Читать книгу "Мандарины, или Ролевые игры для тех, кому за… БДСМ-рассказы"

Она прижимала руку к горлу – естественным жестом. И я понял, что ей на самом деле больно.

Искренняя, порывистая, живая и воздушная, Вера совершенно не умела лгать про что-то имеющее отношение к человеческой душе. И надо было совершенно срочно ей помочь.

– Знаешь, почему ты принцесса?

– Потому что ты меня так называешь?

– Нет. Потому что ты она и есть. И все это, – я обвел рукой комнату, – я создал для того, чтобы ты сама ощутила в себе ее. Принцесс пичкают зачастую бесполезными знаниями, с их точки зрения… Но ты же не думаешь, что программы – именно программы, не расписание– составляется дураками?

– Зачем мне контурные карты? Я буду писать, не рисовать.

Вместо ответа я вышел, повернул в свою спальню, и вернулся через минуту с книгой в руке.

– Смотри, – это был оригинал «Властелина колец» Толкина, я открыл сразу приложения – с картами, нарисованными от руки самим Сказочником..

– О-о, – у Веры захватило дух. – И он сам их нарисовал?

– Некоторый иллюстративный материал делался, конечно, художниками, но в основном да. А ведь он был филологом, профессором английской литературы, но он создавал новые языки, рисовал, изучал историю, чтобы его мир сделался настоящим – от и до. Чтобы читатель, разрезая страницы, проваливался в этот мир, забывая о реальном, не чувствуя ни фальши, ни того тупого ощущения неправильности, когда стоит только отвести взгляд от экрана – попадаешь на вид своего письменного стола. Толкин был творцом.

-Значит ли это, что писатели – боги?

Я не удивился этому вопросу: – Не все. Только создающие что-то принципиально новое. Форму. Цвета. Краски. Личностей. И нужно очень хорошо знать подробности и детали этой жизни, дабы создать новую…

– Трудно быть богом?

– Хорошим – трудно. Такому, которому не хочется сказать: «Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными… или ещё лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.»

– » Сердце мое полно жалости», – тихо подхватила Вера. – Я не могу этого сделать»…

Она отошла к окну. Белые мухи кружились в темно-синем небе, и ее лицо отражалось в стекле от падающего света настольной лампы. Тема вечера исчезла, я не знал, что сказать, только думал о том, что что-то изменилось безвозвратно.

– Я буду учиться, – решительно сказала она, не оборачиваясь.– Люди, небо, цветы, травинки, прорастающие сквозь камень, снег, страны, где его никогда не бывает и где он лежит круглый год… Все это в моих руках и в моей голове – белым пятном. Я буду закрашивать его вместе с теми, кто об этом уже знает.

– Зачем? – мне было любопытно. Я, кажется, не успел прочесть это еще в ничьих мемуарах.

– Чтобы быть. Чтобы мир стал осязаем.

Она раздевалась. Пальцы неловко расстёгивали молнию на платье, сдергивали его с плеч. На ней остался светло-голубой топ и трусики, которые она потянула к коленям.

– Вера… – желание ее наказать улетучилось, больше всего мне хотелось сейчас другого.

– Пожалуйста.– она переступила через сброшенное белье, и прикрывшись руками, стояла в круге света – маленькая, трогательная, сжавшаяся, – Пожалуйста… – и сглотнула.

Я показал ей рукой на диван и, сам не зная почему, отвернулся, когда она обнаженная пересекла комнату и улеглась, подложив под живот валик. Идти за тоузом или паддлом не хотелось.

Поэтому я снял ремень и сложил его в руке. Встанет на ребро – не страшно.

Она не изменила дыхания при нескольких шлепках ладонью. А когда я в треть силы ударил ее уже ремнем, прогнулась без звука.

Это было странно. Всегда при порке то всхлипы, то визги начинались почти сразу, сейчас же царило молчание– и только в паузах между ударами Вера втягивала в себя воздух со стоном через сжатые зубы.

– Кричи, не сдерживайся.

