Текст книги "Не верь, не бойся, не проси или ''Машина смерти''"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ne-ver-ne-boysya-ne-prosi-ili-mashina-smerti-6585.jpg)
Автор книги: Сергей Устинов
Жанр: Триллеры, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Нашел я его в ванной. То есть, я резонно предположил, что он именно там, во-первых, поскольку больше нигде в квартире его не было, а во-вторых, потому что оттуда были слышны звуки льющейся воды и еще какие-то, похожие на рокот стиральной машины. Неожиданная этическая проблема заставила меня остановиться посреди коридора, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Мало того, что я влез в дом не как положено приличным людям, практически в окно. Так теперь еще врываться к голому человеку? Пойдя по пути компромисса, я решил для начала обнаружить себя голосом и позвал:
– Артур Николаевич!
Нет ответа.
– Ар-тур Ни-ко-ла-е-вич!
Ответа нет.
Тогда, удивившись и обеспокоившись, я тронул одним пальцем дверь ванной, и она легко отворилась. Объединенный по последней моде санузел заливали пронзительно-ярким светом галогенные лампы на зеркальном потолке, в котором, сверкая, отражались тусклый хром, голубеющий кафель и белоснежный фаянс. Весь противоположный от двери угол занимала огромная гидромассажная ванна, так называемая джакузи. В ванне, полной воды и розовой мыльной пены, плескался человек. Агрегат мерно работал, выбрасывая мощные водяные струи из многочисленных отверстий, и тело купальщика неторопливо поворачивалось под их воздействием туда и сюда. Его голова то пропадала под водой, то снова выныривала, и тогда можно было разглядеть, что горло у него перерезано от уха до уха. Не было никаких сомнений, что человек мертв. С трудом превозмогая себя, я сделал пару шагов вперед и заглянул ему в лицо. Это был Шиманский. Я вдруг понял, что бурлящая передо мной пена розова от крови, инстинктивно отвел глаза, наткнулся на ту же картину в потолочном зеркале и еле успел подскочить к унитазу. Меня вывернуло. Стараясь не глядеть больше в сторону трупа, я спустил воду и опрометью выскочил сначала из ванной, а потом из квартиры.
Слава Богу, на лестнице мне никто не встретился. Прежде чем выйти из подъезда, я осторожно высунулся наружу, чтобы оглядеться по сторонам. Улица, если, конечно, стоило считать улицей эту сильно пересеченную местность, тоже, на мое счастье, была пустынна, но я прошмыгнул по ней стремительно, как заяц, даже, кажется, уши прижав. Отыскав свою машину, я, аки тать, подкрался к ней, плюхнулся, стуча зубами, за руль и, отъезжая, увидел в зеркале свое зверски перекошенное лицо.
Только отмахав по трассе километров десять, мне большим усилием воли удалось заставить себя остановиться возле автомата и позвонить по 02. Когда меня соединили с отделением, я дал им адрес и сказал:
– Труп в джакузи.
– Где-где?! – раздраженно переспросил дежурный, но я уже повесил трубку.
В этом деле ни мне, ни тем более моей газете реклама пока была ни к чему. Окажись я в милиции в качестве свидетеля смерти Шиманского, неизбежно всплывет наш конфликт с «Интертуром», а уж если до этой информации доберутся друзья-коллеги из других изданий – от нас только клочья останутся. Да, похоже, и с точки зрения собственной безопасности мне лучше до поры до времени не высовываться. История, оказывается, гораздо серьезней, чем мне представлялось...
Я ехал обратно в город и думал о Шиманском, о том, что Артур Николаевич, выходит, боялся не зря. И о том, что я, выходит, зря не боялся. Ведь это я, в сущности, его убил. Я влез к этой лупоглазой секретарше, грудастой, как корова, и такой же умной, я наврал ей, что есть пленка, я задурил ей голову и фактически заставил поехать туда, где он прячется. И за ней, по выражению Шиманского, увязались.
Итак, какие же у меня успехи по выполнению специального задания редактора? Шиманского нет, пленки нет, надежды получить компромат на Квача нет. Короче, ничего нет.
До дома я добрался в сумерках. Стрихнина след простыл, только грязные тарелки и чашки в раковине напоминали о нем. Совершенно обессиленный, я решил до завтра ничего не мыть, проглотил бутерброд с холодным чаем и завалился спать. Но едва, как мне показалось, приклонил голову, зазвонил телефон. В почти полной темноте я с трудом нашарил трубку.
