Текст книги "Не верь, не бойся, не проси или ''Машина смерти''"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ne-ver-ne-boysya-ne-prosi-ili-mashina-smerti-6585.jpg)
Автор книги: Сергей Устинов
Жанр: Триллеры, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
6
Пинтуриккьо
Из ближайшего автомата я позвонил в контору. Таракан уже куда-то отвалил, но Нелли в ответ на мой вопрос сказала высоким дрожащим голосом со слезой:
– Артемушка в Склифосовского, в реанимации. Состояние критическое...
Я мысленно перевел дух: жив, слава Богу! И тут же совсем некстати подумалось, что, случись чего с любым из нас, именно эта стерва будет с траурной мордой собирать по редакции деньги на похороны. Вернувшись к машине, я увидел, что спустило заднее колесо. Прокляв все на свете, я вытащил из багажника запаску, но тут же оказалось, что заело домкрат. Через час изуверской борьбы с бездушной железякой на тридцатиградусной жаре я одержал наконец верх, но победа не принесла мне удовлетворения. Грязный, потный и злой я уселся за руль и обнаружил, что в баке нет почти ни капли бензина.
Как сказали бы астрологи – не то сочетание планет. Не зря они предупреждают, что есть дни, когда тебе с твоим гороскопом лучше всего посидеть на диване. Сегодня с самого утра бес вытащил меня из дому и теперь водит по этому треклятому городу, как по темному лесу: то яма, то коряга, то трясина болотная. Поэтому, когда уже в сумерках обнаружилось, что в довершение ко всему у меня исчез бумажник, я ничего, кроме дикого желания истерически захихикать, не испытал.
Отмаявшись в длинной очереди на заправку, я стоял столбом перед кассой и в десятый раз судорожно охлопывал карманы. Когда это могло случиться? В то время, как меня выносили из «Интертура»? При сражении за мои щетки? У злосчастного «Эдема»?
– Мужчина, будете платить или нет? – нечеловечески рявкнул мне в лицо динамик. В отчаянии я выгреб из джинсов последнюю бумажную мелочь, которой едва хватило на пять литров, и через минуту стремительно покинул место своего очередного позора.
В бумажнике были все мои деньги до ближайшей зарплаты, паспорт, визитные карточки, свои и чужие, еще какие-то нужные и не очень нужные бумажки, но по-настоящему дорогим был для меня он сам. Старый дедовский бумажник из телячьей кожи, потертый, но еще крепкий, с медными заклепками на углах, со множеством отделений на черной атласной подкладке...
Домой, домой, думал я, давя на педаль газа. Добраться до дома, залпом допить оставшийся после Матюшиной опохмелки коньяк, съесть какой-нибудь бутерброд, упасть на диван и зарыться в одеяло. Мой дом – моя крепость, моя спальня – мой бастион, мой диван... Мой диван – это моя Багратионова флешь, последний рубеж обороны.
Наш двор в свете фар тоже смахивал на поле боя. Вдоль и поперек он был изрыт траншеями полного профиля, земля в обрывках проволочных заграждений, а на бруствере канализационного окопа замер подбитый еще прошлой осенью ржавый бульдозер. Кто с кем сражается, неизвестно, но позиционная война тянется уже четвертый год и конца ей не видно.
Подъезд соблюдал светомаскировку. Стальная дверь лифта, хоть и была рассчитана на прямое попадание фугаса, от беды не уберегла: он опять не работал. Держась за перила и считая пролеты, я добрался до своей площадки, в кромешной тьме ощупью нашел замочную скважину, отпер дверь и замер с ключом в руке.
В квартире кто-то был. По всему дому горел свет: в прихожей, в кухне, даже в туалете. Я сделал три осторожных шага и остановился на пороге комнаты. Подложив под голову мою подушку, задрав ноги на спинку моего стула, на моем священном диване удобно развалился с книжкой из моей библиотеки утренний строитель БАМа, мальчик Пинтуриккьо со справкой об освобождении.
К этому позднему часу у меня уже не осталось энергии для сильных чувств, поэтому я только устало прислонился к косяку и спросил:
– Ты как сюда попал?
Не меняя позы, он одарил меня очаровательной улыбкой и любезно сообщил:
– С вашего позволения, через дверь.