– Нет…

– Кричи. – нутром я чувствовал, что сейчас ей это необходимо. Ягодицы были уже ярко-алыми, покрытые ровными кое-где пересекающимися полосами. Доводить ее до крика излишней болью не хотелось, и надо было – разрешить.

Она застонала. Сначала отрывисто, потом стоны слились в один. Втянула в себя край покрывала, как кляп, и снова затихла. Проверяет себя?

Нет, не сегодня.

Я взвесил в руке ремень и ударил пряжкой. Раз, второй, третий… И тогда она закричала.

***

– Принцесса… – ресницы ее слиплись от слез. Я принес из ванной полотенце, предварительно смочив его ледяной водой и положил на многострадальную попку. Надо бы достать еще лед из специальных формочек в морозилке, но мне никуда не хотелось отходить. Разве что за мазью от синяков… Попозже.

Да и нужна ли мазь иссеченной до крови коже?

Я остановился только после десятого удара, когда она кричала, не переставая. В те моменты что-то перестало на меня давить, барьер в груди погнулся, и все эмоции, таившиеся в глубине сердца, выплеснулись наружу.

– Как ты?

– Спасибо. – она усмехнулась, от этой усмешки сразу повзрослев лет на пятнадцать– и став собой. – Не могу сказать, что под конец нам удалось удачно доиграть до конца роли, философские разговоры и чтение Стругацких – явно не конек современных маленьких девочек, но… Я была впечатлена, да. Твоим педагогическим талантом.

– Современных. Ключевое слово.

– Это что, намек на мой возраст? – слезы моментально высохли и в глазах горел огонь праведного гнева. Ну, фурия…

– Это намек, что ты невероятна для современности, – я захохотал и повалил ее обратно. Она недовольно заерзала подо мной, да, этим местом и под грубой тканью джинсов сейчас не слишком-то комфортно, но мне жизненно важно было ее обнять.

Одной рукой я сжал ее грудь, другой быстро расстегнул ширинку. Воздух сгустился словно в грозу, волосы с ее затылка лезли пушистым облаком в лицо, и я уже не мог оставаться нежным. Ее нагота и покорная мягкость расплавляли меня самого и заставляли терять контроль. Погружаясь в нее, я чувствовал себя металлом в горниле, камнем, упавшим в воду. И ее жар, влага, окутавшая член, тело, лианами рук и ног ухитрившееся меня опутать в этой позе, затягивали все дальше на дно, в толщу воды, где светились белизной лишь наши тела, а весь мир погружен в ничего не означающую тьму.

…рано утром я мысленно записал себе напоминание начать учить французский и составить вместе с Верой карту нашего летнего путешествия.

Контурную.

Цветными карандашами.

Про птичек и охотников

Ах, как хороша была донна Анна в начале знакомства!

Тонка, нежна, легкомысленна, воздушна, просто душечка!

Переносит время, место, день встречи, не задумываясь, и это при условии, что встреча состоится, что совсем не факт.

Кружит голову, смеется, щебечет, никогда не пишет первой, снимает трубку после десятого по счету звонка; опаздывая, идет навстречу будто по красной ковровой дорожке, – и ты, ты, кипящий от гнева «Что она себе возомнила!» – стоишь семнадцатилетним мальчишкой (хотя семнадцать тебе было двадцать лет назад), эту дорожку видя, и ее тоже видя – королевишну, царевну, Василису Прекрасную, свет очей твоих, огонь твоих чресел, грех твой, душа твоя…

И ждешь ты ее, и надеешься, и веришь, сам уже не зная во что, – ручки целуешь, ножки целуешь, на коленях стоишь (в полном соответствии своему званию Сильного Мужчины и Альфа-самца); пока однажды не меняется что-то в ее глазах – пропадает этот веселый пляшущий ведьминский огонек, стирается с лица бледность взмахами кисти смущения, и вот уже вся она – теплая, податливая, раскрытая, полностью твоя, тебе отдавшаяся, прижимается к плечу и изрекает:

– Знаешь, милый…

– Тушите свет, – думаешь ты мрачно, туша бычок сигареты, стоя на балконе. – И что теперь?

