Текст книги "Веснадцать"

«От дождя Вы спасались на горизонте…»

 
От дождя Вы спасались на горизонте,
ведь людей, как карты, тасует город.
Я бы Вам одолжила свой старый зонтик,
только я головные ношу уборы,
потому что не сахарная. Не таю.
Вами сотни болеют, как диабетом,
эсэмэсок пускают вдогонку стаю…
И зачем я Вам говорю об этом.
Я поеду в последнем ночном плацкарте
в город, где Вы только что побывали.
У меня с собой самобранка-скатерть –
поездовый чай и головка «Свали».
Вас безмерно много, а мне все мало.
Я ношу за пазухой Вашу книгу…
В ресторане к какому-нибудь бокалу,
из которого пили, губами приникну;
Площадями, сотнями старых улиц,
по которым ходили, пройду и вспомню,
как обычно Вы ходите – чуть сутулясь,
и, конечно, никем до конца не понят.
Я хочу Вас понять, как систему знаков,
как особо сложный прыжок в паркуре.
Каждый день одиночества одинаков,
если мы не болтаем на перекуре.
Вы уходите в ливень, мне оставляя
от ботинок следы, что лежат, как мины.
Из таких-то жанров эпистолярных
хорошо растапливают камины.
 

«Представляю себя на Вашем нагретом месте…»

 
Представляю себя на Вашем нагретом месте.
Это несложно. Я тоже слегка публична.
Когда ко мне у поклонников что-то есть, я
уже научилась отлавливать их с поличным.
Загораются щеки, как шапка горит на воре,
губы ни целовать, ни сказать ничего не могут,
поэтому их закусывают при разговоре
с Вами, пьянящим, будто коньячный мокко.
Банным листом прилепившись на общей фото
с Вами, ее отделают под икону.
Поцелуи с другими у них вызывают рвоту,
Вы остаетесь непройденным Рубиконом,
книгой, в которой выдрана по-большому
глава в середине, попробуй-ка догадайся,
«что-где-когда»… И поздно хлестать боржоми,
если уж почки давным-давно в унитазе.
Дарят нам рукописи, зовут в дорогие кофе –
хаусы, шопы, пати, свои концерты.
На большинство мне откровенно пофиг.
Да и я, вероятно, не стою для Вас ни цента.
Но главный их фэйл – Вас чествовать как кумира…
Если б Вы, скажем, стали персоной века
и обросли фанатами на полмира –
я продолжала бы видеть в Вас
Человека.
 

«Черно-белым кино промелькала и кончилась жизнь…»

 
Черно-белым кино промелькала и кончилась жизнь,
затаила дыхание, чтобы обратно начаться;
в артобстреле событий,
под криком гортанным «Ложись!»
я лежу – пыльнокнижный,
такой грибоедовский Чацкий,
заключивший в себе отголосок еврейских кровей
с рыжиной, что мне Богом дана и меня не покинет,
Окуджавой воспетый в балладе слепой муравей,
создающий себе каждый месяц по новой богине.
Посчастливилось мне,
что с нуля создавать не пришлось
в этот раз, что расставил над «i» все значки диакритик.
Нет, Пизанскою башней земная не рухнула ось,
тут скорей Минотавр заблудился в своем лабиринте
и не может пойти покурить бабье лето взатяг,
в ариадниной нити нестриженым путаясь ногтем.
Имя мне – Легион, опустивший алеющий стяг,
лаконично-спартански бросающий мне: «Мы уходим».
Я лежу. Надо мной – Ваше небо в заплатках из звёзд,
коих больше, чем собственно
мной принесённых в подоле.
Побросав пепелища ветрами расхристанных гнёзд,
птеродактиль и птерохорей, птероямб
и еще птеродольник
к неразбавленной боли слетелись на эту меня,
поселились в моем животе невегетарианском
вместо бабочек, дохнущих максимум через два дня.
Поздравляйте меня… Я… опять потерпела фиаско?
Это двадцать пять лет по карманам распиханы нам,
разорвутся карманы по швам, и никто не зашьёт их.
На деревья из щедрых небес просыпается хна,
на меня – седина, вот и весь мой заслуженный отдых.
Все, чего я боюсь – это гостьи по имени «смерть»,
заступившей порог тем, кого я считаю родными…
И в мои восемнадцать уже не боюсь я посметь
например, затаить между строк Ваше громкое имя.
Каждый штурм Ваших книг –
как свидание средних веков,
ночь, бокал Каберне и платоника, все по сюжету.
 