То, что замок в моей квартире открывается ногтем, мне было известно и раньше. Собрав последние силы, я грозно рявкнул:
– Ну положим, моего позволения ты не дождался! А как узнал, где я живу?
Поставив на пол пустую бутылку и небрежно отшвырнув книжку в угол дивана, он извлек из-за спины мой бумажник и, не говоря ни слова, протянул его мне.
Все с той же прелестной улыбкой.
Несколько секунд я, утратив дар речи, размышлял о последовательности действий: сначала взять у него из рук бумажник, а потом заехать ему в морду, или наоборот. Наверное, мои сомнения явственно проступили у меня на лице, потому что он быстренько отбросил свою улыбочку, вскочил на ноги и напыщенно закричал:
– Только без рукоприкладства, прошу вас! Если вы набрались жестокости выгнать человека из дома на ночь глядя, скажите словами. Пожалуйста, я уйду! Да, уйду, а вы ложитесь спать и спите спокойно...
Я даже с некоторым интересом смотрел, как у этого комедианта вполне натурально дрожит гордо задранный подбородок, и охота дать ему в морду оставляла меня. В конце концов, надо принять во внимание, что ко мне вернулся столь дорогой для меня дедовский бумажник, а весь ущерб ограничивается допитым коньяком.
– Между прочим, – перехватив мой взгляд, сообщил он с видом оскорбленной невинности, – не имею такой дурной привычки допивать последнее.
С этими словами он наклонился к не замеченной мною раньше новенькой спортивной сумке, раздернул «молнию» и принялся выкладывать на журнальный столик быстро растущую гору снеди. Тут были бокастые узбекские помидоры, хрупкие нежинские огурчики, целый букет из кинзы и регана, здоровенный шмат тамбовского окорока в хрустящей вощеной бумаге, круг румяного лаваша, а завершали все это благолепие две бутылки драгоценного грузинского «Енисели».
Ну и ну, только и смог я обалдело потрясти головой! При моей зарплате я не в состоянии был без достаточного повода позволить себе такое пиршество. Почувствовав, очевидно, некоторое потепление в моем настроении, гость, уже больше ни о чем не спрашивая, ринулся на кухню и вскоре вернулся оттуда с тарелками, стаканами и прочими приборами. Я вчуже отметил, что он, однако, неплохо ориентируется в моей квартире, но соображение это быстро вытеснилось запахами ветчины и коньяка. Все выяснения отношений я решил перенести на после ужина. Чокнулись, выпили по первой, и я поинтересовался:
– Как тебя звать-то, прелестное дитя?
Дитя крепкими белыми зубами впилось в кусок окорока и с полным ртом ответило:
– Стрихнин.
– Это что же, фамилия или кличка?
Проглотив кусок, он пожал плечами и сообщил:
– Мой дедушка с материнской стороны был иудейского вероисповедания. Фамилия ему была Стрехнин. Ну а простые русские люди ее переиначили в Стрихнин. Дескать, хоть и горький я на вкус, а все одно пользы от меня больше.
– Ну-ну, – сказал я, с интересом его разглядывая. – И какая же от тебя может быть польза?
– Иронизировать изволите, гражданин начальник, – осуждающе поджал он губы и плеснул в стакан коньяка. – Да если б я вам свою жизнь порассказал...
– А и не надо, – махнул я рукой. От выпивки и вкусной еды по всему телу бежали волны тепла, отпускало набившееся за день во все поры напряжение. – Сам все знаю, что ты расскажешь. Значит, отца своего ты не помнишь, а мать работала на фабрике и много пила. Так? Потом она умерла и тебя отдали в детский дом. Как вырос, уехал ты работать на Север. Или на Дальний Восток? Трудился в поте лица, а тут, как на грех, несчастная любовь, она с другим, драка на танцах в клубе. Мерзавец-судья, дурак-адвокат, пять лет усиленного режима... А вообще-то ты парень работящий, честный, только надо помочь тебе с пропиской в Москве, снять судимость и подыскать какую-никакую работенку. Вот тут и поможет тебе лох, который хоть и служит в газете, а даже за бумажником своим уследить не может.