– Игорь Владимирович? – услышал я вежливый, но холодный женский голос. – Вам просили кое-что передать.
– Что? Кто просил? – плохо соображая, я поднес к глазам часы и при свете заоконных фонарей определил, что сплю, оказывается, уже часа четыре. В трубке играла далекая музыка, переговаривались чьи-то плохо различимые голоса.
– Вам просили передать, – не отвечая на вопрос, продолжала женщина, и теперь ее тон показался мне не просто холодным, а нагло-издевательским, – что на сегодня уже два человека в морге и один в реанимации. Что вы получили хороший совет, но им не воспользовались. И еще вам просили передать, что больше советовать и предупреждать не будут.
– Погодите! – крикнул я, но в ответ услышал только короткие гудки.
Включив свет по всей квартире, я пошел в ванную и долго держал там голову под струей холодной воды. По мере охлаждения мысли тяжелели и обретали форму.
Во-первых, ясно, что Аркатов с ними в шайке. Или он у них на крючке, что для меня одно и то же. Во-вторых, связался я с людьми крутыми и решительными. Эвона, как ловко и нахально они выследили и пристукнули Шиманского, как быстро разыскали меня – при том, что мой телефон давно уже ни в редакции, ни в горсправке не дают. В-третьих...
В-третьих, самое невероятное. Как сказала эта холодная стерва: двое в морге, один в реанимации? Шиманский, толстый тотошник и Артем. Но ведь мне до сих пор даже в голову не приходило – да и с чего было приходить, – что между кафе «Эдем» и Покровкой, точнее, между бегами и «Интертуром» может быть хоть какая-то связь! И тем не менее эта связь есть.
Очень странно. Очень любопытно. Очень страшно.
8
Мясо
Рассвет я встретил, как поэт или влюбленный – без тени сна и в состоянии нервической возбужденности, что было немудрено: гора окурков в пепельнице напоминала верещагинский «Апофеоз войны», а кофе я выпил столько, что если бы умел гадать на кофейной гуще, к утру наверняка знал бы точно, что было, что будет и чем сердце успокоится. Но гадать я не умел, сердце не только не успокаивалось, а, наоборот, колотилось в бешеном кофейно-табачном ритме, и к тому времени, когда багровое солнце пошло привычно карабкаться на частокол окрестных многоэтажек, о том, что было, я знал не больше, чем тремя часами раньше, а о том, что будет, и того меньше.
Вопрос первый – как убитый ресторанщик оказался связан с убитым в тот же день тотошником? – оставался без ответа. Впрочем, не слишком долго поломав голову над этой загадкой, я благоразумно решил до поры до времени оставить ее в покое. Эти два дела пришли к нам с Артемом из слишком уж разных источников, так что фантазировать здесь можно было хоть до одури с одинаковой степенью бесплодности. Чистая случайность? Нечистая?
Значительно актуальней сейчас было другое. На вчерашнее утро мы имели два задания. Одно – персонально от шефа, второе надыбали сами. Результаты: оба с треском провалены, причем в ночи печальной они как-то оказались связаны между собой, что не позволяет хоть частично высвободить руки, отложив беговые проблемы в долгий ящик. На фоне того, что Артем вышел из строя, это вдохновляло мало.
Какие остались в запасе ходы? Аркатов, как говорится, мягко, но твердо меня послал, посоветовав не совать нос куда не надо. Я пренебрег и остался с носом (каламбур, вполне достойный такого неудачника, как я). Второй раз мне к нему идти пока что не с чем.
Брутальный ресторанщик умер среди своей роскоши, алкаш-тотошник откинул тапочки на грубой мостовой, выражаю, как говорится, глубокое соболезнование родным и близким покойных, но применительно к моим делам существенно одно: оба теперь представляют совершенно никудышные источники информации.
Предпринять еще одну атаку на «Интертур»? Побьют лицо, если не хуже. Ловить шансы на бегах? Но шансов вог так, с наскока, разобраться в этом гадюшнике, кто кому Николай, у меня, пожалуй, не больше, чем у полевой мыши угадать фаворита, перебегая скаковую дорожку под копытами участников заезда. Я с отвращением в который раз за эту ночь пролистнул несколько испещренных собственными каракулями листков – наскоро сделанную расшифровку пленки из разбитого диктофона.
