Читать книгу "Мандарины, или Ролевые игры для тех, кому за… БДСМ-рассказы"

И свет во тьме…

Два шага вправо, три влево, один вперед. Лицо обдувает тихим ветерком, значит, на самом верху окошко с мелкой решеткой. Протянутая рука упирается в слегка бугристую кладку стен – камеры старые, их еще не успели покрыть пластиком. И это хорошо.

Пластик, всюду пластик… Стекло, бетон. Софи задыхается в мегалополисах – дома нависают над ней плитами; дороги, ровные, прямые, серые, без единого изъяна, без единой пробивающейся травинки вызывают одно желание – убежать, но город окружен стеной, выхода за которую нет. Интересно, что там?

Она усаживается на корточки, в десятый, наверное, раз за сутки. Ноги гудят, в коленках что-то хрустит, и Софи с раздражением разминает их, ругая саму себя за беспечность. Только бы освободиться. Тогда она возьмется наконец за себя, станет сильной, быстрой, ловкой, и ее уже не поймают. Именно сидячий образ жизни на этот раз сделал свое дело – подготовленные враги без труда справились с одной неуклюжей художницей. Софи вспоминает, как она заплакала от унижения перед своим собственным бессилием, слабостью и вялостью, и двигает изо всех сил кулаком по стене. Боль ее отрезвляет.

Справились, справились. Да только не так, как им хотелось бы. Рамы сломаны, холсты сожжены, тайники с черновиками и эскизами выпотрошены, бумаги разорваны на мелкие клочки – и ветер, врывающийся сквозь настежь распахнутые окна и двери, гоняет их по полу словно огромный кот. Все разрушено, все убито, все повержено. А на щите выносится она, Софи, из своего Константинополя, ограбленного, побежденного и обесчещенного.

Что будет с ней дальше? По закону? Тюрьма, ссылка за пределы города, казнь?

Если казнь – почему держат здесь? Расстрел без суда – обычная кара для Хранителей.

Но она не Хранитель, она творец. Тогда ссылка. Что хуже – ссылка или казнь?

Шаг назад. Нет, так нельзя садиться, дверь заденет. Чуть в сторону, положить голову на скрещенные руки и задремать. Пускай их… и щит на вратах Цареграда… – она все помнит, все картины в ее голове, она еще нарисует, она еще всем покажет.

Софи спит. Луч фонаря, пробивающийся сквозь решетку, падает на ее голову. За дверью слышны мягкие шаги – кто-то смотрит в глазок камеры. Потом разворачивается и уходит.

***

Она просыпается от писка сигнализации. Двери современные, в отличие от стен – замок не подцепить шпилькой, засов не сломать.

В камеру врывается белый слепящий свет, и Софи заслоняет рукой слезящиеся глаза.

– Вы выйдете из камеры, встанете лицом к стене и положите на нее руки, – механический голос приказывает ей пошевелиться. Ноги не слушаются, ее трясет от страха и недосыпа, но она заставляет себя двигаться, по-прежнему держа руку у лица, ставя широким рукавом барьер между собой и тюремщиками.

Ее бесцеремонно поворачивают. Стандартная процедура обыска, после которой на шее защелкивается электронный ошейник. Если она попытается отойти от служительницы хотя бы на метр…

– … потеря сознания обеспечена. Потом окажетесь в карцере. Вам понятно?

Софи кивает.

Ее ведут длинным, узким, залитым мертвенно-желтым светом коридором. Она вспоминает тайком увиденный давным-давно фильм – тогда еще можно было достать за большие деньги фильмы, купить их «из-под полы», как смешно говорила мама, у переселенцев. В фильме показывали тюрьму, огромного черного заключенного, которого посадили по ошибке, и который был на самом деле наделен доброй силой – исцелять и видеть мысли других. Там тоже был коридор, голые, мерно покачивающиеся лампочки, возле них жужжала муха. Если бы мухи были здесь, Софи бы точно знала, что происходящее вокруг лишь кошмар, плод ее воспаленного, отключившегося от приема де-эмоционалина, сознания.

Но мух нет, есть белые стены и желтые лампы. Есть она, Софи, и шаги ее гулко отдаются в тишине коридора. Ошейник предупреждающе звенит, и она сразу же замедляет ход.