Я замолчал выжидающе, а Стрихнин, повертев задумчиво перед глазами кусочек огурца на вилке, сказал:
– Н-да, здорово сочиняете. Только ни на Востоке, ни на Севере я никогда не был. Тутошние мы, московские, всех родственников могу перечислить аж до четвертого колена. И в лагерь меня окунули, между прочим, совершенно по делу. Потому что я не честный и не работящий. Я мазевый катала. И упорный вор. Просто меня здесь давненько не было, а так вот вышло, что мне покудова по старым адресам лучше не ходить.
Стрихнин дожевал, опрокинул стакан с коньяком, продышался и сказал:
– Первый день в городе, денег пока ни копья, вот и свалился тебе на голову. Извини, друг. Скажешь уйти – уйду.
Я тоже хлопнул стопку, закусил ветчинкой и ответил, прямо-таки физически ощущая, как «Енисели» делает меня с каждой минутой все добрее и благороднее:
– Если ты думаешь, что я зарыдаю и кинусь тебе на шею, то напрасно. Ложись в кухне, на кушетке. Про жизнь будем завтра разговаривать. Кстати, если у тебя не было денег, как тебе удалось скупить весь рынок? – я обвел руками стол.
– В бумажнике взял, – легко сообщил он.
Ветчина колом встала у меня в горле, глаза вылезли из орбит.
– В долг, в долг! – замахал руками, испугавшись моего лица, Стрихнин. – День-два, и все отдам!
Потом мы по очереди принимали душ, причем Стрихнин предварительно выпросил у меня для себя не только свежее полотенце, но и пару новых трусов. Затем ему потребовались бритвенный станок, одеколон, маникюрные ножницы и наконец зубная щетка, чтобы почистить зубы на ночь. Черт возьми, думал я, уже лежа под одеялом и слушая, как он там шурует потихоньку на кухне и в ванной, для бомжа этот паренек действительно чересчур цивилизован. Тут мне в голову пришла одна мысль, и я крикнул:
– Эй, Стрихнин! А если ты и впрямь такой крутой, зачем тебе понадобились мои дворники?
Он появился на пороге комнаты, чистый, благоухающий, в новеньких коттоновых трусах сирийского производства, и сообщил:
– Дворники твои мне были не нужны. Мне, если честно, и бумажник твой на хрен был не нужен. Вся штука в том, что я простой советский парень, родился и вырос при социализме, А главный принцип социализма знаешь, какой?
– Ну-ка, – подбодрил я его.
– Что не украдено – то пропало!
«Енисели» тихо убаюкивал мой натруженный мозг, сон плыл мне в лицо клочьями, как туман над полем, и в этих клочьях мелькал, пропадая и вновь возникая, тупой зад грязно-белой «шестерки» с номером 87-49. А может, 49-87? Или 47-89? Стоя в тумане посреди пустого поля, я уже не был уверен ни в чем. И с этой своей неуверенностью окончательно заснул.
7
Джакузи
Двойные, обитые кожей двери в кабинете Таракана были гостеприимно распахнуты. Это означало, что кабинет пуст и редактора, которому я собирался доложить, как продвигается, а вернее, не продвигается дело с его личным заданием, нет на месте. Установив этот факт, я хотел было быстренько ретироваться из приемной, но локаторы Нелли уже засекли меня. Привстав за своей конторкой, она призывно взмахнула каким-то листком бумаги и потребовала:
– Максимов, сдай пять тыщ.
Я автоматически сунул руку в карман и только потом спросил:
– На что?
– На фрукты и цветы для Дашкевича.
– Пошла ты к черту! – сказал я с чувством, повернулся и вышел, оставив ее в бурном возмущении.
Сегодня с утра я еще перед редакцией заехал в «Склиф». Стеклянная дверь с надписью «Реанимация» была густо замазана изнутри белой краской, и перед этим рубежом неизвестности сидела на стуле Лилька с опухшим, некрасивым сейчас лицом, с помертвелым взглядом. Когда я появился в коридоре, у нее даже не нашлось сил заговорить, она только слегка прикрыла глаза, давая понять, что видит меня, что благодарит, а потом на мой молчаливый вопрос еле заметно покачала головой. Жив, понял я, но пока из всех радостей – только эта.