За время неоконченной беседы с Артемом тотошник вывалил кучу самой разной информации о современных способах мошенничества вокруг тотализатора. Имен и даже лошадиных кличек он старательно избегал, и хотя Артем всячески его к этому подводил, тот каждый раз отделывался каким-то хмыканьем или хрюканьем, тут же начиная рассказывать новую историю с безымянными героями. У меня сложилось впечатление, что он отнюдь не оставил надежды поторговаться насчет оплаты своих знаний и пока набивал им цену, самое сладкое приберегая напоследок.
Но общий смысл сводился к следующему. Практически девять десятых наездников, а вместе с ними бригадиров, тренеров, конюхов, прочих служащих ипподрома, включая высшее руководство и даже судей, так или иначе повязано с беговой мафией. Крупные тото, которых называют «мясниками», имеют в своем подчинении до десятка, а то и более «шнурков», осуществляющих связь с конюшнями, кассами, судейской бригадой. Как выразился наш собеседник, все схвачено, за все уплачено. Каждый второй заезд кто-нибудь «ляпает». Информация держится в тайне до последней секунды и даже позже: если надо, «свои» кассирши пробьют билеты и после звонка, возвещающего о начале заезда.
Когда наш тотошник, сам, по собственному признанию, бывший наездник, рассказывал, как это делается, то даже сквозь попавшие на пленку шорохи, шумы и гул большого города я различал в его сипении нотки сладострастных воспоминаний.
Не минует чаша сия почти никого. Один наездник попадается на картах, другой на водке, третий сам лезет с распростертыми объятиями – вот он я, возьмите с потрохами! Совсем честных просто нет – система отторгает. Ну а если кто-то решит, что ему важен сегодня спортивный результат – для звания, для карьеры, это пожалуйста. Но только до той поры, пока его не отведут в уголок конюшни, куда-нибудь за денники, и не скажут три заветных слова: «Тебя не надо».
– Тебя не надо! – старым патефоном хрипло реготал багровый тотошник. – И все! И все! И никого не гребет, на каком «фонаре» ты едешь!
– А как наездник может не приехать... э... на явном «фонаре»? Ведь за такое могут и дисквалифицировать? – поинтересовался в этом месте Артем, и я оценил его терпение и выдержку: он не гнал собеседника, а, наоборот, собирал неторопливо детали, «мясо», которое потом придаст будущему материалу вкус достоверности.
– Его проблемы, – буркнул в ответ «красная шапочка» и добавил: – Ты за них не волнуйся, учить не надо, все ученые. Не так собрал, перепейсил, не на ту дырочку чек застегнул, кобуры не надел, удила другие... Да мало ли что! Воробей перед носом взлетел! Сказали «не надо» – значит, «не надо».
– А если он откажется? – гнул свое Артем.
– Откажется? – в голосе тотошника послышалось большое сомнение насчет такого развития событий. – Ну так выплатит «мяснику» все потерянные деньги, да еще и штраф на него повесят.
Что будет, если наездник откажется платить, Артем даже спрашивать не стал.
Короче, деталей было в избытке, но сами по себе они сенсацией не являлись. Сенсацией они должны были стать в конце рассказа – но рассказчик до кульминации не дожил. И вот теперь я должен был мучительно размышлять, есть ли в моем распоряжении хоть какой-нибудь материал, годный в дело. На поверхности оставалось, пожалуй, одно: чем, кроме алкогольных паров, объясняется столь отчаянное поведение «красной шапочки»?
Как раз эту тему наш тотошник особо не педалировал. Но и не слишком скрывал причины. Долгие годы он сам был «мясником». Имел под собой конюшню или две, «ляпал» в свой черед заезды, делился с кем положено. Но пьянство, как водится, сыграло с ним обычную шутку. Утратил былую реакцию, притупилось чутье, и вдруг ощутил однажды, как в затылок ему жадно и горячо дышит кое-кто помоложе и пошустрее. Бросился было к заступникам, к тем, кому честно платил все эти годы, но понимания не встретил. «Все, – сказали ему, – отъездился. Тебя не надо».