 
Вырастаю из мальчиков нежных, как будто из кофт,
только вот из-за Вас удлиняю и множу манжеты.
Переводчик сломает об эту арабскую вязь
все резцы и клыки, зубы мудрости и премоляры;
и при чтении вслух не откроется тонкая связь.
Это только у пьяниц под кожей видны капилляры,
если алко-ларёк ими выпит до самого дна.
Мой сердечный кульбит соревнуется с Маей Плисецкой.
Обнажённому сердцу есть панацея одна:
приложите к нему
мое обнажённое сердце…
 

«Я попавший к Вам магический гримуар…»

 
Я попавший к Вам магический гримуар
из александрийской библиотеки,
Умершей при выходе из аптеки
поседевшей женщины мемуар.
В нем страницы черны, как квадрат Малевича,
как изнанка трубы и душа убийцы.
Я исписан почерком нервным девичьим
и боюсь хоть чуточку ошибиться
в Ваших взглядах, скользивших по миллионам
книг с такой ахиллесовою пятой.
Рукописи хочется быть влюбленной
каждой красной строчкой и запятой,
каждой закорючечкой над «и» кратким,
и двумя глазами над буквой «ё».
Я смотрю на Вас из страниц украдкой
и хочу узнать, это как – «вдвоем»?
Книгой быть хорошо – возлежи на кресле,
чувствуй пальцы читающего, балдей,
только сестры мои от любви воскресли,
превратившись в красивых живых людей.
Говорят, что меня в бестселлеры прочил Автор,
но в итоге предал меня огню.
Полюбите меня.
Подарите такое «Завтра»,
чтобы мне воскресать
по тысяче раз
на дню.
 

«Полюби меня…»

 
Полюби меня,
апокалипсис мой декабрьский.
Протори дорогу
до сбычи мечт.
 
 
После – да хоть гейзеры в море Карском,
что и так уже рвет растаявшим льдом
и мечет.
 
 
Дай путевку в его однушечку
на девятом,
где на Джойсе сидит
Луи-Фердинанд Селин
и кровать отдает побоищем
девиантным.
 
 
У Него в голове
начитанной
посели
 
 
и в надтреснутом сердце
с привкусом новогодней
дольки счастья,
по вкусу как мандарин,
на премьеру «Неумирающее Сегодня»
билетом в кино его
подари.
 
 
И воскуренной к небу травкой
его духов ты
мне в ладонь протянутую
отсыпь.
Чтобы блузка моя – одного аромата
с кофтой
его, мне годящегося в отцы.
 
 
Нарисуй
первопоследних с ним поцелуев
розоватым блеском
по контуру бледных губ.
Дай мне сфоткаться с ним,
как с лучшим шедевром в Лувре
под маяковский ноктюрн водосточных
труб.
 
 
А потом во весь свой опор дикарский
сыпь на раны перец и базилик.
Разлюби меня,
апокалипсис мой декабрьский,
и сотри морщинкой
с покатого
лба Земли.
 