Затем я разыскал врача и узнал подробности. Гематома мозга, перелом берцовой кости и нескольких ребер, одно из которых проткнуло легкое. Кома. Гемопневмоторакс. Необходима нейрохирургическая операция. Прогноз неопределенный. Так что цветы и фрукты были сейчас Артему ни к чему. Ему сейчас было нужно одно: как-нибудь не помереть.
Погруженный в свои мрачноватые мысли, я чуть не налетел в коридоре на нашего парламентского корреспондента Веничку Орозова по прозвищу Железный Веник. Веничка шел мне навстречу, на ходу читая какие-то листки, и, когда мы столкнулись, вместо «здрасьте» цепко ухватил меня за плечо и пробормотал, не отрываясь от чтения:
– Игорек, как тебе фраза: «Политически подкованная блоха, которая засела под хвостом у демократии и там, под хвостом, кусает, не вызывая ничего, кроме раздражения». А?
– "Политически подкованная блоха" – свежо. Остальное грубо и пошло, – сказал я.
– Правильно, – благосклонно кивнул Железный Веник, отпуская мое плечо. – Я уже вычеркнул.
– Ты Гаркушу не видел? – спросил я в свою очередь.
– Он у себя, – ответил Веничка и ухмыльнулся: – В страшных муках творчества.
Владик Гаркуша, похожий на замусоленный карандашный огрызок, тосковал в своем кабинете над свежей полосой завтрашнего номера. Бог дал ему дар гениального репортера, великолепное чутье на все паленое и жареное, лишив за это элементарного чувства слова. Девочки в корректорской, случается, буквально рыдают над его материалами: ему, например, ничего не стоит написать что-нибудь вроде «с трудом пополам», «нанес делу пользу» или «роскошно обделанное помещение», а в сложноподчиненных он может запутаться до такой степени, что бывает проще вычеркнуть целиком весь абзац, чем разобрать, о чем там речь. Вот и сейчас всклокоченные волосы вокруг его криво отесанной лысеющей макушки и обкусанные до мяса ногти на руках говорили о том, что борьба с русским языком в полном разгаре. Когда я рассказал ему, что мне нужно, он с нескрываемым наслаждением оторвался от своей работы.
– Значит, Квач Владимир Олегович? – переспросил он, выходя из-за стола и останавливаясь перед своей картотекой, занимающей целую стену. – Процесс по делу «Меркурия», да?
Я кивнул. Если память мне не изменила, именно там, на суде, лет пять или шесть назад я последний раз видел брыльки генерального директора «Интертура». Вернее, в предпоследний.
– Пока я ищу, ты бы придумал мне заголовок для криминальной хроники, – небрежно попросил Гаркуша и не удержался, горько пожаловался: – Таракан ведет номер, что ни предложу – все ему не нравится!
Я взял полосу и стал читать. Видимо, у корректоров она еще не побывала, потому что в глаза бросилось начало одного из абзацев: «Пожилой пенсионер, который едва-едва влачил концы с концами...»
За прошедшую неделю в городе было все, как обычно: крали, грабили, насиловали, убивали. Имели место четыре взрыва и два похищения с целью выкупа. Но, пожалуй, гвоздем обзора следовало признать историю женитьбы вернувшегося из Западной группы войск армейского офицера на засидевшейся в девках поварихе. Ей была нужна чистая любовь, ему – квартира в Москве.
Когда выяснилось, что с любовью дело плохо, повариха выставила офицера вон, заявив, что в качестве компенсации за понесенный моральный ущерб оставляет себе накопленное им за границей барахло. Но он этого так не оставил и вскоре, находясь в патруле, явился к бывшей супруге в сопровождении двух солдат, вооруженных автоматами с полным боекомплектом. Стали ломать дверь, повариха забаррикадировалась и вызвала милицию. Приехал ОМОН, началась перестрелка, в результате которой повариха ранена в живот, а два милиционера, солдат и случайный прохожий убиты. Господи, в каком сумасшедшем мире мы живем!
Гаркуша выложил передо мной средних габаритов папку, но когда я протянул к ней руки, прижал ее сверху коротким обглоданным пальцем, черным от свежей газетной краски:
– А заголовочек?
– Пиши, – сказал я ему. – «БРАК ПО ПУЛЕМЕТНОМУ РАСЧЕТУ».
