Читать книгу "Битва за москву 1941 – 8"

Жаров засмеялся – первый раз за двое суток.

– Семён Петрович, – сказал он, – если ты мне это сделаешь, я тебе хоть в ноги.

– В ноги не надо, – сказал Круглов. – Пойдём, покажу тебе кое-что, а ты потом решай, кому кланяться.

Он повёл нас в дальний конец сарая, за перегородку, и поднял с гвоздя фонарь.

Там стоял станок.

Я в станках не понимаю ничего, но даже я увидел, что это хорошая вещь и что за ней ходили: суппорт был протёрт до блеска, на полке лежали резцы в деревянной колодке, каждый в своём гнезде, и над верстаком висела дощечка с обведёнными по контуру ключами – чтобы сразу видеть, какого нет.

А сбоку, на бетонной тумбе, были железные салазки с четырьмя болтами.

Пустые.

– Вот, – сказал Круглов и посветил туда. – Здесь стоял мотор.

Он сказал это ровно, но фонарь у него в руке немного дрожал, и он переложил его в другую.

– Немцы сняли?

– Немцы. В декабре ещё, в первых числах. Приехали двое на машине, с ними наш один, из соседней деревни, переводил. Походили, посмотрели. Тот, что постарше, сам крепления щупал – вот эти, видите, гайки на четырнадцать, – и сказал: этот возьмём, этот хороший. И взяли.

– А вы?

– А я стоял, – сказал Круглов. – Мне шестьдесят третий год. Я стоял и запоминал.

Он поставил фонарь на верстак.

– Они его не сразу увезли. Они его снесли на станцию и положили под навес у пакгауза, я туда ходил, я видел. Там у них весь месяц лежало снятое: моторы с двух МТС, с маслозавода динамо, ещё что-то. Потом стали грузить.

– Куда грузить?

– В эшелон. Тут у них ремонтный поезд стоит на разъезде, за Сухим Логом. Вагоны крытые, две платформы, мастерская на колёсах – я её видел, у неё труба из крыши, как у бани. Они туда всё и таскали.

Я почувствовал, как у меня сзади под лопатками пошёл холодок, и это был не страх.

– Семён Петрович, – сказал я очень осторожно, чтобы не спугнуть, – а откуда вы знаете, что он в эшелоне сейчас?

Круглов помолчал.

– Потому что я третьего дня был на разъезде, – сказал он. – Меня туда возили. Они по деревням брали, кто с руками, – разгружать и грузить. Я два дня у них таскал, а вчера утром меня отпустили, потому что наши уже стреляли близко и им стало не до нас. Я шёл оттуда пешком, восемь километров.

Жаров медленно сел на верстак.

– И мотор ты там видел?

– Я его грузил, – сказал Круглов. – Своими руками. На платформу, вторую от паровоза, под брезент. Я его по краске узнал и по тому, что у него лапа заварена – я её сам заваривал в тридцать восьмом, криво заварил, стыдно было.

Он взял с полки резец, посмотрел на него и положил обратно.

– Так что выточить я вам могу, – сказал он. – А вертеть нечем.

Мы стояли в сарае, где было всё – инструмент, заготовка, мастер, резцы в гнёздах, – и не было одной вещи, без которой всё остальное было мёртвым железом.

– Эшелон когда уходит? – спросил я.

– Не знаю. – Круглов пожал плечами. – Когда я уходил, он стоял. Они там пути чинили, потому что на перегоне мост подорван, и пока не починят – не уйдут. А починить им дня два-три.

– Значит, два-три дня он ещё там.

– Может, и так. Может, и не так. Я вам за них не расписываюсь.

Я взял его за рукав.

– Семён Петрович. Вы мне сейчас это можете повторить при другом человеке? Не мне. Человеку, который в этом понимает.

Старик посмотрел на меня.

– Ты чего задумал, сынок?

– Я пока ничего не задумал, – сказал я. – Я хочу, чтобы то, что вы видели, узнали те, кому положено. А дальше решать не мне.

Баранова, старшего разведгруппы, я нашёл к вечеру, в третьей избе от перекрёстка, и он сначала слушал вполуха, стоя спиной, и разбирал свой планшет.

Потом повернулся.