«Ворот встопорщен, ресницы в крутом пике…»

 
Ворот встопорщен, ресницы в крутом пике,
двор факультета прокурен, громкоголос.
Я пятачок продышу Вам в своем мирке
из пахнущих мылом дегтярным моих волос.
– Здравствуйте. (Я люблю Вас тридцатый день,
завтра стукнет второй месяц моей чумы).
– Как дела? (Я несу всякую дребедень,
не решаясь контрольным в лоб: а случимся
Мы?)
– Здесь красиво, не так ли? (Перевод с моего койнэ
Значит «Здесь тошно по самое не хочу,
как на базаре с пошлыми ай-нэ-нэ,
но от сигареты Вашей светлее чуть).
– Я на неделю-две уезжаю… (из
города, на который бессмысленно уповать.
День как три осени – есть фразеологизм,
показывающий, как буду скучать по Вам).
– А есть зажигалка? (Прикуривать – ритуал,
и соль его – в соприкасании наших рук.
Я вроде бросала курить ноль-седьмой паллмэлл,
но бросаю слова окурками на ветру).
 
 
– Счастливо. (Будь счастлив, можно я буду на ты
в мыслях, хотя бы… А в жизни иду на Вы –
и это напоминает уже понты,
но Понт Эвксинский – внутри у меня, увы)
– До скорого. (Скорого поезда в никуда
вместо девятиэтажки, любви-на-час –
по вспоротым магистралями городам…
из Вашего дома, где в каждой чаинке – джаз)
С морем внутри
остаются
глаза
сухи.
Ванильные «Чмоки! Лавки! Скамейки» – блеф.
Проза жмет, как ботинки?
Тогда говорят стихи.
Ваша
– студентка
– soulmate
– истина
Стэф
 

«Я болею неизлечимым тактильным… городом…»

 
Я болею неизлечимым тактильным… городом,
что касался меня и Вас, не соединив.
В институтском парке одним и тем же дышали холодом
поздней осени, в лучшие его дни…
Где Вы были, когда носило меня по станции,
на которой я зарабатывала гастрит?
Может, были мы лингвистическими повстанцами,
предпочитавшими слову «улица» слово «стрит?»
Библиотечный том одного и того же автора
могли же пальцами незасаленными листать?
Касались одного и того же спешащего поручня эскалатора,
грели в метро одинаковые места?
Может, в этом поезде даже белье многоразовое
знакомо с Вашей лохматою головой?
А я на нем сплю, так здорово, и выбрасывать
воздух из легких не хочется оттого,
что, когда стоим в нашем чистом дворике,
мы один и тот же вдыхаем дым.
Если Боже ко мне еще будет добреньким,
он перетасует наши следы.
Этим фактом я словно наотмашь вспорота –
моментально даль превратилась в близь.
Я болею неизлечимым тактильным городом,
где мы так недавно пересеклись.
 

Dearхроническая болезнь

 
Вам, наверное, там икается?
Сокращается диафрагма?
Мне раскаяться бы.
Раскаяться.
Но шумит и шумит Арагва
от Сергеевича до нашего
горе-времени без героев.
Мне за веком – стихи донашивать,
Буря мглой небо так же кроет,
как за окнами в доме Пушкина:
все осталось, как было прежде.
Я – не пара для ПТУшника.
Вы меня без ножа
зарежьте
и продайте по рубль-двадцать
там, с изделиями
ветчинными,
если мой удел – целоваться
с невозлюбленными
мужчинами,
отдаваться внебрачной ночью,
окольцовывать безымянными
и рожать им сынка и дочу…
Ненапудренная.
С румянами
из природного цвета розы
без ривгошевского излишнего.
Жечь глаголом своим торосы
мне, чтоб стали Вы мне приближены
с расстояния аватарки,
стали сказкой предновогоднею,
заменяя собой подарки…
Если нет… Ну, как Вам угоднее –
Вы решаете, друг я,
враг вам.
Вы решайте, пока здесь кроется
небо мглой и шумит Арагва.
Бог, конечно же, любит Троицу
и молитвы мои в наушниках…
Не для нас зажжена свеча ли?
Здесь, наверное, с века Пушкина
нет светлее моей печали.
 

