Текст книги "Спящие красавицы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/spyaschie-krasavicy-162509.jpg)
Автор книги: Стивен Кинг
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Дерьмо никуда не девалось, даже когда Коутс уходила домой. Пока она спала, дерьмо накапливалось, его количество росло, как сугроб в снегопад, коричневый такой сугроб из дерьма. Вот и сегодня, когда у Китти Макдэвид поехала крыша, два фельдшера выбрали это самое утро, чтобы без предупреждения не выйти на работу. Так что куча дерьма дожидалась момента, когда она переступит порог.
Норкросс был серьезным мозгоправом, но дерьма он накладывал в достатке, требуя особого отношения и привилегий для своих пациенток. Она бы находила почти трогательной его хроническую неспособность признать, что подавляющее большинство этих пациенток, заключенных Дулинга, были гениями по части дерьма, женщинами, которые проводили жизнь, лелея дерьмовые оправдания своего поведения, да только махать лопатой приходилось именно ей, Коутс.
С другой стороны, под всем этим дерьмом у некоторых женщин скрывались веские причины. Джейнис Коутс не была глупой и бессердечной. Большинству заключенных Дулинга не повезло в жизни. Коутс это знала. Тяжелое детство, жуткие мужья, безвыходные ситуации, душевные болезни, которые лечились наркотиками и алкоголем. Они были жертвами дерьма, не только его производителями. Однако не дело начальника тюрьмы – отделять одно от другого. Жалость не должна мешать исполнять свой долг. Они сидели в тюрьме, и ей вменялось в обязанность заботиться о них.
А это означало, что она должна разобраться с Доном Питерсом, который сейчас находился перед ней и из которого дерьмо так и перло. Вот и сейчас он заканчивал свою последнюю дерьмовую историю, честный, несправедливо обвиненный трудяга.
Когда он добавил последние мазки, она сказала:
– Не надо вешать мне лапшу на уши по поводу профсоюза. Еще одна жалоба, и ты отсюда вылетишь. Одна заключенная говорит, что ты лапал ее грудь. Другая говорит, что ты прихватил ее за зад. Третья говорит, что ты обещал ей полпачки «Ньюпортс», если она тебе отсосет. Если профсоюз захочет с тобой возиться, это их дело, но я в этом сомневаюсь.
Коротышка-дежурный сидел на ее диване, широко расставив ноги (словно ей нравилось смотреть на его хозяйство) и скрестив руки на груди. Он дунул на кудряшки а-ля Бастер Браун, нависавшие над бровями.
– Я никого не трогал, начальник.
– В уходе по собственному желанию нет ничего постыдного.
– Я не собираюсь уходить и не делал ничего такого, за что мне может быть стыдно! – Его обычно бледные щеки покраснели.
– Какой молодец. У меня вот целый список постыдных деяний. И чуть ли не первым пунктом – решение взять тебя на работу. Ты – как сопля, которую я не могу стряхнуть с пальца.
Губы Дона хитро изогнулись.
– Я знаю, вы пытаетесь меня разозлить, начальник. Не получится.
Дураком он не был, в этом следовало отдать ему должное. Именно по этой причине его до сих пор не удавалось прижать к ногтю. Питерс всегда действовал осторожно, выбирал момент, когда рядом никого не было.
– Пожалуй, что нет. – Сидевшая на краю стола Коутс переставила сумку на колени. – Но попытка – не пытка.
– Вы знаете, что они лгут. Они же преступницы.
– Сексуальное домогательство – тоже преступление. Ты получил свое последнее предупреждение. – Коутс рылась в сумке в поисках бальзама для губ «Чэпстик». – Кстати, почему только полпачки? Давай, Дон, колись. – Она вытащила упаковку бумажных салфеток, зажигалку, таблетницу, айфон, бумажник и только тогда нашла то, что искала. Колпачок свалился, на помаду налипли ворсинки. Джейнис все равно смазала губы.
Питерс молчал. Она посмотрела на него. Мелкий подонок с шаловливыми руками, но невероятно везучий: ни один дежурный пока не выразил желания дать показания по его проступкам. Однако Коутс знала, что прищучит Питерса. Время у нее было. А время, по существу, еще один синоним тюрьмы.
– Что? Хочешь смазать губы? – Коутс протянула ему «Чэпстик». – Нет? Тогда за работу.
Питерс хлопнул дверью так, что она задребезжала в коробке, и протопал по приемной. Прямо истеричный подросток. Довольная тем, что дисциплинарная нотация прошла по плану, Коутс вновь занялась грязным «Чэпстиком»: принялась искать в недрах сумки колпачок.
Завибрировал мобильник. Коутс поставила сумку на пол и пошла к опустевшему дивану. Прикинула, насколько сильно не любила того, чей зад только что восседал на нем, и опустилась слева от выемки на центральной подушке.