– Погоди. Он сам грузил?

– Сам. Второго дня.

– Платформа вторая от паровоза?

– Он так говорит. Под брезентом.

– Мост подорван на перегоне?

– Говорит, чинят.

Баранов сел.

– Гринёв, – сказал он, – ты понимаешь, что ты мне сейчас принёс? Мне вторую неделю обещают узнать, что у них на этом разъезде. У меня туда парень ходил и вернулся ни с чем, потому что он в вагонах не разбирается, ему всё крытое одинаковое.

– А мне нужен от него мотор, – сказал я. – Один. Который к станку.

– Один мотор, – повторил Баранов и посмотрел на меня как-то новым взглядом. – Ты хоть понимаешь, как это звучит?

– Понимаю. Поэтому и говорю сразу: я не прошу трогать эшелон. Я прошу узнать, можно ли взять с него одну вещь.

– Вот за это, – сказал он, – тебя когда-нибудь или наградят, или посадят. Веди своего старика, я с ним поговорю сам.

Круглова я привёл, и они сидели до темноты, и старик рисовал огрызком карандаша на обороте какой-то ведомости: вот пакгауз, вот насыпь, вот будка, вот тут они ставят часового, а вот тут не ставят, потому что там навалено шпал и не пройти.

Во двор МТС я вернулся по темноте. Пока мы были у Баранова, туда приезжал обозник с почтой.

Он оставил три письма на всё отделение и одно на меня. Тимохин передал мне конверт, и я сразу узнал почерк: мелкий, прямой, с сильным нажимом на концах слов, будто человек каждое слово ставит на место и прижимает.

Я отошёл за угол сарая и там, у стенки, где не дуло, распечатал.

Александра писала коротко, потому что писала между делом: у них третий день идут обмороженные, и она сердится на это больше, чем на раненых, потому что раненых им привозит война, а обмороженных – чужая дурость и мокрые портянки. Спрашивала, сухие ли у меня ноги. Писала, что видела в госпитале нашего Селиванова, что рука у него срослась и что он всем рассказывает про Взгорье, привирая на треть.

И в конце, отдельной строчкой, без всякого перехода:

«У меня цел твой гребень. Я им причёсываюсь каждый день и каждый день считаю зубья, и всё думаю, как ты ухитрился выпилить шестнадцатый таким тонким. Он до сих пор не сломался».

Я стоял у стены сарая, где пахло машинным маслом и мёрзлым деревом, и, кажется, улыбался как дурак, потому что мимо прошёл Тимохин и на всякий случай сделал вид, что меня не заметил.

Вера пришла, как и обещала, ругаться про снаряды.

Она села на перевёрнутый ящик у ворот, вытянула ноги и сказала, что если завтра к обеду ей не подвезут новую партию со станции, она лично впряжётся в тягач.

– Наши пять от пней уже довезли, – сказал я. – Новая партия стоит у станции.

– Так я про новую и говорю. Подвоз опять застрял, а мне завтра стрелять.

– Завтра привезём. Подводами.

– Подводами, – фыркнула она. – Знаешь, Гринёв, я сегодня на разборе смотрела на этого Орлова и думала: ведь он же не сволочь. Он просто человек, которому дали батальон и не дали ни одной машины.

– Я знаю.

– И самое смешное, что он от твоего графика выиграет больше нас. Мы-то сами таскаем, а ему таскать нечем.

Она помолчала.

– Ты на курсы пойдёшь?

Я повернулся к ней.

– На какие курсы?

– Ой, – сказала она. – Значит, тебе ещё не сказали. Тогда я ничего не говорила.

Сказали мне через час.

Лавров пришёл сам, во двор, что было не в его обычае, и остановился у ворот, глядя на лист с заявками на гвозде.

– Прижилось, – сказал он.

– Прижилось, товарищ майор.

– Хорошо. – Он снял варежку и полез за пазуху. – Гринёв, разговор короткий. Есть разнарядка: два человека от полка на курсы младших лейтенантов. Ускоренные. Я тебя вписал.

Он достал сложенный вдвое лист и подал мне.

Я развернул.

Бумага была обыкновенная, серая, с фиолетовым штампом и от руки вписанной фамилией, и внизу стояло число, а рядом с числом – час, когда за отъезжающими придёт машина.