Он вылупил на меня глаза, но я не стал ждать, пока до него дойдет, взял папку и пошел к себе.
Читал я долго, наверное, часа полтора. Дотошный Гаркуша тащил в свой архив все, что попадалось под руку: газетные вырезки, стенограммы допросов, жалобы адвокатов и копии приговоров. И чем дольше я читал, тем яснее вспоминал, что уже тогда, много лет назад, нам, журналистам, писавшим о махинациях в Бюро молодежного туризма «Меркурий», дело казалось темным. Были большие манипуляции с крупными суммами в валюте, с гостиницами, с деньгами на питание, шла речь даже о взятках от иностранных фирм за предоставление более выгодных контрактов, а на суде, кроме нескольких мелких клерков, главный обвиняемый оказался всего один – заместитель генерального директора бюро Иван Федорович Аркатов, за все про все получивший одиннадцать годков. Квач тоже был зам. генерального, но проходил всего лишь свидетелем. Тогда-то мне и запал в память высокомерный вид, с которым он давал показания...
Зазвонил телефон, и я сначала решил не отвечать, чтобы не отвлекаться, но потом вспомнил про Артема и снял трубку. Голос был тихий и глухой, какой бывает, когда говорящий прикрывает ладонью микрофон.
– Максимов? Здравствуйте... Это Роза...
– Роза? Какая Роза? – не понял я.
– Вы приходили к нам вчера... Секретарша... Артура Николаевича...
– Где вы находитесь? – заорал я.
– Внизу. У вас на проходной.
Прыгая через ступеньки, я слетел по лестнице и уже полминуты спустя был рядом с ней. Сегодня она была совершенно без всякой косметики, в простенькой блузке и застиранных джинсах, оказавшись симпатичной, но довольно ординарной девчонкой. Мы вышли на улицу, завернули за угол, отыскали на бульваре свободную лавочку, сели, и Роза начала рассказывать.
Она, конечно, была его любовницей. Забывшись, она иногда называла Шиманского Ариком, а про его жену неизменно говорила «мадам». Так вот, сначала после драновской статьи Артур Николаевич был весел, самоуверен, говорил, что все будет хорошо. В общем, петушился вполне искренне. А три дня назад что-то случилось. Арик не пришел на работу, а ближе к вечеру позвонил и сказал, что он в аэропорту, что только что отправил мадам с обоими детьми к родственникам на Украину, что в гостиницу он больше не придет и дома пока жить не будет. И чтобы она ни в коем случае не вздумала его искать, потому что он, когда сможет, сам с ней свяжется. И голос у него был совсем чужой, нервный и какой-то напуганный...
Я спросил:
– А что его так напугало, вы не знаете?
Роза подняла на меня огромные, как у коровы, глаза, похлопала ресницами и промямлила:
– Мне кажется, он за детей боялся. Да, все время повторял: я спасаю мальчиков.
– Ну и что было дальше?
– Дальше... Дальше пришли вы, наговорили всякого, и я решила, что мне надо к нему поехать.
– Поехать? – поразился я. – Куда?
Лицо ее густо залила краска.
– Есть квартира... Арик купил недавно... Почти никто не знал... Я знала... Мы туда ездили иногда, чтобы отдохнуть. Понимаете?
Ездили отдохнуть. Чего ж тут не понять?
– А почему было просто не позвонить? Зачем обязательно ехать?
– Это в новом районе, поэтому пока без телефона. Арик был там, конечно, и он ужасно ругался. Я думала, он меня убьет. Но потом успокоился, подумал немного и сказал, чтобы я нашла вас.
– Зачем?
– Передать вам, что вы, если хотите, можете туда к нему приехать. Сегодня после пяти вечера...
Она как-то неуверенно замолчала, и я спросил:
– Все?
– Нет. Он еще просил, чтобы вы приезжали один и были очень осторожны.
– В каком смысле? – не понял я.
– В том смысле, чтобы за вами никто не увязался. Так он сказал.
Я еле удержался от улыбки, подумав, что брутальный мужчина Шиманский, похоже, сильно перетрухал не только за детей, но и за себя самого.
– Давайте адрес, – сказал я.