– Привет, мамуля. – Голос Микаэлы накладывался на другие голоса, крики, сирены.
Коутс подавила первоначальный импульс отчитать дочь, которая не звонила три недели.
– Что случилось, дорогая?
– Подожди.
Посторонние звуки стали тише; Джейнис ждала. Ее отношения с дочерью пережили и подъемы, и спады. Решение Микаэлы уйти из юридической школы и переключиться на телевизионную журналистику (такую же фабрику дерьма, как и тюремная система, и наверняка так же набитую преступниками) сильно ухудшило эти отношения, а последовавшая пластика носа на какое-то время опустила их, можно сказать, ниже уровня моря. Однако Микаэла проявляла настойчивость в достижении поставленной цели, которую Коутс постепенно начала уважать. Пришло осознание, что они не слишком отличаются друг от друга. Недалекая Магда Дубчек, местная жительница, которая сидела с Микаэлой, когда та только начала ходить, однажды сказала: «Она так похожа на тебя, Джейнис. Ей нельзя отказать! Скажи ей: одно печенье, и она сделает все, чтобы съесть три. Будет улыбаться, хихикать, ластиться, пока ты не сдашься».
Два года тому назад Микаэла делала ерундовые репортажи для местных новостей. Теперь работала в «Новостях Америки» и быстро поднималась по карьерной лестнице.
– Вот и я, – вновь послышался голос Микаэлы. – Пришлось найти более тихое место. Мы сейчас около ЦКЗ. Долго говорить не могу. Ты смотрела новости?
– Естественно, Си-эн-эн. – Джейнис никогда не упускала шанса вставить свою любимую колкость в разговор.
На этот раз Микаэла не отреагировала.
– Ты слышала о гриппе Авроры? Сонной болезни?
– Что-то слышала по радио. Старухи, которые не проснулись на Гавайях и в Австралии…
– Это настоящая болезнь, мама, и она поражает всех женщин. Старых, новорожденных, молодых, среднего возраста. Всех, кто спит. Поэтому не ложись спать.
– Не поняла. – Что-то не складывалось. На часах было одиннадцать утра. С какой стати ей ложиться спать? Или Микаэла имеет в виду, что она больше никогда не должна спать? Если так, то не получится. Все равно что попросить ее никогда не справлять малую нужду. – Какая-то бессмыслица.
– Включи новости, мама. Или радио. Или выйди в Интернет.
Невыполнимость задачи повисла между ними. Джейнис не знала, что и сказать, за исключением: «Хорошо». Ее девочка могла ошибаться, но лгать ей никогда бы не стала. Дерьмо это или нет, однако Микаэла верила, что так оно и есть.
– Я только что разговаривала с одной женщиной, она ученый и моя подруга, работает на федералов. Я ей доверяю. У нее есть доступ к закрытой информации. Она говорит, что, по их расчетам, примерно восемьдесят пять процентов женщин, живущих по тихоокеанскому времени, уже в отключке. Никому не говори, это приведет к хаосу, как только просочится в Интернет.
– Как это – в отключке?
– Речь о том, что они не просыпаются. На них вырастает… что-то похожее на кокон. Мембраны, оболочки. Коконы вроде состоят частично из ушной серы, частично из кожного сала, которое выделяется на крыльях носа, частично из слизи и… еще чего-то непонятного, какого-то странного белка. Кокон формируется очень быстро и восстанавливается, как только его снимешь. Но не пытайся его снять. За этим следует… реакция. Поняла? Не пытайся его снять! – На последних словах, в которых было не больше смысла, чем в прочих, Микаэла проявила несвойственную ей жесткость. – Мама?
– Да, Микаэла, я внимательно тебя слушаю.
По голосу чувствовалось, что дочь взволнованна… и сосредоточенна.
– Все началось между семью и восемью часами по нашему времени, то есть между четырьмя и пятью по тихоокеанскому, поэтому так сильно ударило по женщинам на западе. Значит, у нас есть целый день. У нас почти полный бак.
– Полный бак… часов бодрствования?
– Бинго! – Микаэла глубоко вдохнула. – Я понимаю, это звучит безумно, но я не шучу. Ты не должна спать. И тебе предстоит принять трудные решения. Ты должна определиться, что делать с твоей тюрьмой.
– Тюрьмой?
– Твои заключенные скоро начнут засыпать.
– Ох… – Внезапно Джейнис поняла. Вроде бы.
– Я должна идти, мамуля. У меня прямое включение, и продюсер выпрыгивает из штанов. Я позвоню, как только смогу.