До отправления оставались завтрашний день и ночь. На эшелон столько времени нам никто не обещал.

– Товарищ майор, – сказал я. – Тут срок.

– Тут срок, – согласился Лавров. – Машина придёт послезавтра утром. Опоздавших ждать не будут, у них там свой график, не хуже твоего.

Я стоял с бумагой в руках, и мне было её и приятно держать, и неудобно, как чужую.

– Разрешите доложить, – сказал я. – Час назад мы с Барановым и с местным токарем разбирали сведения о немецком ремонтном эшелоне на разъезде за Сухим Логом. Там мотор от вот этого станка. Без мотора мастерская мёртвая, а без мастерской у нас стоит тягач и стоит ещё неизвестно что, потому что токарь тут один на весь район.

Лавров молчал.

– И этот эшелон, – сказал я, – уйдёт, когда они починят мост. Может, раньше моей машины. Баранов проверяет; откладывать до моего отъезда нельзя.

– Понял, – сказал Лавров.

Он посмотрел на пустые салазки – их было видно от ворот, потому что Круглов так и не погасил там фонарь, – потом на тягач под навесом, потом на меня.

– Гринёв, – сказал он. – Ты сейчас будешь просить меня отменить одно из двух. Не проси. Я не буду отменять ни того, ни другого, потому что и то и другое нужно, и оба срока не мои.

– Я и не собирался просить, товарищ майор.

– Собирался, – сказал он. – Но правильно, что не стал.

Он надел варежку.

– Про эшелон я сегодня же доложу и Баранова поддержу. Разрешат или нет – не от меня. А бумагу свою убери во внутренний карман и не потеряй, их не выписывают дважды.

Он ушёл, а я остался стоять у ворот с этим листком.

В сарае гудел ветер в трубе. Под навесом стоял тягач с открытым кожухом, у станка за перегородкой светил фонарь над пустыми салазками, а за огородами, в темноте, в восьми километрах отсюда, стоял на разъезде чужой поезд с трубой, как у бани, и в нём под брезентом лежала железная штука с криво заваренной лапой.

Я сложил направление вчетверо и убрал во внутренний карман, к письму.

Потом позвал Тимохина:

– Найди Юдина. Скажи, чтоб пришёл сюда. И пусть захватит списки – те, что у него в планшете, по отделению, с обувью и с патронами.

– Сейчас?

– Сейчас.

Юдин пришёл через десять минут, запыхавшийся, с планшетом под мышкой, и посмотрел на меня настороженно, как смотрят на командира, который зачем-то вызвал ночью.

– Садись, – сказал я и подвинул ему второй ящик. – Разбираем по порядку: кто у нас завтра в наряде, у кого что из имущества, кому что должны и кто чего не умеет.

– А зачем сейчас, товарищ сержант? – спросил он. – Мы ж это в воскресенье делали.

Я освободил перед Юдиным место на крышке ящика и отодвинул свои бумаги.

– Затем, что в воскресенье делали мы с тобой, – сказал я. – А теперь делаешь ты, а я слушаю.

Глава 4

Пустые салазки под станком были обидно чистые. Там, где полгода стоял мотор, чугун не ржавел, и на тёмном от масла полу остался светлый прямоугольник с четырьмя дырами по углам, и в дырах торчали обломанные болты.

– Вот и весь разговор, – сказал Круглов. – Станок есть, резец есть, я есть. Крутить нечем.

Лавров вернулся в мастерскую незадолго до полуночи. Я вынул выданное им направление, и он сверил фамилию и срок.

– Гринёв, – сказал он. – Сборный пункт – Кубинка. Машина за сержантами придёт послезавтра в восемь утра. Сутки с небольшим у тебя есть, и я тебе их не подарю, а сдам под расписку: за сутки ты мне должен вернуть тягач в строй и передать отделение так, чтобы я потом не бегал искать, кто у них старший.

– А эшелон?

– А эшелон уйдёт утром. – Он посмотрел на Круглова. – Семён Петрович говорит, ночью ещё стоит.

– Стоит, – сказал Круглов. – Мне бабы с водокачки сказали, они там кипяток немцам таскают. На третьем пути, ремонтный. Платформа с барахлом, два крытых, паровоз под парами держат, но сцепки не тянуты.