До пяти часов было еще полно времени, и, распрощавшись с Розой, я вернулся в редакцию. Первым делом я позвонил в больницу и узнал, что Артем уже в операционной, а больше мне ничего сказать не могли. Потом я разыскал телефон Аржанцева, соединился с ним и спросил, как дела. Он весьма сухо сообщил мне, что вчера группа работала на Малой Бронной до позднего вечера, что нашлись еще свидетели, которые помнят в номере всякие семерки-восьмерки, а также отдельные буквы, что розыск идет, но конкретных результатов пока нет. Наконец я набрал свой домашний номер, и Стрихнин, подняв трубку после шестого звонка, крайне недовольным голосом попросил дать ему выспаться хоть один раз за пять лет, после чего швырнул ее обратно.
Я посидел за своим столом, размышляя, стоит ли идти обедать в такую жару, посмотрел на папку с делом «Меркурия» и решил, что нечего лениться, надо не откладывая начать искать компромат на Квача. Тем более что лишние знания отнюдь не помешают мне в разговоре с Шиманским.
Дом, в котором проживал до посадки командир молодежного туризма, был не чета моему инвалиду социалистического труда. Тройные застекленные двери, мраморные лестницы, плющ на стенах подъезда говорили о том, что строился он в расчете на самых лучших, самых ценных членов общества. Из засады под пальмами в кадушках выскочил мне наперехват привратник, коротенький, как обрез, но с мощной старшинской грудью, ласково поинтересовался, обнажив стальные фиксы:
– Куда путь держим?
– К Аркатовым, – ответил я как можно небрежнее, глазами судорожно отыскивая в зарослях зеленых насаждений лифт.
Спрятав клыки и, наверное, втянув когти, он убрался обратно, милостиво буркнув:
– Проходите.
Массивную резную дверь с бронзовой ручкой открыла на мой звонок маленькая женщина в поблекшем застиранном сарафане. Лицо у нее было такое же, как сарафан, застиранное и невыразительное. Интересно, подумалось, кем она приходится зеку Аркатову? Горе иногда удивительно меняет людей...
– Мне бы поговорить с родственниками Ивана Федоровича, – ответил я на ее вопрос и вдруг услышал уверенный мужской голос:
– Это почему же с родственниками? Я и сам пока, слава Богу, не преставился.
Вот те на! Не позвонив предварительно по телефону, я рассчитывал на эффект неожиданности и, надо признать, получил его в полной мере. Вместо того чтобы, согласно моим расчетам, валить лес где-нибудь в Мордовии, гражданин Аркатов собственной персоной стоял передо мной в прекрасном белом костюме, высокий, гораздо более полный, чем во время суда, с розовым, пышущим здоровьем лицом, на котором красиво выделялись густые, черные с проседью брови. Протянув ему заранее приготовленное удостоверение, я пробормотал:
– Прошу прощения, я не знал... Мы писали о вас, тогда...
– Помню, помню, – перебил он меня и повернулся к женщине, которая все еще стояла в открытых дверях:
– Лиза, вы на рынок? Идите и долго не задерживайтесь, вечером у нас гости.
Когда домработница удалилась, мы прошли в кабинет Ивана Федоровича, огромную комнату, полную света и импортной мебели, уселись в пышные кресла, и Аркатов спросил наконец:
– Чем обязан?
В голове моей вертелось по меньшей мере три варианта беседы, разной, так сказать, окольности, но на меня глядели глаза умные, спокойные и немного ироничные, поэтому я решился излагать свою программу в лоб, без обиняков. Ровно через три минуты он меня прервал:
– Стоп, стоп! Вы хотите опять раскрутить эту историю?
Я с готовностью кивнул.
– И вам надо, чтобы я теперь заложил Квача и всех, кто шел со мной по делу?
– Всех, кто не шел с вами по делу, – поправил я его.
Он вынул свое грузноватое тело из кресла и встал надо мной.
– Этого не будет.
И тон, и поза, в которой он стоял, ясно говорили, что разговор окончен. Мне предлагали выйти вон. Я тоже поднялся, но спросил, стараясь дозированно вложить в свой тон легкую смесь горечи и насмешки:
– Неужели вам не обидно?
В этот момент дверь кабинета открылась и нашему взору явилось нечто в смоляных кудряшках и розовом купальном халате.