– Теперь налево.

Перед ней распахивается двери в полукруглый небольшой зал, освещенный уже голубыми люминесцентными лампами. Там с нее почему-то снимают ошейник, она недоуменно поворачивается к тюремщице и сразу же получает чувствительный тычок под ребра.

– Вперед.

Софи остается одна и медленно идет по залу. Здесь нет окон, зато вдоль стен находится множество длинных стеклянных шкафов с колбами, склянками, странно изогнутыми блестящими трубками. Атмосфера почти больничная – слабый запах хлорки щекочет ей ноздри. Софи передергивает.

Это лаборатория или камера пыток? Она наткнулась как-то случайно в познавательной TV– передаче, прочла между строк про лекарства с определенным составом, которые дают человеку – и он рассказывает все, что знает, против своей воли. Неужели так будет с ней? Нет уж, нет. Она будет молчать. Она… прокусит язык, сожмет зубы, но будет молчать. Что им нужно-то, в конце концов, после разрушенного дома и уничтоженного без следа и памяти прошлого?

– Вот и Вы наконец.

Софи оборачивается на негромкий звук незнакомого голоса. Из незамеченного сбоку коридора выходит новое действующее лицо, в форме клерика. Она удивленно рассматривает ладно сидящий темно-серый сюртук, белые манжеты, кромку высокого воротника, с вышитыми на нем позументами. Людей в этой форме ежедневно показывают на городских экранах. Они повсюду – гордость и защита благоустроенного социума от асоциальных элементов.

Потом она вспоминает, что не сделала полагающегося в случаях встречи с клериками поклона, задирает подбородок, но внутренне съеживается от ужаса. За такое не уничтожают, всего лишь публично наказывают. Этого позора она не перенесет.

Клерик улыбается в ответ на ее действия. Они стоят напротив друг друга. Между глазами будто натягивается дрожащая от напряжения нить. Его глаза – голубые, холодные, расчетливые встречаются с ее – зелеными и распахнутыми от несдерживаемого испуга. Зрачки у обоих расширяются на мгновение.

Он говорит: – покажите мне Вашу правую руку.

Софи нехотя протягивает ему ладонь. Он оценивающе смотрит на разбитые костяшки и кровоточащие ссадины, потом отходит к дальним шкафам и возвращается с пузырьками и пластырями.

– Что? – хмыкает в ответ на так и незаданный вопрос. – Мне просто неприятен вид крови. Я люблю аккуратность. Вот так. Теперь меньше болит?

– Спасибо, – ей трудно сказать это, но пальцы и впрямь меньше саднят, ничего, не обеднеет она от благодарности. – Откуда Вы…

– Я наблюдал за Вами после того как Вас привезли. Да, в некоторых помещениях установлены камеры. Так удобнее. Было опасение, что Вы причините себе вред.

– Зачем мне делать за Вас Вашу работу?

Он прищуривается – и ее словно окатывает ледяной водой.

– Вы правы.

Софи следит за ним глазами, пока он идет к возвышению в конце зала. Там стоят два кресла. Одно легкое, светло-деревянное, с широким сидением. Второе – массивное, кожаное, с широкими подлокотниками, для ног специальная подставка. На подлокотниках и подставке ремни.

Клерик делает приглашающий жест, указывая на второе кресло.

Ей не страшно, только ладони от пота противно-мокрые и холодные. Глаза застилает пелена. Она не помнит, как опускается в кресло, и на запястьях, локтях, под коленями и на щиколотках мгновенно защелкиваются тугие кожаные обручи.

Потом ей становится все равно.

Клерик опускается напротив нее на колени. Она не может на него смотреть – боится, что закричит. Опускает голову все ниже и ниже. На юбку падают крупные капли – одна, вторая… Она плачет, даже не понимая этого.

– Поднимите голову, – говорит он тихо. – Немедленно.

Софи плачет.

Он поднимает ее подбородок пальцем и отвешивает пощечину.

Софи вздрагивает. На лилейной белой щеке расплывается алое пятно, будто кто-то оставил на бумаге мазок красной краски.

– Сейчас я буду задавать Вам вопросы, а Вы будете отвечать. В зависимости от того, удовлетворят меня Ваши ответы или нет, я решу, стоит ли применить к Вам определенные… санкции.