Лавров вернул мне лист. Я ещё раз прочитал строку с датой и убрал направление за пазуху.

– Товарищ майор, разрешите работать по порядку. Сначала мотор, потом отделение, потом курсы.

– По порядку – это как?

– Мотор – сегодня ночью и только мотор. Не эшелон, не эффектный налёт на станцию. Один предмет, известный, с известным весом.

Лавров дождался, пока я застегну карман.

– Баранов пойдёт старшим. Он уже был у начальства, ему разрешили ограниченный выход с отходом до четырёх ноль-ноль. Слушай его и не бегай впереди. – Он помолчал. – И вот что, Гринёв. Если ты там хоть одного человека положишь ради железа, я тебе это железо в личное дело вложу.

Он ушёл. Круглов вытер руки о фартук, поверх которого была надета телогрейка, и сказал:

– Пойдём, покажу, чего вы там искать будете. А то принесёте мне чужую железяку.

Мотор он показал на соседнем, разбитом станке – такой же, говорил он, «в аккурат брат». Чугунная станина, лапы с четырьмя отверстиями, клеммная коробка сбоку, вал с насаженным шкивом.

– Вес? – спросил Жаров.

– Пудов семь. Может, семь с четвертью.

Жаров обошёл станок кругом и потрогал станину сверху, потом сбоку, потом присел и посмотрел снизу.

– Семён Петрович. Вот тут, за станину, поднимать можно?

– За станину можно. За коробку нельзя, оторвёшь. За вал не вздумай, погнёте – и всё, привозите обратно, я его вам не выправлю. – Он показал пальцем в потолок, на балку с крюком, под которой у него стоял станок. – У меня вот она, балка. Я его сюда на таль подниму. А у вас там балки не будет, у вас будут руки и верёвка. Значит, вязать надо так, чтоб он в верёвке сидел, как в люльке.

– А клеммы?

– Клеммы мне нужны. Если оторвут провода под корень, я их вытяну, но там ещё крышка, и если крышку потеряете, зимой в неё натечёт. – Круглов посмотрел на меня. – Слышишь, сержант? Крышка маленькая, а без неё мотор – не мотор.

– Крышка, – повторил я и загнул палец. – Запомнил.

– И болты с шайбами, какие на лапах остались. Мои-то вон, обломаны. Если у ихнего лапы целые с болтами – снимайте вместе.

– Ещё что?

Круглов задумался и назвал ещё три вещи: шкив с вала снимать не надо, пусть едет как есть; если рядом лежит пусковое сопротивление в ящике – брать, это к мотору; а вот трансмиссионные ремни не брать ни в коем случае, потому что своих у него хватает, а чужие будут лишний вес.

Вот это меня и успокоило. Мы не собирались грабить эшелон. Мы собирались взять одну вещь и четыре мелочи к ней, и я мог всё это перечислить вслух и потребовать повторить.

Тимохин попробовал вязать. Он взял конец верёвки и завёл его вокруг станины разбитого мотора так, как ему показалось правильным, – с одного захода, петлёй под самый низ.

Круглов посмотрел и снял верёвку с мотора.

– Переделай.

– А чего?

– Того. Ты его сейчас поднимешь, он крутанётся и сядет тебе на руку. Заводи с двух сторон и выше середины. – Мастер показал руками. – Груз висит спокойно, когда верёвка выше его пуза. А ты ему под брюхо подлез.

Тимохин переделал. Со второго раза Круглов кивнул, а с третьего сам взялся за петлю и дёрнул вниз, проверяя.

– Вот. Теперь он у тебя не поедет.

– Тимохин, – сказал я, указывая на разобранный мотор. – Кто снимает?

– Мы с Николаем Степановичем.

– А ты что делаешь, когда его сняли?

– Принимаю на тележку.

– Куда именно принимаешь?

Он замялся. И тут выяснилось то, ради чего я и спрашивал: он знал слова «на тележку», но не знал, что тележка стоит на рельсах, а уходить нам придётся не по рельсам.

– Значит, так, – сказал я. – Тележку мы катим по путям до стрелки, а дальше рельсы поворачивают не туда, куда нам надо. Там мы мотор с тележки снимаем и несём на руках – сколько?

