и не поморщился. Я посмотрел на Юдина – нарочно долго, так, чтобы они по моему взгляду пошли за ним.

Дошло не сразу. Дошло со второй фразы, когда Юдин повысил голос и назвал фамилии.

Дальше я стоял у края площадки и смотрел, и молчал, и это оказалось физически трудно – молчать. У меня два раза само собой поднималось горло сказать.

А на третий раз я не выдержал.

Резерв – три человека – Юдин поставил не там, где я ставил его всегда. Всегда он стоял за баней, в мёртвой зоне, откуда два броска: направо к плетню, налево к канаве. Это место я нашёл сам, проверил сам и был им доволен, как бывают довольны хорошей находкой.

Юдин увёл резерв к погребице, на двадцать шагов левее и выше.

– Юдин! – сказал я.

Он обернулся. Отделение остановилось. Дым тянуло низко, вдоль огородов, и он полз ровно и густо, и пахло горелой резиной.

– За баню, – сказал я. – Резерв всегда за баней.

– Товарищ сержант, оттуда сегодня не видно Опарина.

– Что?

Юдин показал вдоль огородов, туда, где дым заволок проход.

– Опарина с Сёмушкиным не видно. От бани не видно. Ветер с утра зашёл, дым ложится в тот проход, и они из-за него пропадают, а от погребицы я их вижу и они меня.

Я открыл рот, чтобы сказать, что за баней две мёртвые зоны и что он не понимает, чего лишается.

И закрыл.

– Хвостов, – сказал я. – Возьми Дьячкова, идите к бане и станьте там, где резерв. И скажешь мне оттуда, видишь ли ты Опарина.

Они пошли. Я поднялся к Юдину на край погребицы: отсюда над плетнём были видны головы Опарина и Сёмушкина, а подход к бане тонул в сизом дыму. До Хвостова донеслось моё покашливание; секунды через сорок он отозвался.

– Не вижу! – крикнул Хвостов из дыма. – Не видать ни черта, товарищ сержант. Головой мотаю – не видать.

Я постоял ещё немного, глядя на этот низкий сизый дым, который шёл не туда, куда ходил всю прошлую неделю.

А потом я сделал то, чего мне очень не хотелось делать при всех: сказал.

– Отделение, слушай сюда. Резерв сегодня стоит у погребицы, и это правильно. Я вас всю зиму учил ставить его за баней – и я вас учил верно, но я сейчас ошибся. Я про место помнил, а про ветер забыл. Я его в голове оставил, каким он был вчера. Место не бывает хорошим само по себе, оно бывает хорошим при таком-то ветре и при таком-то снеге.

Кто-то – кажется, Дёмин – хмыкнул. Не насмешливо. Так хмыкают, когда услышали то, что сами видели, но не решались сказать.

– Второй заход, – сказал я. – Ведёт Юдин. Я не говорю ничего.

И я действительно не сказал ничего, ни разу, хотя один раз прикусил язык до боли.

Заход они провалили в середине – новенький, Кутепов, пришедший неделю назад, вместо того чтобы идти по канаве, пошёл верхом, по открытому, и красиво прошёл бы, если бы за плетнём кто-то был.

Я ждал, что Юдин сейчас его разнесёт. Я сам бы разнёс. Я знал даже, каким голосом: у меня для таких случаев был голос, которому я выучился ещё там, в прошлой жизни, – не крик, а низкое ровное «ты куда пошёл», после которого человеку хочется исчезнуть.

Юдин подошёл к нему и спросил:

– Ты что видел?

– Где?

– Со своего места. Ты стоял за углом. Что ты оттуда видел?

Кутепов подумал.

– Я плетень видел. И вон дерево.

– А канаву?

– Канавы не видел. Я про неё знал, что она есть.

– Знал, – сказал Юдин. – А не видел. – Он обернулся: – Опарин! Забери его и пройди с ним этот кусок ещё раз, только теперь ты первый, а он за тобой в трёх шагах, и на каждом повороте ты ему говоришь вслух, почему сюда, а не туда. Кондрат Силантьич, вслух – это условие.

– Понял, – сказал Опарин ворчливо. – Всю жизнь мечтал вслух.

Они прошли. Потом Кутепов прошёл один и прошёл правильно, и вылез из канавы с таким лицом, как будто нашёл деньги.