– Вы дадите мне сыворотку правды?

Он издает смешок.

– Читать надо было меньше. Всякую чушь. Химический состав подобных вещей способен начисто лишить Вас вообще какого -либо сознания. Вы превратитесь в растение… а этого не нужно. Я могу закрепить вашу голову специальным ремнем, чтобы Вы ее не опускали, но станет трудно дышать. Попробуете снова заплакать – так и поступлю.

– Что же тогда?

Он совсем близко. Она может разглядеть каждую веточку узора на позументах.

– Отвечайте. Четко и ясно. И вопрос санкций Вас не будет волновать вовсе.

***

Девочка упорно старается сдержать слезы.

– Сколько Вам лет?

– Девятнадцать. – Полное имя?

– Софи.

Он cмотрит на нее, ожидая продолжения, но она молчит, широко раскрыв глаза.

Звук пощечины разлетается по комнате. Снова текут слезы, не от боли, от непонимания происходящего.

– За что Вы меня мучаете?

– Ваша кличка меня не интересует, только полное имя. Идентификационный номер. Ну?

К ее горлу подкатывает ком и разрастается с каждой секундой, заполняет рот вязкой, кисловатой от страха слюной. Она почти не может дышать.

– Я не помню. Я не помню!!

Клерик придвигается еще ближе – Софи больше не может смотреть ему в глаза, холод и только, пусть лучше бьет, но не заставляет смотреть.

– Ваш род занятий?

Она опешила, не ожидая ничего подобного, он издевается над ней, зачем это, он должен знать про нее все.

-Будто сами не…

Звон затуманивает ее мысли, потом приходит новая волна боли, а потом она плывет куда-то под потолок, будто кто-то невидимый поднимает ее как пушинку.

Горло в тисках – его пальцах. Они ослабляют хватку, и Софи делает вдох-всхлип, кислород заполняет горящие от недостатка воздуха легкие, теперь эта боль почти сладостна.

– Послушай меня, девочка. – незаметно клерик переходит «на ты», и это Софи сейчас кажется правильным. – Я пытаюсь с тобой говорить мирно. Но мне нужно абсолютное послушание и дисциплина. И если у тебя не хватает ни такта, ни ума, чтобы сдержаться…

Огонь перекидывается внутрь, грудь будто раздирают изнутри огромными когтями – дышать, дышать, дышать, пожалуйста! Она рвется из петель попавшей в сети рыбой, но петли только туже затягиваются на ее теле. Когда она наконец обмякает, продержавшись – клерик следит за стрелкой – целую минуту, он освобождает ее шею. О его руке никогда не подумаешь, что она может быть такой сильной.

Ты молодец, думает Софи про себя, глядя в потолок. Покажи ему еще, что ты боишься. Поиграй с ним в эти игры – какой нормальный человек наслаждается мучениями другого? Дай ему то, в чем он нуждается, и тогда он забудет про тебя. Кажется, продолжает?

– …прошу учесть, что ваше упрямство превратит наш разговор в монолог боли. Будьте благоразумны. Ваш род занятий?

Она восстанавливает дыхание и ход мыслей.

Надо ответить, иначе… что? Он не убьет ее. Судя по всему, она зачем-то нужна власть предержащим – стали бы ее терпеть в этих стенах больше суток. Удовольствия ради? Однако, она чувствует каждой клеточкой тела, что если кто-то и получает от происходящего удовольствие, так только человек напротив нее. Вряд ли процесс не записывается на пленку. Но не может же весь Совет клериков целиком состоять из садистов?

Она встречается с ним глазами, наполненными знанием.

Ему дали приказ ее сломать, как сломали до того рамы картин и окон в ее жилище.

Всего лишь сломать – унижением, болью, неизвестностью, ужасом.

Как чувствует себя песчинка перед Богом? Человек перед огромным Разумом? Маленькое Солнце перед бесконечностью Вселенной?

В этом мире, ограниченном белыми стенами, ремнями на подлокотниках кресла, клерик и есть бог. Бог-ребенок, забавляющийся игрушками. Она – игрушка.

Let the game begin!