– Сколько-то, – сказал Тимохин.

– Шагов двести. По насыпи вниз, потом по канаве. Четверо несут, двое меняют. Ты сейчас представь эти двести шагов, и если у тебя там есть непонятное место – скажи сейчас, а не когда мы будем стоять с семью пудами на весу.

Тимохин честно представил. Я видел, как он представляет: у него зашевелились губы.

– Спуск с насыпи, – сказал он. – Там наледь. Мы его на спуске уроним.

– Правильно. Хвостов!

Хвостов оторвался от своего дела – он подгонял древко к какой-то железке – и посмотрел.

– На спуске делаешь ступени. Заранее, до всего. Лопату возьмёшь у Круглова.

– Сделаю, – отозвался Хвостов.

Круглов указал за горн:

– Лопата там. Только верни. Черенок сам сушил.

К Баранову мы вышли в половине первого. Он ждал у крайней избы с разведчиком – маленьким, в маскхалате поверх ватника, с мокрым от снега лицом.

– Стоит, – сказал разведчик, не здороваясь, и показал в сторону путей. – Только состав сдвинулся. Платформа теперь не против водокачки, а дальше, против пакгауза, шагов на сорок.

– Караул? – спросил Баранов.

– Парный. Ходят от паровоза до третьего вагона и обратно. Между вторым крытым и платформой промежуток, там они не ходят, там кучи щебня и не видно ничего.

– Провод?

– Есть провод. От будки к первому вагону. По земле лежит, присыпан.

Осипов, который до этого молчал, сказал:

– Один?

– Один я видел.

– Значит, буду резать тот, который вижу. – Осипов посмотрел на меня. – Андрей Кузьмич, только я вам сразу скажу: я им связь не отключу. Я перережу одну линию, которую мы нашли. У них может быть ещё и рация в вагоне, и посыльный на ногах.

– Понял. Мне и не надо отключать. Мне надо, чтобы будка не позвонила первой.

Баранов разложил на колене клочок бумаги и провёл ногтем.

– Тогда так. Заходим за складской насыпью, там нас не видно ни от будки, ни от паровоза. Отход – обратно тем же местом, сбор у сожжённой цистерны, время – четыре ноль-ноль, и это не пожелание. В четыре я снимаюсь с теми, кто есть.

– С теми, кто есть? – переспросил Тимохин.

– С теми, кто есть, – спокойно повторил Баранов. – Поэтому ты будь среди тех, кто есть.

Он поднял глаза на Юдина.

– Ты держишь промежуток между вторым крытым и платформой. Не догоняешь, не преследуешь, не гонишься за тем, кто от тебя побежал. Если побежал – значит, он уже кому-то кричит, и твоё дело не он, а проход. Понял?

– Понял, – сказал Юдин.

Я посмотрел на него сбоку. Он за эти месяцы вытянулся и осунулся, и голос у него стал ниже, и то, что раньше он говорил с придыханием, теперь говорил ровно. Но ответил он не «есть», а «понял» – и я знал, что это значит: он ответ обдумал.

Снег шёл редкий и косой, с ветром вдоль путей, и это было хорошо, потому что вдоль путей сносило и наши следы, и наш звук.

За складской насыпью мы пролежали минут двадцать. Оттуда были видны платформа и её груз: тёмная куча под брезентом, из-под которой торчали углы, и на самом краю, под самым бортом, – мотор. Его нельзя было спутать: круглый, приземистый, с торчащим валом, и он стоял отдельно от всего, снятый и приготовленный к погрузке в крытый.

– Они его сами сняли, – шепнул Жаров мне в ухо. – Он уже на подушках стоит, на шпальных обрезках. Нам его только с борта спустить.

– Хвостов, ступени?

– Готовы. Четыре штуки, и внизу я насыпал.

Караульные прошли к паровозу и обратно. Я сосчитал: от разворота до разворота – сто десять шагов, и на промежуток между вторым крытым и платформой они не заглядывали ни разу, потому что там были кучи щебня и туда надо было лезть.

Баранов тронул меня за плечо и показал двумя пальцами вперёд.