«В 94-м году он носил костюм…»

 
В 94-м году он носил костюм,
лохмы до плеч –
в пику правилам
и очки.
Влюблялся в разных
Анечек и Настюх,
носивших облегающие
чулки.
Он согревал зарождающимся теплом
их всех, и с жизни считывал
свой штрих-код…
По вечерам садился писать
диплом…
А я дремала в коляске
и мне был год.
Он покорял российское полотно –
а я – за ним. По Питеру,
по Москве…
Я сожалею, что не была одной
из тех, с кем он спал в обнимку
и пил рассвет.
 

«К нему доехать – минут пятнадцать, войти…»

 
К нему доехать – минут пятнадцать, войти
в квартиру – топтать порог
и, заедая печали «Натсом», лить воском в
уши тяжелый рок,
немецкий, что-то про «stets zusammen», –
красиво, что тут ни говори;
и ненакрашенными глазами учить
царапинки на двери.
Он, может, был бы тебе и рад, но… а вдруг
он дремлет? Читает? Ест?
Ты поворачиваешь обратно и покидаешь
его подъезд…
Вернуться чтобы немного позже, как
только дрожь порастёт быльём,
от губ отлепится слово «Боже», улыбке
место отдав своё…
В один из дней он тебе откроет – тот, кем
продрогла ты до кости,
кто занял весь твой смартфон-андроид
своими фотками из сети,
чьи книги прочно живут в «любимых» и
заменяют тебе гашиш…
Вы разыграетесь в пантомимах.
Ты побледнеешь.
И убежишь.
 

Секундный сон

 
Вы –
мой
секундный
сон.
 
 
Моя вина,
что я умею только так влюбиться –
vне за касанья эрогенных зон,
большие деньги, фаллос или бицепс –
а за дороги пройденной следы,
оставшиеся в легких пылью книжной.
 
 
Пускай Вы ни на йоту не святы,
но я бы так найти хотела нишу
в музее Ваших восковых фигур,
свои стихи Вам под ноги рассыпав.
 
 
И, вызывая Вас на перекур,
не врать, что взгляд блестит от недосыпа.
Я – Ваш билет в тот «дивный, новый мир»,
не связанный с творениями Хаксли.
 
 
Да, про меня нечасто пишут в СМИ,
я сыром не хочу кататься в масле.
 
 
Мой мир, как дым –
манящ
и невесом –
он есть Любовь, что не ороговеет.
 
 
Я. просто. Вас. люблю.
смотреть.
как. сон.
без. права. на. одно.
прикосновенье.
 
 
Пока – ресницы в пол,
слова тихи,
и с Ваших глаз меня уносит ветром –
но Вы в ответе за мои стихи,
хотя пока не призваны
к ответу.
 

Мечтать как способ любить

 
Нас много где видели вместе, но разве что порознь –
перепоясан же встречами шар земной…
но я убивала в себе петербургскую морось,
а Вы умирали в объятиях не со мной.
 
 
Счастливая леди… любая, что знала Ваш запах
чуть ближе дистанции вытянутой руки.
Вам открывается север, восток, юг и запад,
а мне – у метро припаркованные ларьки,
где кофе всего за семнадцать и булочка с сыром,
в лицо узнают косоглазые продавцы…
а на улице сыро, снежнодождливо и сыро.
Не помогает китайская мудрость «Ни сы»…
 
 
Бог, несмотря ни на что, очень клевый дизайнер,
но Вы велики мне, а я Вам ничтожно мала.
Как там было в припеве? «Мы едем, мы jedem das Seine?»
Опять же, Вы там уже были.
А я не была.
 
 
Должна быть какая-то здесь магистраль объездная
из города этих беспочвенных мыслей о Вас…
но есть параллельные жизни, я верю, я знаю,
что в мире, одетом не в синие джинсы Ливайс,
я спутником жизни Вас для себя отыскала,
когда пробивали часы окончание дня –
я колоратурным сопрано Вам пела в Ла-Скала.
И аплодисменты в ушах отдавались, звеня.
 