Гнался за райской птичкой, расставлял силки на Царевну Лебедь, – поймал, освежевал, выпотрошил – глядь, а там та же курица. И мясо жестковато. Зачем не отпустил-то, когда поймал? Летала бы себе дальше, прельщала бы менее удачливых охотников… Э -э -эх…

Курица сидит, закутавшись, только плечи и пятки из-под одеяла торчат.

Подошел, вздохнул, взял в ладони ледяные ступни, начал растирать. Плачет.

– Я так тебя люблю.

-И я тебя…

Потом она уже не ждет – пишет, звонит, добивается встречи первой.

Сама прижимается, обнимает, целует, трется, раздевает.

Ловишь губами ее губы – а что там, конечно, хочешь, ей двадцать, тебе почти сорок, – обнимаешь, трахаешь, никогда больше не спросишь: как там твои синяки?

Ты сама напросилась. И это уже твои проблемы.

А потом она перестает звонить и приезжать после работы – мокрая, взъерошенная, суетливая курица.

И ты вздыхаешь теперь с облегчением, больше работаешь, дольше отдыхаешь, может быть, женишься, может быть, заводишь кого-то еще – теперь уже другую животинку, киску, зайку, рыбку, лисенка, без имен, пожалуйста, а на порядковый номер может обидеться.

Помнишь ли ты Долли Белл, Гумберт, свет очей моих, грех мой, душа моя?

Пролетит над головой очередная райская птица, лениво посмотришь вверх, нацелишься, опустишь ружье.

– Нет, не помню.

Пойдет навстречу, виляя кружевной юбкой и сверкая глазками из-под вуали, донна Анна – окинешь взглядом, только каблуками прищелкнешь, не более.

-Нет, не помню.

Королевишны не вечны, ковры не вечны – красный ворс окончательно стирается, убирают дорожку вон, в спальню у кровати.

Сидишь там последним дураком, помнишь другое: как ступни ее никак не могли согреться, и ты все дышал на них, дышал, дышал – пока она не заснула.

Про возлюбленного, Бастилию и рассвет

…Он постучал один раз, второй – за дверью тихо, никакого ответа. Прижал пылающий лоб к холодной каменной кладке, подумал. Она может спать: за стенами крепости царит жаркий июльский полдень, а ее, тоненькую, Ее высочество голубая кровь, белые ручки поместили в камеру только вчера, не приноровилась еще к новому распорядку – в это время в Тюильри все наслаждаются послеобеденными объятиями Морфея…

А если – так?

Постучал уже условно – два громких, три тихих, шлепок всей ладонью. Луч света сразу озарил темное царство коридора со всей роскошью, которое только может себе позволить, проходя сквозь зарешеченное оконце и всю крохотную, но – неожиданное открытие! – уютную камеру.

Она стояла на пороге – бабочкой, только что очнувшейся после долгого периода окукливания, рукава ее домашнего халата (дань моде прошедшего столетия) широкими крыльями ниспадали до самого пола, а голова, казавшаяся особенно маленькой в плотно прилегающем чепце, была повернута в сторону, и гордо вскинута с явным намерением показать ему – его никто здесь не ждал.

И он бы поверил этому, если бы за ее спиной не увидел кушетки с кокетливо приглашающе-откинутым краем шелкового покрывала, столик с уже расставленной в причудливом беспорядке посудой – тарелки, стаканы, приборы, и – апофеоз – ее подернутые влажной дымкой бархатные серые глаза.

Глаза, благодаря которым он стал сегодня полновластным правителем и взошедшим на трон королем. Предыдущий король умер – да здравствует нынешний!

Глаза той, что взяла всю вину и всю ответственность на себя за содеянное вчерашней ночью

Глаза, на дне которых вспыхивают огоньки понимания, а капли зрачков больше всего похожи на застывшую смолу, в которой застряли две стрекозы – навечно.