Юдин с двумя бойцами ушёл первым и растворился у щебня. Осипов пополз влево, к присыпанному проводу, и я потерял его почти сразу – он полз хорошо, по-кошачьи, как ползают связисты, которые всю жизнь таскают катушку на пузе.

Мы с Хвостовым вышли к платформе.

Площадка у мотора была завалена – вот это и была первая работа, о которой я заранее не подумал и которую увидел только вблизи: чтобы снять мотор с борта, надо было сначала убрать две снятые мостовые накладки, тяжёлые, скользкие, и моток проволоки.

Хвостов взялся за первую накладку, и она пошла с таким звуком, что у меня внутри всё оборвалось, – по железу, длинно.

Мы замерли.

Караульный у паровоза остановился, повернулся, постоял. Ветер бросил в нас снегом.

Он пошёл дальше.

Дальше мы таскали накладки по одной, с прокладкой из моей шапки под нижний край, и это было медленно, и я всё время чувствовал спиной, сколько минут уходит.

– Чисто, – выдохнул Хвостов.

Жаров и Тимохин поднялись на платформу. Верёвку они завели, как учил Круглов, – с двух сторон, выше середины. Я стоял внизу, сбоку, не под грузом, и держал конец, чтобы мотор не пошёл маятником.

Он пошёл вбок на первом же дюйме.

– Стой, – сказал Жаров, не повышая голоса ни на волос. – Стой, стой. Лапой зацепился.

Мотор висел на четверть пальца над своими шпальными обрезками, и задняя лапа у него зашла под окантовку борта – та самая лапа с целыми болтами, которую велел брать Круглов.

– Хвостов, освободи проход, – сказал Жаров. – Вон тот кусок убери, он мне под ногу лезет. Тимохин, не тяни. Не тяни, я сказал. Дай слабину на пол-ладони.

Тимохин дал. Жаров изменил угол – чуть-чуть, качнув верёвку от себя, – и лапа вышла.

И в эту секунду со стороны паровоза крикнули.

Крикнули не нам. Крикнули кому-то своему, но громко и тревожно, и сразу за этим ударила очередь – не по нам, вдоль состава, наугад, – и щебень у второго крытого зашуршал, и я услышал, как отвечает Юдин: два коротких, потом ещё два.

– Работаем, – сказал Жаров. – Не бросай верёвку. Опускай ровно.

Вот тут я понял одну вещь, которую раньше знал словами, а теперь узнал телом: быстро получается не тогда, когда все начинают дёргаться, а когда каждый продолжает своё.

Мотор сел на тележку. Тележка просела и заскрипела. Тимохин с Хвостовым уже вязали его к раме – накрест, как показывал Круглов.

– Крышка! – крикнул я. – Тимохин, коробка!

Он на секунду завис, потом сообразил, скользнул обратно на платформу, отвинтил – пальцами, без ключа, там была барашковая гайка – маленькую жестяную крышку, сунул за пазуху и спрыгнул.

Пусковой ящик лежал там же. Я взял его сам, потому что он был лёгкий.

Со стороны паровоза лязгнуло – длинно, по всему составу, от головы к хвосту: паровоз выбирал сцепки.

Баранов свистнул.

Свист был условленный: один длинный – прекратить набор, всё, что не в руках, оставить.

Я обернулся. Наш второй боец – Сёмушкин, из последнего пополнения, здоровый парень с деревенскими руками, – стоял у крытого с ящиком инструментов, который он успел выволочь, и ящик был тяжёлый, литой, из тех, которые жалко бросать именно потому, что они хорошие.

– Бросай! – крикнул я.

Он не бросил. Он потащил его к нам – а между ним и нами была сцепка, и через сцепку с таким ящиком не перелезешь, а обходить надо было в другую сторону, где ходил караул.

Я оставил пусковой ящик на тележке и пошёл к нему.

Он уже лез. Он поставил ящик на буфер, полез сам, и ящик пополз, и он ухватил его и повис между двумя вагонами, в том самом месте, где через полминуты должны были сойтись сцепки.

– Руку!

Он посмотрел на меня поверх ящика, и в лице у него было упрямство, и вот это упрямство меня по-настоящему напугало.

– Сёмушкин. Ящик – бросай. Руку – давай.