После отбоя мы с Юдиным стояли у землянки, и уже темнело, и дым над огородами расходился.

– Завтра смены как поставишь? – спросил я.

Он не полез в карман за бумажкой – значит, уже думал.

– Первая – Дёмин, Кутепов, Ерохин. Вторая – Хвостов с Дьячковым.

– А Сёмушкин?

– А Сёмушкина я вообще из первой смены убираю. Он ночью мотор тащил, потом за ящик держался, у него руки сейчас дрожат, я видел, как он ложку держал. Пусть до обеда спит. И Опарина не в первую: он с ночи хрипит.

– Ставь так, – сказал я. – Это твоё дело.

Он посмотрел на меня быстро и опять на снег.

– Товарищ сержант. Вы завтра уезжаете.

– Уезжаю.

– Мне сказали, я не поверил.

– Теперь верь.

Он помолчал, потом сказал то, чего я не ждал:

– Вы мне за баню не сердитесь?

– Юдин. – Я повернулся к нему. – Слушай меня внимательно, потому что второй раз такого случая у меня не будет. Если бы ты сегодня поставил резерв за баней, потому что так делает Гринёв, я бы тебе отделение не оставил. Я тебе его оставляю ровно за то, что ты его туда не поставил.

Ящик мы разбирали вечером, в комнате, при двух лампах.

Он стоял у стены – тот самый, который Хвостов сколотил осенью и который потом дважды переделывали: сперва крышка открывалась не в ту сторону, потом мы приделали к ней внутреннюю планку, чтобы карты не сползали. За зиму он оброс всем, чем обрастает такая вещь: картами, тетрадями, конвертами, огрызками карандашей, катушкой ниток, коробкой с чужими пуговицами.

Я открыл крышку и отошёл на шаг.

– Разбирайте.

– Как это – разбирайте? – сказал Осипов.

– Так. У каждой вещи здесь есть хозяин, и это не я. Берите своё.

Осипов полез первым и вытащил журнал связи – толстую тетрадь в клеёнке, разлинованную его же рукой.

– Этот я забираю. Только, Андрей Кузьмич... – Он замялся. – Меня могут в любой день на линию дёрнуть, я с батареей связан. Кто журнал вести будет, когда меня нет?

Вот это был правильный вопрос, и я обрадовался, что задал его не я.

– Юдин, – сказал я. – Отвечай ты.

Юдин подумал.

– Дёмин пусть пишет. У него рука разборчивая, и он в связи чего-то смыслит. Осипов, ты его посади на два вечера и покажи, куда что.

– Он у меня в графах утонет.

– Значит, сделай ему графы попроще. Половина твоих граф всё равно только тебе понятна.

Осипов посопел и согласился – но с условием, что сокращённые графы он утвердит сам.

Карты Юдин разложил на столе и стал смотреть по одной, и тут меня ждала расплата.

– Вот это что? – Он показал на угол листа, где у меня стояла карандашная закорючка и две точки.

– Это... – Я посмотрел. – Это я осенью отмечал, где у них пристреляно.

– А точки?

– Точки – время. Одна точка – они били утром, две – вечером.

– А почему не написано?

– Потому что я писал для себя.

Юдин положил карандаш.

– Товарищ сержант, а вот эта петля? Вот тут, у мельницы.

– Это потом разберёшься.

Он не отошёл от стола.

– Я потом не разберусь. Я потом буду сидеть тут один и гадать, что вы имели в виду, и людей поведу по своей догадке.

Он был прав, и он был прав именно так, как бывает прав человек, который уже принял на себя дело.

Мы сидели над картами ещё сорок минут. Я расшифровывал всё: петлю у мельницы (там весной прошлого года была гать, мне сказал старик из Дьяковки, и я собирался проверить, да не успел), крестики у брода, пунктир вдоль просеки, которым я обозначал не дорогу, а то, что по ней ходят сани. Юдин переписывал всё это своей рукой прямо на полях, буквами.

– Криво выйдет, – сказал он.

– Зато читаемо.

Тетрадей у меня было две.

Одна – общая, с записями занятий, с теми самыми тремя обязательными действиями, которые в декабре подписал Лавров, с корявыми чертежами: как ставить пары, как сигналить, как выводить раненого. Эту я положил обратно в ящик.