 
Мне завистью черной плевались придворные крали,
а светские львы умоляли – пожалуйста, пой!
Вы после ко мне подходили и под руку брали,
на самый край ночи меня уводя за собой.
 
 
И было, как должно, как надо, как необходимо,
и Вам никакая другая была не мила –
я слишком была необуздана, неукротима.
 
 
А после пробило двенадцать.
И я умерла.
 
 
Что дальше, не знаю.
Я вынырнула из-под толщи
похолодевшей воды шедеврального сна.
Ну как из такой замухрышки, лохматой и тощей,
может случиться для Вас совершенновесна?
 
 
Это в стихах в волосах расцветают камеи,
а с губ моих льется поставленный ритм-н-блюз.
Это в стихах… ведь я только стихами умею,
таская церковным крестом этот маленький плюс.
 
 
Я очень люблю Вас.
Но мы – как крестьянка и герцог,
как грязная нищенка и луноликий король…
Когда день открытых дверей был у Вашего сердца,
я в чьем-то другом получала бюджетную роль.
 

«Не впору…»

 
Не впору
друг для друга
родились мы…
Не копия набоковских Лолит
Вам пишет эти трепетные письма:
в расплакавшемся почерке болит
переодетый девицею витязь
на свитках из березовой коры…
Так почему запрещено
любить Вас
случайно
перепутавшей
миры?
 

«Лолите было 12 лет…»

 
Лолите было 12 лет,
а Гумберту – 37.
Им посчастливилось уцелеть,
будучи не как все.
Мне 18. Вам 43.
Поставлена на repete
история, бьющаяся внутри,
шепчущая: «терпи».
Опять 25 легших тенью лет
меж литосферных плит.
Это не повод страдать, болеть,
плюнуть командой «Пли…»
Вы будете старше меня на жизнь,
я старше на мини-смерть,
кинжальные взгляды свои обнажить
я не боюсь посметь!
Мною в темницу, острог и в клеть
брошено сто мужчин.
Мне приблизительно сорок лет
и лоб в череде морщин.
Душевно – сорок. Но черных лент
пока не ношу в косе…
Лолите было 12 лет.
а Гумберту – 37.
 

Входите, открыто
(реминисценция на Алю Кудряшеву)

Аля, спасибо за личное одобрение

 
Входите, открыто… Неприбрана кухня –
мы можем ко мне, выпить чаю.
А книжные полки и так скоро рухнут –
не бойтесь задеть их плечами.
Здесь только одна драгоценная малость –
с Вашими книгами полка,
а на стене по сюжету осталась
невыстрелившей двустволка.
Я знаю ответ на вопрос «Как дела?», ведь
все скажут круги под глазами.
 
 
Вам буковок звенья в бестселлеры плавить…
Сейчас разогрею лазанью
и музыкой выветрю комнатный запах
всегдашних моих одиночеств.
Вы знаете, в окна, что смотрят на запад,
прекрасно разглядывать ночью
гуляющих розовощеких счастливцев,
смеющихся то ли над Богом,
а то ли над Смертью. Их детские лица
так пахнут ментоловым Вогом,
а руки так держат любимые руки –
эфесом меча у джедаев…
Я пахну чуть-чуть Мураками Харуки,
вокзальным душком ожиданья,
в Нью-Йорке подаренным красным Камаем,
задутою свечкой из торта.
А Вы – как всегда – недосбывшимся маем
и фирменным Кентом Четвертым.
 
 
Вот, угощайтесь. Чай будете черный?
И сахар – две ложки десертных?
Мне так интересно, Вы скольким девчонкам
в мозги намотались кассетно?
Хоть я – не девчонка, но Вы на повторе
стоите, и каждый мой мальчик
во мне замечает раздолбанный торрент,
 
 
любви прекративший раздачу.
Меня не прельщает сдаваться кому-то
под флагом белеющих простынь.
 