Фантазии в реальность

Проститутка

На моей работе контрактов не заключают. Теоретически могут. Мероприятия. Выезд в офис и домой. Корпоративы. 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Звоните по указанному номеру для обсуждения деталей заказа.

Анальный секс – это уровень А. Классика именуется «К, как обычно». Под тамадой подразумевается Госпожа. Если Вам нужна девушка для эскорта, поговорить или убрать вашу холостяцкую квартиру – Вы все равно звоните проституткам.

Хотя в интернете, разумеется, они обозначены всего лишь как хостесс. Если знать где искать, конечно, – я встречала и настоящих хостесс. Подработки на уровне «О» не в счет.

Но сегодня у меня крутой клиент, уровня «Супер». Он заказал целое представление, предварительно прислав мне костюм с курьером. Никакой кожи, упряж и латекса – водолазка, легинсы, тренч, туфли на низком каблуке. Все очень сдержанно и просто, Мамми бы рвала и метала, увидев. Но мы ей не скажем, никогда не скажем, и никаких фотографий в инстаграмм, пожалуйста.

Перед выходом из дома мне не нужно кутаться в плащ, напялив черные очки и скрыв морду лица под капюшоном. Все очень просто – сегодня меня зовут Соседка.

***

Чем дальше я отхожу от порога двадцатилетия, на котором юности и рассвету приходит конец, тем я лучше знаю и меньше понимаю мужчин.

Сначала ты удивляешься их страхам и неуверенности. Потом смеешься, отозвавшись на легкость. Затем они пугают скрытой в них тьмой, в конце приходит отчуждение. Говорят, все клиенты делятся на несколько групп – пожестче, полегче, ничего особенного.

Но это собачья чушь. У них могут быть схожие фантазии и одинаковые представления о приличиях – менталитет, ничего не попишешь. Но ни разу мне не встретились два одинаковых мужика, и это в какой-то мере ад. Утешает одно – в настоящем аду будет много знакомых лиц, не соскучишься.

– Привет, дорогой.

– О, привет. Классно выглядишь.

–Спасибо. Нравится? Как раз на днях купила.

Это вступление. Завязка будет позже.

– Спасибо тебе, что зашла. Проходи.

Он обходительно снимает с меня тренч, ни разу не прикоснувшись собственно к телу – просто подхватывает его с плеч, и я начинаю удивляться.

– Выпьешь со мной? Я вино приготовил. Еще есть салат и чипсы.

От чипсов я отказываюсь, от вина нет. Первый бокал мы проглатываем быстро, улыбаясь друг друга в молчании. Я глазами ищу по его лицу и квартире, в чем подвох, не нахожу, и не успокаиваюсь. Вторая смс охраннику должна поступить через 40 минут. За это время человека можно убить 40 раз. Если я еще человек.

Второй бокал тянется дольше. Фразы о погоде, впрочем, помещаются только в одну его половину.

– Ты дрожишь.

– У тебя прохладно.

Поцелуй меня уже, ну?

– Пошли в гостиную, там есть пледы. Хочешь посмотреть фильм?

– А какой у тебя есть?

Руки должны быть свободны, это обязательно. Фильмец-то небось о маньяках, нюхом чую. Хорошо, что у него можно ходить в обуви… Можно было, пока он ее не снял.

– Что-нибудь британское хочешь? Или Вуди Аллена? Есть чудные сериалы по Джейн Остин от BBC…

– Эй, стоп. Стоп-стоп-стоп – я прерываю его с нарастающим раздражением. – Как тебя зовут?

– Мы же знакомы сто лет, ты чего!

– Как тебя зовут?

Он приближается плавно и медленно. Я не нахожу ничего в его лице и квартире. И это плохо, очень-очень плохо, только я еще не знаю, почему.

– Как тебя зовут?! – я срываюсь в крик. Здесь слишком много света, пространства, теплых пледов и Джейн Остин.

Много тепла и света. Много его.

Сегодня меня зовут Соседка.

Как зовут клиента? Как попадают в рай?

– Меня зовут Эжен, – тихо говорит он мне на ухо, гладя по волосам, так успокаивают бешеных домашних животных и несносных детей, – не бойся.