Другой бы принял давным-давно придуманные правила игры, опустился бы ступенькой ниже, скажем, на подхват к другому «мяснику», имел бы свой кусок хлеба на старости лет. Но наш герой пошел другим путем. В сущности, если каждый день с утра принимать пару стаканов, можно самому себе казаться очень храбрым. «Красная шапочка» опрокидывал свои «фронтовые» и шел в атаку. Он шлялся по ипподрому и громогласно заявлял, что «всех посадит на жопу», причем, как я понимаю, называл своих супостатов поименно. И вот наконец пару дней назад кончилось тем, что тотошнику позвонили домой и сказали: если не захлопнешь пасть, тебе ее зашьют. Суровыми нитками.
Собственно, из всего сказанного было ясно, что перед Артемом сидел живой покойник. Только покойники могут быть такими смелыми – им терять нечего. Потому что, на мой взгляд, человек его профессии и образа жизни мог позвонить в редакцию с предложением разоблачений разве что в перерыве между приступами белой горячки.
Итак, итоги. Красномордый тотошник возглавил на ипподроме комитет народного контроля, его сперва пугнули, а когда он не унялся, убрали. С мужественным ресторанщиком произошла точно такая же история...
Стоп. Такая же, да не совсем. Когда Шиманскому пригрозили, он, в отличие от перманентно хмельного тотошника, тут же понял, что к чему, и поднял лапки: отправил детей, а сам позвонил в газету, от всего наотрез отказался и спрятался в Митине. Рассуждая хронологически, его убили только после моего визита в «Интертур» и двух моих встреч с Розой. До этого больше недели после публикации его не трогали. Не был опасен? Если да, то почему опять стал? Из-за встречи со мной? Возможно. Но ведь с ним уже беседовал Дранов, записал все на пленку. Не могли же они знать, что экономный Митенька запись стер... Ох!
Я вспомнил вдруг пренебрежительную обвислую морду генерального бульдога «Интертура», вспомнил издевательские ухмылки его холуев, их наглую уверенность в успехе судебного иска, и в этом пустом и темном деле мне вдруг забрезжил отдаленный свет. Был этот свет тусклым и безрадостным, как засиженная мухами лампочка в солдатском нужнике, но другого маяка не имелось. Похоже, в «Интертуре» знали, что в нашем распоряжении больше нет той кассеты с записью.
9
Гербалайф
Стрихнин явился утром, часов в девять, как на службу. После бессонной ночи я не был способен на слишком сильные эмоции, но все-таки вид его меня потряс. На нем были кремовый костюм от Версачи, лакированные туфли от Валентино, а также соответствующие рубашка и галстук.
– Где ты это все украл? – слабым голосом спросил я.
– Обижаешь, начальник, – довольно ухмыльнулся он, – не украл, а выиграл. Чудеса! Сел на кичу при социализме, откинулся при капитализме. А покуда я чалился, тут умные люди время даром не теряли – вся Москва как один большой катран. Плюнь – обязательно в казино попадешь!
С этими словами Стрихнин вывалил на стол здоровенную пачку денег – рубли, марки и доллары вперемежку, отделил из них две кучки поменьше, пояснив:
– Это я брал в долг, а это на харч и прочее.
– Мы что, ведем теперь общее хозяйство? – вяло поинтересовался я.
– И не мечтай! – отрезвил меня Стрихнин и добавил так, словно делал мне огромное одолжение: – Временное явление переходного периода, уже ищу себе персональный апартамент.
Потом он с хрустом зевнул во весь рот, сообщил, что всю ночь работал, как папа Карло, и теперь хочет вздремнуть, для чего просит освободить кухонный диван, а заодно и кухню. В другой раз это дитя социализма получило бы у меня достойную отповедь, но сейчас я не стал отвлекаться на борьбу с мелким коммунальным хамством. У меня появилась мысль, и я ее начал не только думать, но и претворять в жизнь.
Дом Мити Дранова похож на стадион. Он стоит на горке, круглым бастионом возвышаясь над окрестностями. Внутрь, в огромный двор, ведет с десяток исполинских арок. Типичный памятник эпохи позднего тоталитаризма, обломок так и не построенного образцового коммунистического города. Во дворе размером с футбольное поле строители светлого будущего планировали первоначально разбить сад, а в нем чтоб были всякие качели, турники, песочницы, грибки и прочие аксессуары счастливого детства грядущих поколений. Но жизнь, как любят писать в газетах, рассудила по-своему. Сейчас на этом месте пустырь, посреди которого свободно раскинулось нечто, при первом взгляде напоминающее лагерную зону: высокая решетка забора, сторожевые вышки по углам. Это автостоянка. В бывшем образцовом городе воруют так, что, как говорится, не до грибков. Где-то там, под постоянной охраной, укрытый отдельным металлическим навесом, живет своей элитарной жизнью и знаменитый драновский «мерседес».