 
В хрустальных шарах ясновидящим мутно,
когда задаю им вопросы
по поводу нашего с Вами чего-то…
представьте, на этой же почве
чернеют морей многолетние воды,
когда умоляю помочь мне.
Как хочется мне обратиться на «ты» к Вам,
как в бегство самой от себя же…
Каретой, увы, не становится тыква,
а веников фирма не вяжет,
в которой когда-то работали феи –
теперь там огромный компьютер.
Красивые глазки не купят Морфея,
чтоб вместе мы выпили утро
из этого голубоватого неба,
а после – по барам, театрам…
 
 
Я со сквозняком говорила… А мне бы
и вправду пора к психиатру.
 

Окно

 
Я знал, что нет любви без приключений,
но есть любовь без памяти и сна.
И я скажу без преувеличений:
грудная клетка стала мне тесна,
 
 
когда, за дверью голос Ваш услышав,
я сам хотел бы превратиться в звук!
Мы стали чуть знакомей. Но – не ближе,
чем ровно до пунктира Ваших рук.
 
 
Я видел, как подростки вены режут,
как взрослые несут в руках цветы,
чтоб мир для их любимых был безбрежен,
но горем или счастием святым?
 
 
Вот в чем вопрос, который мной не задан
Вам, кто в моей любви не виноват.
Ко мне Фортуна повернулась задом,
но, может статься, тем она права,
 
 
что Вам так лучше: без моих истерик,
букетов роз, подброшенных под дверь,
экспромтов, сказок, бытовых мистерий,
и чашечек, пропущенных по две.
 
 
Я стану одуванчиковой пылью,
осенней нежелтеющей листвой –
всем тем, чем люди не были – и были,
слезинками дождя на мостовой,
 
 
больничным скрипом опустелых коек,
сияньем теплым вечного огня…
Я стану нетревожащим покоя,
который Вы создали без меня.
 
 
Пускай бинтом наложены запреты –
переживу; не Ваша в том вина…
Влюбленный в луч безудержного света,
струящегося
с Вашего окна.
 

Останьтесь

 
И будет среда; наш сумрачный дворик
станет вокзалом, троллейбус – поездом.
Любовь, а не горе
мне с Вами делить почему-то так боязно.
Стихами крошусь,
как хлебом – перед единственным голубем.
 
 
Я просто прошусь –
хотя бы сегодня не надо глаголами
и прочей бурдой!
Давайте хоть раз поцелуями в губы… Но
наше бордо
в чаше хрустальной еще не пригублено.
 
 
Игристая грусть
в стеклянной тюрьме безразличия пенится.
Молчу наизусть
о главном, болтая о второстепенностях.
Кто первый зайдет
за грань преступления и наказания?
Нет; я – идиот,
хотя тот же автор создал описание.
 
 
Докурим – и прочь
опять разойдемся по разные стороны.
В белую ночь –
уходите Вы. Я, как водится, в самую черную.
 
 
Встаю поутру
и в зеркале вижу бегущую надпись
в глазах, что могли просверлить бы дыру
в черте горизонта:
 
 
«Прошу вас, останьтесь!
Останьтесь…»
 

Я для него

 
Прокуривала вокзалы с людьми не моей волны,
сборники написала о нашем «не влюблены»,
с левыми обнималась, сбегая от них к утру.
А мне нужна была малость – сыграть с ним
в одну игру:
в первом ряду увидеть возлюбленный силуэт
и жестом за жестом выдать, что я для него – поэт!
я для него – певица!
я для него – танцор!
чтобы ему – напиться, и руками закрыть лицо.
Прокуренные вокзалы забудутся в полусне.
Я танцую пустому залу. Тишина
аплодирует
мне.
 

Товарищ сердце

 
Нам, как Резанову и Кончите,
друг друга не обрести, похоже.
Товарищ Сердце,
Вы так стучите
в тамтам, обтянутый алой кожей.
 