***

Простыня липла к спине, кладка стен, за которую она придерживалась рукой, уже нагрелась, стоны перешли из разряда страстных к умоляюще– жалобным, но ему, похоже, нравилось

Она сидела на нем наездницей, то прижимаясь грудью к его груди, то резко подскакивая – влага стекала между полураскрытыми складками на его член, низ живота, бедра, смешиваясь с его смазочными соками и образуя уже что-то вроде лужицы, когда он, плотно зажмурив глаза и наконец издав полукрик-полувсхлип – глухой и очень личный, ей ли предназначавшийся, кончил.

Она буквально сползла на пол, не чувствуя затекших ног, и, встав на колени перед кушеткой вылизала все дочиста – его вкус был солоноватым и чуть пряным, ее соки – пресные и безвкусные, как и слезы.

– Ты похорошела, девочка, – он задумчиво водил кончиком пальца по ее переносице – прямой нос, гордый профиль своенравных цезарей, – простишь ли ты меня? – Значит, это правда, Ваше Величество? – Правда. Тебя казнят завтра. Заговор против наследника престола, убийство короля – не ты ли подавала в тот вечер ему вино?, обвинение в ереси, либертинаже… Я не могу не казнить тебя, девочка.

– Вы жестоки, Ваше Величество – Я милосерден, мой прекрасный олененок. У Помпадур осталась дочь – хочешь ли оказаться главной целью ее возмездия?

Она вздрогнула. Люди фаворитки ныне покойного короля не просто жестоки – они изобретательно-жестоки, страшное говорят и про подтопленные нижние этажи их домов в грязном прогретом хотя бы в летнюю пору Париже, где воздух проникает в легкие, кажется, лишь с помощью соборов, черными прищепками удерживающими голубое чистое небо в пределах видимости.

– Не хочешь, – он улыбнулся довольной улыбкой человека, выполнившего свой долг, – что ж, тогда мне остается только выполнить твое последнее желание, как и подобает истинному слуге своего народа. – Оно уже выполнено, Ваше величество, – и добавила уже с вызовом в ответ на его изумленно поднятые брови, – но если возможно, мне бы очень хотелось подышать напоследок вдоволь и насладиться ярким солнцем. – Как гербера, – еле слышно сказал он сам себе и кивнул ей с преувеличенной и так странно смотрящейся здесь – в бликах кружащихся по камере на свету пылинках – нежностью.

***

Ее строгий учитель, когда-то написавший здесь же (правда за несколько десятков толстых, не пропускающих ни один звук, стен) «Эдипа» и считающий крепость одним из памятников человеческой мысли, был бы наконец ей доволен.

Она не сделала ничего, получив все. Возлюбленный умер, не будучи никогда любимым. Любимый жив, не будучи никогда возлюбленным.

Олененок все так же бежит по Оленьему парку, стрекозы слеплены воедино и навсегда, а герберы полыхают огнем ее волос и будущих страшных революций, которые сметут короля, которому – увы – не здравствовать.

…улыбнулась еще свежему пятну крови на бархате (последняя дань происхождению) плахи, гордо повернув голову чуть в сторону от балкона высоких особ, и благодарно прижалась к ткани щекой.

Трусость

– В одном из пабов Соединенного королевства существовала традиция…

Вот вечно так. Новые и старые места переплетаются в сознании, и в этом скручивающемся клубке змей времени сложно выцепить нужную мысль. Маленький бар в одном из арбатских переулков напоминает мне одновременно и турецкую кофейню в Лос-Анджелесе, заполоненную сладковатым дурманом косяков, и чинный в дневное время паб с края Трафальгарской площади, где по четвергам в конце 2000-х собирались садомазохисты, и почему-то – шумной толкотней и исключительно молодыми голосами клуб для иностранных студентов в колледже Канады. Места и люди наслаиваются друг на друга – я путаюсь в них, и, проваливаясь в воспоминания, не всегда соображаю, что и кому говорю. Человеку, сидящему передо мной, мне ужасно хочется сказать, как ему идут очки и запах нагармота. Я жадно втягиваю ноздрями этот аромат, он движется внутрь тела и застревает где-то в легких – полым теплым шариком.