Вторая была моя. В ней я писал то, что не годилось в учебную: чего я боюсь, что у меня вышло случайно, а что я потом сумел повторить, и что именно я сделал не так под Взгорьем.

Эту я сунул в вещмешок.

И на секунду мне стало стыдно – как будто я забираю у них что-то общее.

– Осипов, – сказал я. – В ящике остаётся всё, по чему можно работать. У меня в мешке – только то, по чему работать нельзя, потому что это мои сомнения, а не наука. Если я вам когда-нибудь пришлю оттуда что-то путное, я пришлю переписанным.

– Да ладно вам оправдываться, – сказал Осипов. – Забирайте.

Недописанное письмо задержало нас дольше карт.

Оно лежало в конверте вместе с письмом, на которое было ответом, – от сестры Голубцова, того, что погиб в ноябре у водокачки. Она спрашивала, где могила и есть ли на ней что-нибудь, чтобы найти.

– Я начал и встал, – сказал я Юдину. – Потому что я знаю, что мы её ставили, а что там сейчас – не знаю. Мы оттуда ушли в декабре. Там сейчас сорок седьмой полк.

– И вы не написали?

– Я не хочу ей написать «стоит», а она поедет после войны и не найдёт.

Юдин взял конверт и повертел.

– Тогда так. Осипов завтра по линии спросит у сорок седьмых, живёт ли ещё та берёза у ограды и цел ли столбик. Ответят – я напишу. Не ответят – я напишу, что не знаю и что мы спрашиваем.

– Только не тяни.

– Я не потяну, – сказал он и написал на конверте сверху карандашом: «отв. после Осипова».

Это была его пометка. Не моя. И порядок он взял свой: сначала выяснить, потом писать, – а я бы, наверное, написал сразу два письма, первое сейчас, второе потом.

Я не стал исправлять.

Письма Александры лежали отдельно, в холщовом мешочке, перевязанном тесёмкой, и их никто не тронул и не спросил, и я забрал мешочек и сунул за пазуху при всех, и это было правильнее, чем прятать.

Домашние адреса – матери, Нюрки – я переписал себе на отдельный листок и положил к письмам.

Потом взял котелок.

Он лежал в ящике в углу, завёрнутый в тряпицу, с вмятиной на боку и с дужкой, которую Опарин чинил ещё в ноябре, проволокой, аккуратно, в три витка.

Я развернул его, протёр снаружи и изнутри – он был чистый, но я всё равно протёр, – и снова завернул, и уложил в мешок так, чтобы он лёг на бок и не помял письмо Марии Даниловны, которое ехало рядом.

Юдин смотрел.

– Не отдали, значит.

– Она написала: сохрани до встречи. Значит, до встречи.

– А если не встретитесь?

– Тогда кто-нибудь встретится, – сказал я. – Но лучше я.

Зимина всё это время сидела в углу на табурете, с аппаратом на коленях, и не снимала.

Я её позвал сам, ещё утром, и она пришла к вечеру и спросила только: «Когда?» – и я сказал: «Когда будем разбирать». И вот она сидела и ждала, и за час не сделала ни одного кадра.

– Анна Владимировна, вы уснёте.

– Я работаю, – сказала она, не поднимая головы. – Вы сейчас делаете вид, что вы не прощаетесь, и это будет очень плохо видно, если я сниму вас сейчас. Через десять минут вы забудете про меня, и тогда я сниму.

Она сняла два раза.

Первый – когда Юдин переписывал мои закорючки на поля карты, а Осипов держал над ним лампу и заглядывал через плечо, и виден был угол открытой крышки и мои руки, вынимающие тетрадь.

Второй – уже в дверях, случайно, когда Юдин переставлял ящик.

Строить нас она не стала. Она вообще ничего не сказала, только потом, собирая аппарат, обронила:

– Отпечатаю два. Один вам вышлю, когда будет адрес. Второй останется у них.

Я вышел, вспомнил, что не поправил загнувшийся угол карты – он у меня всегда загибался, и я его всегда расправлял и придавливал коробкой с пуговицами, – и вернулся.