Он разжал пальцы. Ящик упал между путей с тем звуком, с каким падает всё хорошее и ненужное. Я поймал его за запястье с другой стороны сцепки и вытянул к себе, и он перевалился, ободрав щёку о буфер, и мы побежали.

Состав двинулся, когда мы уже были на насыпи. Он двигался медленно, лениво, и лязг шёл по нему волной, и под этот лязг нас не было слышно совсем.

На спуске Хвостовские ступени себя оправдали. Мы сняли мотор с тележки наверху – тележка была рельсовая, дальше ей хода не было – и понесли вчетвером, а Хвостов и Сёмушкин шли рядом и меняли по счёту. Двести шагов оказались длиннее, чем двести шагов. На середине канавы Тимохин поскользнулся, и мы поставили мотор прямо в снег, и стояли над ним, дыша, как загнанные лошади, и я считал секунды и не давал считать вслух.

У сожжённой цистерны Баранов пересчитал людей.

– Восемь. Все.

– Линию резал? – спросил он у Осипова.

– Резал. Ту, которую видел, у самой будки, и концы развёл в стороны, чтоб не сразу срастили. – Осипов вытер нос рукавицей. – Только они всё равно заорали. Значит, у них было чем крикнуть и без провода.

– Значит, было, – сказал Баранов. – А будка молчала, и нам этого хватило.

Юдин стоял без шапки – потерял её у щебня – и волосы у него были мокрые и уже схватывались на морозе. Он шагнул к Баранову.

– Товарищ сержант, я не пошёл за ним.

– За кем? – спросил Баранов.

– За тем, который побежал. Он побежал вдоль пакгауза, и у меня был сектор, и я его отпустил, как приказано.

– Правильно отпустил, – сказал Баранов.

– Он потом кричал, – сказал Юдин с непонятной обидой. – Из-за него и стрелять начали.

– Он бы и без тебя кричал, – сказал я. Юдин повернулся ко мне. Только ты бы в это время был у пакгауза, а не в проходе, и они бы вышли нам в спину.

Мотор мы проверили тут же, при свете Барановского фонаря, прикрытого рукой. Четыре лапы с болтами – целы. Клеммная коробка – на месте, крышка – у Тимохина за пазухой, он её вынул и показал, и на ней остался отпечаток его же пальца в масле. Вал – прямой; Жаров проверил, прокатив ладонью, и сказал: «Не бит».

Пусковой ящик остался на тележке у стрелки. Я вспомнил об этом на середине канавы. Возвращаться под выстрелы за ним не стал и никого не послал.

За тот ящик с инструментом, который я бросил между вагонами, у меня внутри осталась заноза, и она сидела всю дорогу. Хороший был ящик.

Но в мастерскую мы принесли то, за чем шли, и людей принесли столько же, сколько взяли.

Круглов не спал. Он сидел на табурете у холодного горна в телогрейке и валенках, и когда мы внесли мотор на двух жердях, он не вскочил и не обрадовался, а показал пальцем:

– Туда. На верстак не ставь, верстак не выдержит. На пол, на доски.

Потом он присел над мотором, как ветеринар над скотиной, и стал его смотреть: лапы, вал, коробку. Крышку взял у Тимохина, обтёр о фартук, приставил на место, покрутил барашек.

– Это ваша?

– Тимохин снял.

– Молодец Тимохин. – Он отложил крышку. – А пусковой ящик?

– Остался на тележке, – сказал я. – Когда снимали мотор, забыли. Потом было поздно возвращаться.

Круглов помолчал над разложенным железом.

– Людей из-за него не гоняй. Свой подберу от разбитого станка, только повозиться придётся. – Он нагнулся снова. – А вот это гнутое. Вот эта планка. Кто на неё наступил?

– Я, – сказал Хвостов. – На платформе.

– Значит, выбросим. У меня своя найдётся, я такие сам режу. – Круглов поднялся, охнув. – Николай Степанович, ты мелочь-то сохранил? Болты с шайбами?

Жаров вынул из кармана тряпицу и развернул её на верстаке. Восемь болтов, десять шайб, две гайки.

– Вот за это спасибо, – сказал Круглов. – Без этого я бы тебе до обеда искал, чем прижать.