Мы смотрим «Гордость и предубеждение», и я добираюсь до чипсов, стараясь не засыпать диван крошками и наплевав на диету. Я отправляю смс охраннику в нужное время, сообщаю, что остаюсь на ночь, мы засыпаем там же, не раздеваясь и не добравшись до кровати.

Перед сном я рассказываю ему о лейтенанте Шмидте, о тысяче мужчин и другую Шахразаду. Он молчит и потирает мне запястья – будто старается высечь из них искру.

***

Увидев с утра записку «Кофе на столе, молоко в холодильнике, дверь захлопывается» я даже не удивляюсь. У меня прекрасное настроение. На столе конверт с деньгами – честно доля для Мамми и доля для меня с чаевыми. И карточка ателье. Я знаю его – когда-то там шили одежду и для меня, как меня…

Карточку я выбрасываю в мусорку, воспоминания ни к чему. Посмотрим, чего он захочет потом. Один из моих собственных черных комплектов до сих пор лежит нераспакованный. Я сейчас нарушаю заповедь – не путай личное с рабочим, но еще одна нарушенная заповедь ничего не изменит.

Выходя на работу, я киваю очередному черту из личного ада. Сегодня меня зовут попросту – куколка. Это значит уровень «К».

Вечером приходит смс: «Уверена, что мой глазомер не подвел?»

Я отвечаю: «Ты можешь выбрать, ориентируясь на тактильные ощущения».

И зачем мне эти шутки на уровне старшей школы?..

***

То, что с расчетами он на ты, я убеждаюсь через неделю, получив коробку. В ней красная виниловая юбка – суженная к низу. Почти приличная. Кроме разреза в виде сердечка на всю задницу. Корсет в заклепках – привет стимпанку – и туфли на гротескной платформе. Под туфлями записка «Cегодня только чулки», и я думаю, что Мамми будет в восторге – аккурат на ее молодость костюмчик. Тяжело вздохнув, запихиваю себя в скользкое орудие пытки.

Результат его устраивает.

– Играешь на контрастах?

– Чего-то не хватает, – задумчиво тянет он, идет в комнату и возвращается в прихожую с кляпом в руке – классический красный шарик.

Удовлетворенно улыбается, закрепив шарик в моем рту.

Сегодня мы смотрим фильм в креслах, с той лишь разницей, что я к своему намертво прикреплена изолентой. Завершающим аккордом к пьесе абсурда добавляет то, что фильм на сей раз «Разум и чувства».

***

Кульминацией после «Доводов рассудка» – школьная униформа, я привязана к парте, рядом ротанг; «Мэнсфилд-парк» – кружевные панталончики и задранная юбка, я сгораю от стыда в колодках; становится «Нортенгерское аббатство». Не стоит объяснять, что на этот раз вместо белья на мне тонкая рубашка и сверху мантилья с монашеским колпаком.

Это какое-то извращение, думаю я, не находя его в очередной раз рядом поутру. Это извращение, которое не снилось всем свинг-клубам вместе взятым.

И когда я получаю смс «Сегодня приедешь голая», я отправляю в ответ давно заготовленный черновик: «Разве после оттраханной души, тебе будет интересно тело?»

Он отвечает через пять секунд: «Не забудь накинуть пальто, холодно».

***

– Чего ты хочешь?

Вообще-то это я катала сей вопрос на языке всю дорогу до его дома. Мне хотелось знать, чего, для чего и зачем. Профессия сказывается. Но things happen.

– Тебя.

– Вот так просто?

– С тобой сложно.

– Польщен.

Я боюсь его целовать, обнимать и трогать. Это слишком сильно. Неуклюжие ласки тоже. Я хочу его внутри так, как не хотела никого.

Оттрахать – тот глагол, который позволяет то самое оттрахать без прелюдий.

Поэтому я просто прогибаюсь, почти выворачиваясь наизнанку, предлагая себя.

От таких подарков не отказываются, берут, не раздумывая.

***

Утром оставляю записку «ключи забрала, не забудь позавтракать. Не знаю, когда приду».

Все очень просто, сегодня окончание эпопеи и сдача материала про жизнь ночных бабочек. Контракт, как обычно, не заключен.

Когда на мой рабочий e-мейл приходит короткое письмо от неизвестного м-ра Knightley, я открываю его медленно-медленно, точно ужасно скрипящую дверь, за которой таятся скелеты в виниловых юбках в обнимку со всеми известными мне чертями.