Ящик стоял уже не у стены, а на полшага ближе к окну, развёрнутый крышкой в другую сторону. Юдин сидел перед ним на корточках и перекладывал в нём верхний слой: тетради – направо, конверты – налево, катушку с нитками он вообще вынул и поставил на подоконник.

Мне захотелось сказать, что у окна дует и бумага сыреет.

– Всё нашёл? – спросил я.

Он поднял голову.

– Нашёл. Я тут по-своему разложу, ничего?

– Раскладывай, – сказал я и вышел.

Прощание вышло на кухне, и вышло само, потому что кухня была единственным местом, где к восьми вечера собирались все.

Никто не произносил речей. Дьячков разливал, Хвостов сидел у стены и чинил лямку, за окном подвывало, и на плите стоял чайник с отбитым носиком, из которого лили, придерживая крышку тряпкой.

Дьячков вытер руки и достал из-за печки палку.

– Вот, – сказал он. – Держи.

Это была указка. Настоящая, длинная, оструганная из сухой берёзы, с обточенным концом и с ручкой, обмотанной полоской кожи.

– Я тебе, Гринёв, вот чего скажу. Ты поедешь в школу, там у них карты на стенке. А ты будешь пальцем тыкать, как у нас. Пальцем тыкать – это не начальственно. Пальцем – это повар у котла.

– Спасибо, Аким.

– Погоди спасибать. – Дьячков забрал указку обратно, подошёл к столу и положил её вдоль столешницы, потом к расшатанной ножке, потом поднял и посмотрел вдоль, зажмурив глаз. – Ровная. Я три сушил, две повело. У начальства должна быть хоть одна прямая вещь.

Хвостов дождался, пока я сяду, и молча положил передо мной карандаш. Половинку карандаша, честно говоря, – но заточенную с двух концов, и один конец был мягкий, а другой химический.

– Пробуй, – сказал он.

– Чего пробовать?

– Того. Бумагу давай.

Я оторвал клок от газеты и провёл. Мягкий конец писал, химический – тоже, только надо было лизнуть.

– Идёт, – сказал Хвостов удовлетворённо. – А то я один раз такой подарил, а он не писал. Человек его месяц носил и меня всё это время вспоминал.

Сухари принёс Селиванов.

Он приехал с пустой тарой с хозяйственного двора – за бутылями и бидонами, – и сначала переделал своё дело: сам обошёл кухню, сам пересчитал, сам увязал в санях, и только потом отряхнул рукавицы и вытащил из-за пазухи узел.

– Агафья Никитична передала. Сказала: Гринёву, в дорогу, и чтоб не съел сразу.

Глава 6

Узел был тяжёлый и пах хлебом так, что за столом на секунду стало тихо.

– Разворачивай, – сказал Дьячков.

Я развязал. Сухари были ржаные, крупные, с солью, и ещё в тряпице лежал кусок сала, завёрнутый отдельно.

Я отсыпал половину на стол и придвинул к середине, а остальное завязал обратно.

– Всё-то не сыпь, – сказал Опарин с другого конца. – Правильно. А то мы дурные, мы съедим.

– Иван Матвеевич, – сказал я Селиванову. – Передайте ей, что дошло. И что я напишу, как будет адрес.

– Передам. – Селиванов сел на край лавки и взял кружку. – Она про тебя спрашивала, жив ли. Я сказал – живой, только замотанный.

Тимохин сидел у самого котла и уже минут пять ждал, когда его дослушают до конца, потому что он рассказывал, как надевали новый ремень на выточенный шкив, и его всё перебивали.

– …и я говорю: Николай Степанович, а чего мы возимся, я вам сейчас его накину – и всё. Я его беру, накидываю – раз! – и он у меня сел, и я говорю: готово.

– Готово, – подтвердил Жаров, не поднимая глаз от кружки.

– А он мне: «Погоди». А я ему: чего годить, он же стоит. А он...

– А я ему сказал, – перебил Жаров, – какой стороной ты его положил.

Тимохин замолчал.

– Ну, – сказал Дьячков. – И какой?

– Изнанкой наружу, – сказал Жаров. – Он его наизнанку надел. Гладкой стороной на шкив, шершавой – на воздух.

Стол заржал. Тимохин побагровел до ушей и сидел с открытым ртом, и я видел, как он решает: обидеться или досмеяться самому.