Мне досталось смотреть. Это было непривычно и, оказалось, полезно: я стоял и ничего не делал, кроме того, что подавал, когда просили, и таскал, когда говорили, и за эту ночь узнал про железо больше, чем за все свои прежние разговоры о нём.

Тимохину дали скребок и велели чистить посадочное место на салазках.

Он чистил минут пять, потом остановился.

– Семён Петрович, а чего мы время тянем? Он же встанет и так.

Круглов подошёл, забрал у него скребок, провёл им по салазкам и показал ученику на свет тонкую полоску слежавшейся грязи с окалиной.

– Встанет, – согласился он. – На вот этом встанет. И будет у тебя мотор стоять не на всех четырёх лапах, а на трёх с половиной. А ему крутиться. И он тебе всю ночь будет вот эту грязь трамбовать, пока не сядет косо, и вал у него пойдёт наперекос, и ремень слезет. Ты скребком сейчас три минуты работаешь, а мне потом неделю жить.

Тимохин взял скребок обратно и чистил уже без вопросов, и я заметил, что он стал чистить дольше, чем требовалось, – так бывает, когда человеку впервые объяснили, а не приказали.

Мотор поставили в четвёртом часу. Круглов затянул лапы накрест, не подряд, и подложил под одну тонкую пластинку, попробовав щупом зазор; потом долго возился с проводами и клеммами, бормоча под нос что-то злое про немцев, которые «жилу режут по живому, а не по колодке».

– Отойдите, – сказал он наконец. – Все отойдите, и руки уберите с железа.

Мы отошли. Пусковой ящик от разбитого станка уже стоял рядом, закреплённый на доске; Круглов проверил его ещё раз и включил рубильник.

Мотор взвыл, дрогнул и пошёл, и трансмиссионный вал под потолком закрутился, и по мастерской поплыл давно забытый здесь ровный гул, от которого сразу стало теплее, хотя теплее не стало.

Круглов слушал, наклонив голову.

Через полминуты он выключил.

– Чего? – сказал Жаров.

– Бьёт.

– Я не слышу.

– Ты машину слушаешь, а я станок. Мне на нём резец водить. – Круглов уже стоял на коленях с ключом. – Лапа третья. Я её перетянул, а надо было наоборот.

Он отпустил, переложил пластинку, затянул заново, и снова гонял вхолостую, и снова слушал, и только на третий раз сказал:

– Вот теперь ровно.

И даже тогда он не полез сразу к тому, что нам было нужно. Он взял из угла кусок какой-то старой оси, зажал в патрон и снял с неё стружку – тонкую, синеватую, завившуюся в спираль, – и после остановки станка подцепил эту стружку крючком, и посмотрел на неё, и только после этого повернулся к нам:

– Ну, показывай свой шкив.

Шкив с тягача Жаров принёс ещё с вечера. Он положил его на верстак рядом с обломком старого ремня и ничего не стал объяснять – просто положил рядом.

Круглов взял шкив, покрутил, провёл пальцем по ободу и остановился.

– Тимохин, иди сюда. Палец давай. Не бойся, не порежет, он тупой уже. Чувствуешь?

– Заусеница, – сказал Тимохин, не убирая пальца.

– Заусеница. А теперь смотри на ремень.

На обрезке ремня, у самого края, шла ровная косая насечка – как будто кто-то методично, по сантиметру, резал его ножом.

– Это она и резала, – сказал Круглов. – Каждый оборот по разу. Он у вас сколько прошёл?

– Один рейс с пушкой и обратно, – сказал Жаров.

– И порвался.

– И порвался.

– А ты его подтягивал?

Жаров помолчал.

– Подтягивал. Два раза.

– Вот и всё, – сказал Круглов и положил шкив на верстак ободом кверху. – Вот тебе, Тимохин, вся наука. Ремень грелся, потому что его резало. Николай Степанович, как человек честный, подтягивал – и прижимал его к этой самой заусенице плотнее. Чем он больше о нём заботился, тем быстрее его губил. А виновата железка на семь копеек.

Тимохин посмотрел на Жарова. Жаров пожал плечами – без обиды, спокойно, как человек, который в своём деле давно перестал стыдиться того, что не всеведущ.