«На самом деле знаешь.

Пришли мне копию.

Муж.»

Age-play

Автор считает необходимым добавить, что речь в тексте идет о двух взрослых, совершеннолетних людях: age-play (игра с подменой возрастов) подразумевает, что кто-то из партнеров играет Взрослого, кто-то ребенка. Ни один из играющих не испытывает сексуального влечения к настоящим детям. Данная игра, как правило, является психологическим тренингом, зачастую вовсе не неся в себе сексуальной подоплеки.

…еще поднимаясь по лестнице, я услышал звуки истошно перекрикивающих друг друга героинь «Сейлор-мун».

Девочка даже не повернула голову, когда я вошел в комнату, лежала на ковре, болтая ногами. Чисто Алиса из кэрроловской сказки, даже платьице голубого цвета, но в отличие от своего викторианского собрата – коротенькое и задравшееся совсем неподобающим для юной леди образом. Я проследил взглядом незагорелые молочно-сливочные подколенные ямочки, бедра и самый краешек пухлой попки…

Вздохнул, осмотрел комнату, ну конечно. Полный разгром, посередине гордо красуется замок из диванных подушек, увенчанный сверху флагштоком с порхающим кружевным платком. Вокруг недоделанные раскраски, фломастеры, некоторые незакрытые, куклы в ворохе тряпочек – видимо, роль дизайнера одежды моей девочке пришлась по вкусу, и рассыпанная коробка с дисками. Экранная Сейлор-мун как раз заканчивала трансформацию из школьницы-Бани в воина в матроске, когда я решительно нажал на play-off.

– Папочка пришел!!! – маленький вихрь в то же мгновение повис на моей шее. Я уткнулся носом в золотистые завитки волос, выбившиеся из косичек и почувствовал, что теряю голову от нежности.

Моя взбалмошная, ветреная, капризная, неусидчивая, маленькая девочка… моя девочка. Аккуратно переступая через содом-и-гоморру камерных размеров, дошел до дивана, не выпуская Веру из охапки и сел, посадив ее на колени.

– Скучала?

– Угу. – проговорила она неразборчиво, уткнувшись лицом в мою рубашку. Маленькие пальчики нежно водили по моей шее, лицу. Я закрыл глаза и расслабился впервые за весь этот длинный тяжелый день. Даже беспорядок вокруг не мешал мне; расчувствовавшийся папочка – то еще зрелище. Легчайший способ меня умилостивить – накинуться с объятиями и поцелуями, ни о чем не давая думать кроме них. И кто как не мой хитрый лисенок об этом прекрасно осведомлен?

-А чем ты занималась помимо просмотра мультиков? – подпустил я в голос немного строгости и распрямился, так что ей волей-неволей тоже пришлось сесть ровно.

– Рисовала, – она начала загибать пальчики, – сочиняла истории, почитала чуточку, (я отметил раскрытые пособия по исторической реконструкции для детей), пекла печенье…

Здесь я мысленно застонал. Лучше даже не заходить на кухню после экзерсисов малышки. Иначе кое-кто точно не отделается несколькими шлепками.

– Разве мало? – Вера закусила нижнюю губку и умильно заглянула мне в глаза. Так смотрят маленькие бархатистые щеночки, радостно виляющие хвостиком.

– Уроки ты сделала?

– Да…

Что-то в ее тоне мне не понравилось, и я внимательно оглядел комнату в поисках розового рюкзака. Тот стоял у входа, застегнутый и топорщащийся всякой всячиной.

– И рюкзак успела собрать? Ничего не забыла?

– ну… дааа…

Я снял ее с коленей, подошел к рюкзаку и понес его в спальню Веры, она засеменила следом с прорывающимися сквозь напускное спокойствие испугом.

– Доставай дневник с домашним заданием. Будем проверять.

Конечно, я уже догадался, что никаких уроков она не делала, поддавшись «меланхолии» – недавно подцепленное ею невесть где словечко – и лени. Как всегда. Мне нещадно приходилось ее гонять по заданным урокам, а в конце триместра все равно приходить в школу и просить учителей позволить моей хитрой лисе сдать контрольные. Которые она писала блестяще и получала таки честно заслуженные отлично, хотя и вертелась во время проверки так, будто сидела на горячей сковородке. Все-таки жесткие сидения школьных парт мало приспособлены к накануне высеченным попкам учениц…

– Я… не могу.