– Зайчик, – томно сказало оно, – мы...
– Я занят! – рявкнул Иван Федорович, а после того, как дверь в испуге захлопнулась, снова обратился ко мне: – Значит, обидно, говорите?
– Да, – подтвердил я с напором. – Любому человеку должно быть и горько, и обидно, если с ним поступают несправедливо! И я уверен, с помощью газеты ваше прошение о пересмотре дела...
Аркатов остановил меня движением руки, и я замолчал. Он сдвинул свои пышные брови так, что его глаза смотрели теперь на меня, как звери из чащи.
– А почему, собственно, вы решили, что со мной поступили несправедливо? И что я мечтаю о пересмотре дела? – Он помолчал, словно раздумывая, продолжать или нет, потом сказал: – И с чего мне вдруг вам верить, что вы хотите разрыть все это дерьмо исключительно из благородных побуждений?...
Я понял, что мне здесь больше ничего не светит, но напоследок решил испробовать крайнюю меру и спросил, глядя ему прямо в лицо:
– Иван Федорович, скажите честно, вы боитесь?
Можно было ожидать, что в ответ он рявкнет на меня не хуже, чем на ту кудрявую, и выставит вон, но хозяин только провел рукой по лицу, одним движением разгладив и брови, и морщины, хмыкнул иронически и сказал:
– Молодой человек, в лагере меня научили отличному правилу. Никому не верь, ничего не бойся, никого не проси. Так что бояться я не боюсь, а вам не верю и никаких прошений ни о чем подавать не хочу. До свидания.
Пожав плечами, я повернулся уходить, но услышал уже в спину:
– И мой совет: не суйте нос в это дело, останетесь без носа.
Только оказавшись на раскаленной улице, я почувствовал, как я зол. В сущности, мне не ответили ни на один вопрос, выставили вон да еще прочли нравоучение! Кипя негодованием, я сел в машину, доехал до ближайшего телефона-автомата. Найдя в записной книжке нужный номер, я позвонил своей давней приятельнице Ангелине в архив городского суда.
– Подожди у телефона, – сказала она. – Я быстро. – И через минуту уже докладывала мне: – Вот, дело передо мной. Да, там была кассация в Верховный суд, одну статью сняли, приговор пересмотрели с одиннадцати лет на пять. А потом еще раз скостили срок, за примерное поведение, так что отбыл он в общей сложности два года и четыре месяца.
– Больше никаких подробностей? – спросил я.
– В деле – нет, – хмыкнула Ангелина. – Но я эту историю помню. Там было столько звонков от разного начальства, что председатель дергал трубку, как редиску.
– Во время процесса или потом, когда он уже сидел? – уточнил я.
– Да всю дорогу, – буркнула огорченная этим воспоминанием Ангелина.
Выезжая из тихих арбатских переулков на грохочущую жаровню Садового кольца, я размышлял об Иване Федоровиче Аркатове и о том, что нравственные идеалы легче формулировать, чем по ним жить.
Квартира, которую купил Шиманский, находилась в Митине, действительно новом районе уже за Кольцевой дорогой. По дороге туда я вспомнил предостережение, переданное мне губастой секретаршей, и решил уважить просьбу, так сказать, клиента. На Волоколамском шоссе я несколько раз ускорялся, иногда, рискуя попасться на глаза гаишнику, даже выскакивал на встречную полосу, потом уходил вправо, медленно тянулся вместе со всеми за какими-то автобусами и снова разгонялся. Все это время я не упускал из виду зеркало заднего обзора, но не заметил, чтобы кто-то повторял за мной мои маневры. В конце концов мне это надоело, я плюнул и, обругав себя вместе с Шиманским за дурацкую мнительность, поехал, как все люди.
Было уже около шести, когда мелькнул указатель поворота на Митино, а вскоре я добрался и до нужного мне переулка с красивым названием – Ангелов. Свежие многоэтажные небоскребы росли здесь прямо из земли: асфальт, газоны и прочие не относящиеся к числу жизненно важных мелочи, как водится, откладывались строителями на потом, вероятно, для того, чтобы жизнь не казалась новоселам слишком уж сладкой. Безрезультатно покрутившись среди гор песка, канав и пирамид из бетонных плит, я так и не сумел подъехать к нужному мне дому, нашел более или менее ровное местечко, поставил на нем машину и отправился дальше исследовать местную топографию уже пешим порядком.