Лицемерие и трусость. Главные пороки насквозь порочного русского тематического сообщества. Лицемерие перед остальными, трусость – перед самим собой. У нас любят прикрывать неземными чувствами обычную животную похоть, а эндорфиновую зависимость – зависимостью от человека. Слушая излияния нижних девочек, я отделяю зерна от плевел заправской Золушкой, но, оказавшись в ситуации, где надо признаться самой себе в своих желаниях, чувствую себя – напротив – Алисой, выпившей злосчастный пузырек. Зерна – огромные валуны, закатывающие меня в бетон.

Да, стало быть, трусость. Вы знаете, что это такое? О, нет, не путайте со страхом. Страх – это когда бежишь по раскаленной равнине от настигающего тебя хищника, страх – нечто животное, трусость – целиком и полностью человеческое. Трусость – сказать, страх – сделать. Я боюсь только себя. Хищники давно остались далеко позади.

– И если бы я была свободна, и ты был свободен, я не стала бы заморачиваться. Ну как: вы привлекательны, я чертовски привлекателен, чего зря время терять? Но эта несвобода – она словно розовые пушистые наручники, понимаешь? Ключ вот он, но иллюзия заточения никуда не девается.

Мне нравится писать сценарии вероятностного будущего. Когда ты рисуешь на листе бумаги схему, я думаю о том, как эти же пальцы обхватывают мои запястья – оба – и заводят руки над головой. Излюбленная поза всех эстетствующих режиссеров эро-фильмов. Героиня – спиной к стене, герой перед, его колено между ее ног, ее руки заведены наверх – его одной рукой, второй непременно коснуться подбородка. Стоп, снято. Запрещаю думать себе дальше. Дальше – взгляд. Взгляд – основа отношений, отношений никаких быть не может. Закрой мои глаза, пожалуйста. Накрой их ладонью, теплая темнота – она, как и запах, приникает в легкие. И я рвусь навстречу, это должно было быть много раньше, но этого не случилось, потому что никогда и ничего не происходит, как оно должно.

Каждый мой новый Верхний – глава или две в бесконечном романе. Точнее – отдельная одноактная пьеса. Эту пьесу я назову Питер.

Ты – Питер зимой, в самом начале января, снег почти не выпадает, часто идет дождь, он колет лицо, все мокрое, холодное, и асфальт норовит выскользнуть из-под ног. Я не знаю еще дороги вперед, я не знаю тебя, мы в темноте – помнишь? – я шарю в этой темноте, натыкаюсь руками и начинаю узнавать, познавать, обладать, принимать…

Пощечина. Больше чем доверие, – подарок. Вторая. Третья. Тебе кажется, что горят ладони, и кончики пальцев покалывает, а на самом деле горит только мое лицо. Голова кружится, от ударов, от счастья – это счастье насытившегося – перед глазами багровые пятна, где-то сбоку, слева, где, ликующе, победно бьется сердце, и по всему телу расходится сила – волны бьются у самого берега тяжело и неритмично, паводок, наводнение… Мучительно, буйно, сладостно… Дорога выскальзывает, а серый бездушный камень превращается в желтый от солнца песок. Я не скрываю слез.

Жесткие ладони запрокидывают лицо и вытирают слезы, жесткие губы касаются, вытягивают стон за стоном – так лекарь вытягивает яд из раны, и я изгибаюсь, прижимаюсь, врастаю. Я – на час или два – становлюсь собой, врастаю в кого? Не знаю, но без него вот этого-то важного «собой» не было. И не было бы ни пьесы, ни жизни.

Надо сказать. Я слишком долго молчала…

– Ты – Питер. В январе. Дорога, и так холодно, так темно…

– Тшш…

– Прямая дорога, но скользкая.

– Ти-хо.

– Мне надо до…

Собрал волосы в хвост, резко потянул вниз, – первый знак, главный знак, и поняла.

…рванулась навстречу, забыв, замолчав, ударилась о его грудь своей, и лицом – мокрыми от слез губами, сама вся мокрая и холодная – русалкой, рыбой, но внутри – влажный, древний, раскаленный жар. Лилит была рыжей, Лилит была жаркой. Легко вошел внутрь.