 
И в небесах высоко над нами
снег ниспадает на поле боя.
Товарищ Сердце,
идет война ведь.
Война за право владеть любовью.
 
 
За право видеть хоть что-то, кроме
красивых сказок «как было раньше».
Товарищ Сердце,
залито кровью
пальто на Вас… Говорите, вражьей?
 
 
Два изувеченных.
Три убитых.
Мир черно-белый, как в старом фото.
Товарищ Сердце, светиться в титрах
уже не хочется отчего-то.
 
 
Дома – по пояс
в иранской басме
горелой сажи. (Еще цветочки).
Товарищ Сердце,
вы бьетесь насмерть?
Я буду рада погибнуть в точке
 
 
Горячей, будто
его ладони,
что не касались моих – поменьше.
Товарищ Сердце,
в крови утонем,
но все ж – давайте не будем мешкать.
 
 
И даже практически умирая,
кусает пятки врагу наш витязь.
Товарищ Сердце,
нам шаг – до Рая.
Прошу Вас…
Только не разорвитесь.
 

Любить по Цветаевой

 
Я училась любить – по Цветаевой.
В свете уличного фонаря.
Не безбожница и не святая… Вы
отреклись от меня?
А зря.
 
 
В этом почерке неразмашистом
собирала для Вас
весь мир.
Мне другие кричали, кажется:
«Вот он я, я люблю,
возьми
 
 
За собой хоть на край! Я складываю
Вещи в сумку,
ветра – в лицо!»
Я – мотаю фольгу шоколадную
обручальным смешным
кольцом.
 
 
Прыгнуть бы этажа с девятого,
смерть схватить
за рукав пальто.
И меня похоронят в Автово
просто девочкой
из ЛИТО.
 
 
Суицидникам – делать нечего,
Бог к таким блудным детям
строг.
Кто же будет увековечивать
Вас для Господа
между строк?
 
 
Вам бы только меня на нет свести,
на нательном кресте
распять…
Каждый день, проведенный без вести,
обернёт мое время
вспять.
 
 
Мне про сердце кричат «Продай его,
хоть на органы, но – не ему…»
Я училась любить
по Цветаевой –
хоть стихами Вас
обниму…
 

13.01.2013

Просьба

 
Я Вас прошу со мной поговорить
о том, что так бесцельно происходит.
Когда зажгутся злые фонари
и день запнется, вскрикнув на исходе,
мосты, как руки, странно разведя,
застыв в сплошной гримасе удивленья…
Я Вас прошу… как нищенка. Хотя
да если б я и встала на колени,
откажете. И этот Ваш отказ –
он хуже всех отвергнутых букетов,
филологов в плену свободных касс
и атомной взлетающей ракеты.
Я Вас прошу. Поговорить. Со мной.
Не прокаженная, и не чумная,
а если и больная, то Весной…
Вы скажете – опять я начинаю!
Я продолжаю следующей главой
роман о том, что не оборвалось бы…
Но Вы качнете мудрой головой
на эту убедительную просьбу.
 
 
Я даже не прошу от Вас того,
что дать Вы мне сумеете едва ли…
А все-таки сумели… Итого:
мы выпили, прошлись, потанцевали,
дотла скурили ночь в кругу друзей,
обручены – совместным фотоснимком,
Таких, как Вы – за ушко да в музей
А помните, как мы тогда в обнимку
стояли полсекунды – и тогда
мне этот дар Ваш был уже не нужен,
ведь я – не та, ведь я совсем не та,
в чьем паспорте записаны Вы мужем.
Устала от зари и до зари
к несбыточным мечтам на тройке мчаться.
Я Вас прошу со мной поговорить –
Вам жаль академического часа?
 
 
Плевать. Мир не становится тесней
от пары новых унесенных ветром.
Я Вас прошу… А Вы смеетесь мне
в лицо спустя года и километры.