Подъезд дома, где обосновался Шиманский, приятно радовал девственной чистотой: в нем еще не успела появиться привычная настенная живопись. Зато в лифте на дверцах жирным черным фломастером было выведено следующее обращение: «Друг! Сосед! Прохожий! Если тебе нужна лампочка, не вывинчивай ее тут! Зайди в 170-ю квартиру, я тебе дам». Оставалось неизвестным, насколько часто жильцу из сто семидесятой приходилось раздавать лампочки, но в лифте свет был.
Апартаменты ресторанщика располагались на пятнадцатом этаже. Я позвонил в обитую бордельно-розовым кожзаменителем дверь и стал ждать. Прошла минута, затем другая. Не дождавшись ответа, я еще раз нажал на звонок. Никого.
Соседняя квартира была распахнута настежь. Очевидно, там шел ремонт: в прихожей стояли ведра с раствором и заляпанные краской строительные козлы, а в глубине, заглушая все вокруг, назойливо визжала электропила. Решив, что это она мешает услышать звонок, я еще раз настойчиво надавил на кнопку, одновременно прильнув ухом к двери, и на этот раз мне показалось, что я слышу признаки жизни: как будто какие-то голоса, смех и даже музыку. Первая досадливая мысль была – начать колотить по розовому кожзаменителю ногой. Но потом я решил подойти к проблеме с другой стороны. В буквальном смысле.
Осторожно, чтобы не запачкаться о козлы, я перешагнул ведра и через коридор соседней квартиры попал сначала в комнату, а из нее на лоджию. Оттуда открывался потрясающий вид на все окрестности, но мне было не до видов. Мое предположение оправдалось: лоджии были фактически смежными, их разделяла лишь тонкая перегородка от пола до потолка. Перегнувшись через перила, я попытался заглянуть к Шиманскому, но увидеть что-либо без риска навернуться с пятидесятиметровой высоты мне не удалось. Зато удалось услышать. В квартире разговаривали, причем довольно громко, двое или трое: различался по крайней мере один низкий мужской и один пронзительный женский голос. Тогда, сложив ладони рупором, я крикнул: «Артур Николаевич! Ау!», но ответа не дождался. Зато, прислушавшись, стал различать отдельные слова и даже целые фразы. Складываясь вместе, они наводили на мысль, что за стенкой имеет место скандал.
Вот что-то глухо пробубнил мужчина, а женщина закричала, почти завизжала:
– Нет, нет, только не это!
Снова угрожающе прокаркал мужской голос, а женщина отчаянно зарыдала. До меня донеслись звуки звонких оплеух, и сразу вслед за ними грохнули подряд два выстрела.
В общем-то плохо отдавая себе отчет в своих действиях, я в мгновение ока перемахнул через перила, сделал по карнизу два шага над пропастью и перевалился на лоджию к Шиманскому. Много позже, в спокойной обстановке проводя разбор полетов, я вынужден был признать, что действовал так, как нельзя было действовать ни в коем случае. Одна только мысль о безумной вольтижировке на высоте пятнадцатого этажа еще долго потом вызывала у меня дрожь и неприятную ватность в коленках. Не говоря уж о том, что нормальный человек, если он без бронежилета, услышав выстрелы, должен бежать не к ним, а от них. Но я сделал то, что сделал, и поскольку путь отступления лежал опять через те же перила, мне не оставалось ничего иного, кроме движения вперед. Я двинул. И обнаружил себя стоящим с бешено бьющимся сердцем в абсолютно безлюдной комнате. Из мебели здесь имелась лишь огромная белая с золотом псевдоампирная койка на две персоны, а напротив нее тумба с телевизором. Именно из него и неслись все эти безумные крики и выстрелы, в данный момент сменившиеся звуками погони с визгом покрышек и полицейскими сиренами. Дурак дураком, ваш покорный слуга оторопело постоял чуть-чуть посреди чужой спальни, в которую проник столь экзотическим способом, и, решив, что теперь больше терять нечего, отправился на поиски хозяина.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?