Еще! Больше! Глубже!

Исследователи в сексе, самые яростные сторонники познания нового, хотят на самом деле только одного – добраться до сути вещей. Суть – хаос, алый кровавый мир, он рождается между сплетенными телами и возвращает их к началу начал. Момент соприкосновения головки члена с слегка губчатой, упругой полостью влагалища – вспышка, так возникает вселенная.

Трусость – самый тяжкий из человеческих пороков. Хищник приближается, водит носом, ворчит и уходит вперед. Я стою посреди желтого песка, без виднеющейся дороги, а может быть, это просто закрыты глаза?

– И ты знаешь… такая смешная традиция… Надо было познакомиться – просто поверни ручку кружки влево…

Пятна людей, света, воздуха, врывающегося из-за портьеры. Сценарий капает чернилами на бумагу, я думаю о том, как бы только осторожно, едва коснувшись, снять твои очки – у меня, видишь ли, фетиш на мужчин в них. Ты дорисовываешь схему, мы встаем, бредем потом вперед к метро, надо сказать, я слишком долго молчала.

– Если бы я была свободна, если бы ты был свободен…

– Ти-хо. Тихо.

Питер, Питер, ты много знаешь, ты много видел, и все, что я хочу сказать тебя, это просто слова…

Скользкая, темная дорога, и когда я почти падаю, ты-он – слишком много наложилось друг на друга людей и событий, – подхватывает меня под руку. Жадно втягиваю ноздрями аромат, тот движется внутрь тела и застревает где-то в легких – полым теплым шариком.

И рассыпается там на миллионы маленьких алых хаосов.

Про то, как пишутся тематические рассказы

Как пишутся тематические рассказы и рассказы в принципе? Не пародии, не деньрожденные оды друзьям, не откровенная похабщина, стыдливо прикрывающаяся фиговым листочком с прожилками эвфемизмов, а рассказы – с фабулой, завязкой, развязкой, здесь крючок, там сюжетная петелька, сбоку бантик вечности с шелковыми нитками эротики, и наконец – слезным эпилогом, с торжествующе ухмыляющимся в конце многоточием – мол, не ждали нас, а тут и мы – сиквелы!

Так вот, стало быть. Как пишутся-то они?

Я, например, предпочитаю принять ванну (попутно вымыв квартиру и кота), выпить чашечку арабики с хересом и абрикосами, написать пяток сообщений вперемешку с статьей и заданием репетируемому, встать на весы, сделать йогу, перемерить новые платья, умоститься с ногами в кресле… ииии… задуматься.

А, отмахиваюсь я от ослика Пегаса. Напишу-ка за жизнь и про жизнь. Вон и психиатр мой сказал, что оченно это дело со мной любит обсуждать. Много нового узнает.

Чиркай своим огнивом, солдат. Ведьма сегодня добрая.

***

– Я хочу просто, грубо и быстро. Раком. Чтобы за загривок держали и не давали вырваться. Чтобы пошлости на ухо. Чтобы меня просто использовали как случайную шлюху и трахали так часа два. Чтобы не истязали конечно, но и слюнявостей никаких. Чтобы целовали, кусая. Чтобы я была просто зверенышем. Игрушкой. И все выше перечисленное – простым действием, ясным как двоичный код. 0 – нет, 1 – да. Без чувственных подоплек.

– Так быстро или два часа?

– Два часа и быстро.

***

Секс пахнет яблоками. Упавшими на землю, тяжелыми, налитыми яблоками, подгнившими с левого бока, прелыми яблоками, теплой землей, травой…

Я чувствую этот запах, идя от подъездной двери к его машине – в полупрозрачном платье на голое тело, макияж и искусственно растрепанные волосы– девочка за триста. Баксов, конечно. Была у меня знакомая, промышляющая платной темой в Штатах, научила. Главное – холодное спокойствие. Ко всем, кроме него.