«Если скажет что потеряла дневник, забыла или отдала учителю, выпорю так, что неделю не сядет», – мрачно подумал я. И, видимо, так строго на нее взглянул, что она всхлипнула и, опустив голову, призналась:– я не сделала дз… Ну зачем, а? Глупые примеры, глупые упражнения, ничего нового…

– Ты прекрасно осведомлена, что все примеры и задачи оттачивают целый комплекс необходимых для настоящей принцессы навыков. Ведь ты у меня настоящая? – посмотрел я сверху вниз на поникшую макушку.

Вера мешкала с ответом – куда проще было бы ответить отрицательно и законно избавить себя от добровольного занятия уроками, но она не могла, так как знала цену слову, как и то, что домашку сделать придется.

– Настоящая я! – буркнула наконец. Вид у нее был такой, что весь мир виновен перед ней, а так как принцесса она, то мир еще понесет наказание. Но в данной ситуации сначала придется отдуваться ее попке. «Как там было? Наказывать надо сразу, иначе дети забывают за что их отшлепали? Ох уж эта педагогика».

– Так, пока я готовлю ужин, ты убираешься в комнате, можешь под мультик. Когда я закончу, в комнате должен быть порядок. После займемся уроками и… твоим воспитанием.

***

Принцесса-то она принцесса, но разве у принцесс не бывает плохих дней? Если они случаются, настоящие принцессы казнят кого ни попадя, буйствуют и кутят, идут на вы со всеми соседями, и уж точно не учат ненавистные уроки, заданные в двойном объеме вредным учителем географии! Вот и Вера, разозлившись на весь мир, не стала садиться за письменный стол, а раскрыла любимого Вальтера Скотта, пририсовала феям в раскрасках луки со стрелами за спиной, напекла и съела множество печений, так что заболел живот, и весь вечер провела за просмотром аниме вперемешку с горестным нытьем. Час прихода любимого папочки неумолимо приближался, и ей казалось с каждой минутой, что дневник просвечивает сквозь рюкзак, и ярче всех страниц пульсирует последняя – с двойкой за нерадивость и непослушание.

За двойку полагалась долгая нотация, стояние в углу и порка.

– Если бы я Вас воспитывал, – сообщил ей учитель географии, ставя размашистую подпись рядом с замечанием, – то Вы бы у меня легко не отделались.

– Если бы Вы меня воспитывали, то я бы от Вас сбежала в тот же день, – не успев подумать, выпалила Вера.

И дело завершилось вызовом к директору и замечанием уже от него.

События прошедшего, долгого и тяжелого дня заставляли Веру после уборки беспокойно ёрзать на стуле в нетерпеливом ожидании и нервно грызть ногти – еще одна ужасная привычка. Девочка, впрочем, помимо обгрызания ногтей, натворила гораздо худшее – она не слушалась и грубила. От одного только воспоминания об этом ее личико начинало пылать, а под ложечкой ныла и сворачивалась тянущаяся как манная каша с комочками и такая же противная смесь страха, стыда и в самом дальнем уголке – сожаления и вины.

Ладно, ладно – напевала, возвращаясь из школы домой, – вечером придет мой папочка, уж он-то в отличие от старого лысого учителя, знает как воспитывать непослушных принцесс, пусть даже те ненастояяяящие – на этом моменте у нее лились слезы, – И все будет как надо! И он защитит меня, он всё умеет и всегда знает как нужно! И он знает, что я принцесса, напоминает мне сам об этом, и ему не нужно объяснять, как надо обращаться с принцессами, и что они вовсе не должны чувствовать себя обиженными на весь свет!

А теперь, сидя на диване, ловя носиком дивные запахи, доносящиеся с кухни, в ожидании, когда ее позовут, Вера старалась не думать, что причина всех несчастий – ее поведение, что она не слушалась, грубила и – венец кошмаров – лгала!