Если кто-то по неведению задает вопрос, как скромный журналист стал обладателем такого чуда техники, Митенька рассказывает бородатый анекдот. Вызывают Рабиновича в КГБ. Спрашивают: откуда у вас деньги на новую «волгу»? Рабинович отвечает: у меня раньше были «жигули», я их продал, немножко добавил... А откуда, спрашивают, у вас деньги на «жигули»? Так ведь у меня раньше был «запорожец», я его продал, немножко добавил... А откуда деньги на «запорожец»? Знаете, говорит Рабинович, вообще-то это довольно давняя история. В тридцать втором году у меня был велосипед. Но за него я уже отсидел!
Роскошный драновский «мерседес» явился из пены наших дней примерно таким же образом. Давным-давно, еще во времена развитого социализма, Митя соорудил большой хвалебный очерк о начальнике городского торга, заработав таким способом право купить в специальном магазине слегка подержанный «мерседес» по весьма умеренной цене. С тех пор вылизывать его, кажется, главный смысл Митиного существования. Дранов лижет машину, как только что ощенившаяся сука своих щенят: уже и не надо больше, полный ажур, а он все лижет, лижет... На голом рефлексе. Так что все эти годы ему не составляло большого труда продавать старую модель, слегка добавлять, покупать новую. Да и времена меняются: в отличие от Рабиновича из анекдота, Митя за свое прошлое не испытывает не только гонений, но даже элементарных угрызений.
Подъезд был средней паршивости: получше, чем мой, но сильно хуже, чем у Аркатова. Я давно заметил, что так же, как собака со временем начинает походить на своего хозяина (или хозяин на собаку), так жильцы, едва вселившись, начинают загаживать парадное под средний уровень социального статуса проживающих здесь граждан. Чисто инстинктивно. В драновском подъезде кодовый замок был давно сломан, но стекла в дверях еще целы, лифт работал, хотя половина пластмассовых кнопок уже сожжена. На стенах кабины среди прочей живописи выделялось крупно намалеванное фломастером «FUCK». Поколения приходят и уходят, а пристрастие к односложным словам остается.
Выйдя из лифта на площадку, судить о достатке соседей можно по дверям. Самой красивой дверью на лестничной клетке была, безусловно, драновская. Благородная бордовость импортного винила, туго перетянутого золотыми струнами, и тусклая латунь таблички: «Г-н Дмитрий Николаевич Дранов». Я позвонил, где-то далеко в квартире, как в весеннем лесу, раздались соловьиные трели, после чего прошла, наверное, целая минута, а г-н Дранов открывать не торопился. Правда, мне показалось, что стекло «глазка» потемнело на какое-то мгновение, а за дверью послышался будто бы даже невнятный шорох, но голову на отсечение я бы не дал. Куда его черт унес в такую рань, ведь он же вроде как болен, с досадой подумал я, еще раз с силой давя на звонок. И тут услышал по ту сторону двери тяжелые шаркающие шаги. Вслед за этим она медленно отворилась, и передо мной предстал Митенька – все сто пятнадцать килограммов. Вид у него был ужасающий. Вероятно, боль заставляла его согнуться глаголем, но этому, в свою очередь, мешал огромный, выпирающий из-под резинки тренировочных штанов живот. Лицо Дранова, объемное и рельефное, все испещренное впадинами, холмами и расщелинами, как лунный глобус, виденный мною однажды в планетарии, выражало крайнюю степень страдания.
– Чего не позвонил? – вместо приветствия поинтересовался он хмуро.
– Был тут по делам рядышком, решил навестить больного, – готовно соврал я.
Митя нехотя посторонился, его исполинские волосатые груди и живот слегка качнулись в такт движению, и я прошел в квартиру. Посреди гостиной лежали два распахнутых чемодана, кругом на стульях, на диване, на полу валялись приготовленные к упаковке вещи.
– Отваливаешь? – поинтересовался я.
– В санаторий, – все так же хмуро подтвердил он.
– На воды, значит, – кивнул я. – Вовремя заболеть – большое искусство. Когда у человека неприятности...