Я чувствую липкие взгляды соседей, забираясь на подножку. Яблочная липкая гниль – снаружи, внутри, трудно дышать. Что было после того, как Адам и Ева доели плод? О… Кажется…

N улыбается и приветственно проводит по моему бедру ладонью.

– Легче на поворотах, детка, и раздвинь ноги шире.

Я чувствую себя существом рангом пониже, чем продажная нижняя, кусая губы, чтобы еще больше увеличились в объеме. Дрянь. Сука. Стерва. Конченая шлюха. Блядь.

Как меня называл когда-то муж, восхищенно гладя линию между чулками и поясом – кусок бесстыдной плоти. «Какая же ты блядь, – говорил он, – и как я этим горжусь! Что ты моя блядь. Моя. Моя…»

Дверца распахивается. Я не успеваю заметить быстрое движение и раскрываю рот в беззвучном крике от пощечины. Еще. Еще. Это так больно, так знакомо-больно, меня так уже били, N – первый раз, но это уже было-было-было!

Спинка кресла опускается– и я зафиксирована на спине, с поднятыми и разведенными ногами.

N смеется, и я покрываюсь холодным потом от страха. Его смех – первый признак того, что сейчас мне будет плохо, а ему – хорошо. Настолько, что…

Он бьет прямо по низу живота, по клитору, по еще сомкнутым половыми губам, – наказывая, истязая, мучая, пытая – за то, что посмела хотеть. За то, что посмела быть собой. За то, что почувствовала этот запах – сладкий, невозможно-манящий, поднесла плод к лицу, вдохнув, за то, что соблазнила, что женщины соблазняют, за то, что я женщина, а он мужчина.

Было ли больно Еве?

Теперь я знаю, что да. И как.

И тогда я позволяю себе в первый раз в жизни заплакать на сессии, на этой грязной, мучительной, страшной сессии – от боли, стыда и невыносимой любви к тому, кого звала когда-то – Юрген.

– Юрген! – Юрген!

N, бросив мне: «Заткнись, отходит звонить по мобильнику.

Я, в потеках пота, слез, соплей, своего собственного сока сижу, обхватив колени, и скулю.

Как оно могло вернуться? Как оно могло вообще уйти? Год назад, Боже мой, ровно год назад, когда Юрген выкинул ошейник, а я искала его потом, в темноте да на помойке, под дождем, когда я поняла, что не могу быть его вещью, и он это понял, и покатилось оно с горы – разом, все проблемы, болезни, горести, надкушенным плодом по мокрой черной земле – «и будешь ты алкать, и проклята будет земля твоя»…

Когда я рассказываю, всхлипывая, все это вернувшемуся N, он вдруг говорит:

-Ты вообще уверена, что твой Юрген существует?

–?!

– Ты не его вспомнила, ты увидела меня совершенно нового с тобой, и произошел разрыв шаблонов. В определенные моменты времени кто-то рядом с тобой становился жестоким насильником. Это мог быть Юрген, я, еще кто-то из твоих садистов… И только в эти моменты и только за них ты способна была влюбляться в человека, который насилует тебя.

– Я люблю мыслеформу?

– Умничка. Но это не беда. Главное, чтоб человек был хорошим…

Я жалею, что бросила курить. Травинки приятно щекочут ступни. N лежит, закинув руки за голову, и смотрит то ли в сторону, то ли на меня – не сбежала бы с невидимой привязи.

– Боишься?

– Не тебя. И даже не отношений.

– Что предам?

– Что уйдешь.

– Люблю, – шепчет N, щекоча ухо дыханием. – Ты рыжая ревнивая стерва и сучка, но я люблю тебя, слышишь?

Он пахнет хмелем, гречишным медом и сказочным камалейником. Он не пахнет гнилым яблоком и мертвой землей.

Он не мыслеформа. Он живой…

– Юрген, – шепчу я ему в грудь, – приручи меня?

И просыпаюсь.

***

Что смотришь, солдат? Не будет тебе ни сказки, ни принцессы– весталки, – одна только рыжая ведьма с иероглифом вместо связной линии мыслей.

Так что свари еще кофе и сорви абрикосов.

Ночь впереди длинная.