Она вовсе не хотела лгать – слишком хорошо помнила, как расстраивался от этого папочка. И как он ее сек – по самым больным местам! И как молча потом уходил, а она скреблась ночью в дверь его комнаты и заливалась слезами пуще прежнего, горше горького, когда он ее укачивал, прощая… А мог однажды и не простить.

Эта мысль ледяной змейкой обвивала ее сердечко, заставляя Веру вздрагивать и ежиться. Она то и дело смотрела на часы, висящие над камином – обязательный элемент гостиной в доме с маленькими девочками. Пока, наконец, дверь кухни не распахнулась и оттуда не вышел папочка, с подносом в руках. На подносе были тарелки с быстро готовящимся любимейшим тыквенным супом, нарезанное тонкими ломтиками мясо и хлебцы… Вера только сейчас поняла, как она голодна. Даже печенье забылось.

– Расскажи мне, детка, – мягко произнес я, когда порозовевшая от удовольствия Вера уже доедала свою порцию. Мне хотелось ее и себя утешить чем-то вкусным, и суп пришелся весьма кстати, – просто расскажи.

Она сползла со стула, ушла и вернулась уже с дневником.

– Я сразу к делу – пробормотала явно подслушанное у меня выражение.

В графе этого дня стояла ехиднейшая двойка по географии и поведению, а внизу страницы – два замечания, сразу от учителя и директора, основной смысл которых заключался в том, что самостоятельно Вера свое поведение корректировать не может, а значит в школу для беседы приглашаюсь я.

Я представил, как на протяжении часа мне придется выслушивать прописные истины о недисциплинированности, неисполнительности, грубости моей девочки: «Вы же понимаете, мы не можем лишиться такой ученицы – она умненькая, талантливая девочка, но… Возможно, Вам следует изменить педагогические методы?»

Несмотря на свою экспериментальность, школа не имела право проводить телесные наказания. Но зато щедро сыпала советами, как их проводить родителям. Вопрос этот регулярно поднимался на родительских собраниях, а результатом был статус одной из лучших школ города. Попасть в эту школу – предел мечтаний многих, Вере и мне повезло. А вот удержаться?..

Меня захлестнула волна негодования. Я уже раскрыл рот, чтобы строго приказать Вере начать готовиться к наказанию, но отметил серые полоски на ее щеках, припухшие красные глаза и общий нездоровый вид. Она много плакала, не стоит усугублять и без того тяжелый момент…

– Иди сюда, – я обнял ее и притянул к себе, так чтобы она стояла между моих колен. В этой позе Вере сложно было расслабиться – слишком близко ко мне она находилась. Неосторожное, дерзкое слово, и она сразу же ляжет в отк, а руки, чтобы не сопротивлялась, я уже давно научился фиксировать.

Она подняла голову – глаза смотрели прямо, но без вызова, а с какой-то грустной, совсем взрослой тоской.

– Мне не интересно… Все это.– слова шли из нее медленно, – мне не интересно учить то, что не пригодится, то, что можно найти онлайн, я не хочу забивать голову ненужными знаниями и тратить время на объяснение с теми людьми, которые не могут понять такие элементарные вещи.

Я, пока еще молча, гладил ее руки. Она шла против правил, мы оба знали это, но в первый раз я не решался положить бунту конец. Вера делала нечто больше, чем признание – и даже покаяние. Она раскрывала передо мной душу, и глупцом я буду, если…

– Ты знаешь, что тебе интересно?

– Да, – улыбнулась.– и я даже отвечу, кем хочу стать. Писателем.

– Это-то я знаю давно, забитые книжные шкапы – лучшее доказательство намерения стать человеком… Интеллектуально одаренным… Хм.

– Reflechir est un travail intellectuel?

– Это по-французски? Что-то про работу?

– Ну я просто хочу сказать, что размышления, рассуждения, анализ и сбор данных мне гораздо ближе, чем география. Я не спорю, лекции про страны и особенности истории, экономики, политики, мне могут пригодиться, да и в конце концов, это нужно знать. Но расшифровку минералов? Контурные карты? Зачем? Зачем делать абсолютно тупую работу по заполннию таблиц? Такое чувство, что нас готовят к бухгалтерской деятельности… К должностям клерков… на всех предметах. Я не хочу. Я задыхаюсь среди этих значков. Я не хочу знать,