– Какие такие у меня неприятности? – совсем хмуро спросил Дранов, а я ответил ему бодро, не в такт:
– Ну, у тебя-то теперь никаких. Неприятности у меня. У Таракана. У Темы Дашкевича очень крутые неприятности. Раз уж я заехал, можно заодно задать тебе пару вопросов?
– Валяй, – проворчал Митя. – Заодно. Только я, пожалуй, прилягу, если не возражаешь.
Возражений с моей стороны не последовало, и Дранов с тяжким кряхтеньем опустился на диван, сопя, устроился на подушках и натянул до подбородка плед. Некрасов в период «Последних песен», только поупитанней. Я огляделся. Кроме разинутых чемоданов, других явных примет скорого отъезда не наблюдалось. Светился экран компьютера, мигала разноцветными огоньками стойка радиоаппаратуры, горой лежали на полках кассеты и компакт-диски. Возле дивана стояли две пудовые гири и штанга кило на шестьдесят. В редакции Митя любит рассказывать, какие титанические усилия прилагает, чтобы согнать лишний вес, и все безрезультатно. При этом он туманно намекает на неправильный обмен веществ, вечно сидит на каких-то зверских диетах, неделями голодает, тоннами поглощает гербалайф и прочие снадобья для похудания, но однажды мы с Артемом застали его в буфете за пожиранием пирожных с кремом, и Дашкевич саркастически заметил: «Бедный Митенька! Хочет взять себя в руки, но не может обхватить...»
– Ты когда последний раз видел Шиманского?
– Дня через два после выхода статьи. Он заехал за экземплярами.
– Какое у него было настроение?
– Нормальное, – Митя пожал плечами, от чего в толщах его жировых отложений произошли тектонические сдвиги, заметные даже под пледом, и предложил: – Да не верти ты, спрашивай прямо, чего нужно.
Я вздохнул. Чего, действительно, вертеть. Прямо так прямо.
– Ему угрожали?
– Не-ет вроде... – протянул Дранов. Но по тому, как он это сказал, по легкой тени, скользнувшей в его глазах, по еще черт знает чему, что и называется, наверное, интуицией, я понял, что нахожусь на верном пути, и спросил в лоб:
– А тебе? – И чтобы не дать ему опомниться, стал сыпать вопросы один за другим: – Что обещали? Паяльник? Утюг? Жену изнасиловать? Или что-нибудь новенькое? – Дранов молчал, и я понял, что пора. Спросил, понизив голос: – Ты действительно стер кассету? Или отдал им?
Митя приподнялся на локте, лицо его страшно исказилось, глаза от возмущения вылезли из орбит, рот перекосило так, что свело, кажется, губы. Совершенно взбесившийся лунный глобус. Брызжа в мою сторону слюной, он заорал:
– Пошел отсюда к...
Закончить он не успел, потому что в самый кульминационный момент входная дверь открылась и в квартиру на рысях влетела драновская жена Сима. Швырнув на пороге какие-то сумки, она с ходу завопила:
– Господи, за что мне такое наказание? Через час придет машина, а он валяется на диване! Чемоданы не собраны! В квартире бардак!
Меня она как будто даже не заметила, волной ее напора я был отброшен куда-то в угол комнаты, откуда с интересом наблюдал за происходящим. Сима была худа почти до изможденности, плоскогруда и плоскозада, к тому же вооружена парой очков с толстыми стеклами. Поскольку всей редакции было известно о многолетнем Митином романе с таракановской секретаршей Неллей, оставалось только восхищаться устойчивостью его вкуса.
Сима между тем продолжала надсаживаться, начав к тому же загибать пальцы:
– Я просила убрать в кладовку эти чертовы гири вместе с этой идиотской штангой! Я просила передвинуть шкаф, свернуть ковер и вытрясти его на улице! Я просила отнести горшки с цветами в кухню! Я просила, наконец, снять с антресолей...
Воистину, если Бог хочет наказать человека, он лишает разума его жену. Митенька кидал на нее совершенно неистовые по силе взгляды, но она их не замечала. Я выдвинулся на середину комнаты, и только тут, увидев меня, она замолкла.
– Люмбаго, говоришь? – спросил я, постаравшись вложить в свой вопрос максимум сарказма. – Может, помочь тебе с гирями? Или сам справишься?
Дранов не ответил, с нескрываемой ненавистью глядя на меня из-под пледа. Я выждал еще секунд десять, ничего нового не дождался и вышел вон.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?