Коутс осталась на диване. Взглядом нашла фотографию в рамке, которая стояла на столе. Покойный Арчибальд Коутс, в хирургическом костюме, с широкой улыбкой держит на сгибе руки новорожденную дочь. Он умер от инфаркта – чудовищная несправедливость – в тридцать лет. С тех пор минуло почти столько же. На фотографии на лбу Микаэлы белел кусочек плаценты, напоминавший паутину. Начальник тюрьмы пожалела, что не сказала дочери о своей любви, но сантименты задержали Джейнис лишь на несколько секунд. Потому что ее ждала работа. Оценка проблемы не заняла много времени, и Джейнис пришла к выводу, что вариантов – как поступить с заключенными – у нее немного. Собственно, от нее требовалось то же, что и всегда: поддерживать порядок и опережать поток дерьма.
Она попросила свою секретаршу, Бланш Макинтайр, снова позвонить фельдшерам домой. А еще позвонить Лоренсу Хиксу, заместителю начальника, и сообщить ему, что больничный после удаления зуба мудрости окончен и он должен немедленно прибыть на службу. И, наконец, она велела Бланш по очереди известить всех дежурных: в силу чрезвычайной ситуации национального масштаба они остаются на вторую смену. Начальник сомневалась, что может рассчитывать на явку сотрудников, которые сейчас находились дома: когда надвигалась катастрофа, люди предпочитали быть рядом с родными.
– Что? – изумилась Бланш. – Национального масштаба? Что-то случилось с президентом? И ты хочешь, чтобы все остались на вторую смену? Им это не понравится.
– Плевать я хотела на то, что им нравится. Включи новости, Бланш.
– Я не понимаю. Что происходит?
– Если моя дочь права, поймешь, как только услышишь.
После этого Коутс пошла в кабинет Норкросса. Она хотела, чтобы они вместе проведали Китти Макдэвид.
5
Джаред Норкросс и Мэри Пак сидели на трибунах на третьем уроке физкультуры, на время отложив теннисные ракетки. Они и группа Глупых десятиклассников расположились на нижних рядах и наблюдали за двумя учениками выпускного класса, игравшими на центральном корте. При каждом ударе те ухали, как Моника Селеш. Сухощавый Курт Маклеод и мускулистый рыжий Эрик Бласс.
Моя погибель, подумал Джаред.
– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал он.
Мэри посмотрела на него, приподняв брови. Она была высокой и (по мнению Джареда) идеально сложенной. Черные волосы, серые глаза, длинные загорелые ноги, безупречно белые теннисные туфли. Касательно Мэри безупречным было все. По мнению Джареда.
– И что это должно означать?
Как будто ты не знаешь, подумал Джаред.
– Что ты едешь на «Arcade Fire» с Эриком.
– Гм. – Она вроде бы задумалась. – В таком случае хорошо, что с ним едешь не ты.
– Эй, помнишь экскурсию в Музей игрушек и железных дорог на Крюгер-стрит? В пятом классе?
Мэри улыбнулась и провела рукой с бархатисто-синими ногтями по длинным волосам.
– Такое не забудешь. Мы могли туда не попасть, потому что Билли Мирс написал на руке что-то непристойное. Миссис Колби оставила его в автобусе с водителем, тем, что заикался.
Эрик подкинул мяч, приподнялся на цыпочки и подал навылет. Мяч просвистел над самой сеткой. Вместо того чтобы попытаться его отбить, Курт отпрянул. Эрик вскинул руки над головой, совсем как Рокки на ступенях Художественного музея Филадельфии. Мэри захлопала в ладоши. Эрик повернулся к ней и поклонился.
– На руке Билли было написано: «МИССИС КОЛБИ ЕСТ ГОВНО», – но он этого не писал. Написал Эрик. Пока Билли крепко спал. Но Билли предпочел промолчать. Лучше остаться в автобусе, чем близко познакомиться с кулаками Эрика.
– И что?
– То, что Эрик – задира.
– Был задирой, – возразила Мэри. – С тех пор прошло много лет.
– Как веточка согнется, так сук и сформируется. – Таким педантичным тоном иной раз говорил его отец, и Джаред тут же пожалел о сказанном.
Мэри оценивающе смотрела на него серыми глазами.
– И что это означает?
Остановись, сказал себе Джаред, просто пожми плечами и смени тему. Он часто давал себе этот хороший совет, но желание ответить обычно брало верх. Как и сейчас.
– Это означает, что люди не меняются.
– Иногда меняются. Мой отец раньше слишком много пил, но теперь завязал. Ходит на собрания Анонимных алкоголиков.
– Ладно, некоторые меняются. Я рад, что твой отец из таких.
– И это правильно. – Взгляд ее серых глаз по-прежнему был устремлен на него.
– Но большинство людей не меняется. Сама посуди. Кто в пятом классе был спортсменом – вроде Эрика, – тот им и остался. Ты была умной тогда – и умная сейчас. А те, кто были неудачниками в пятом классе, останутся ими и в одиннадцатом, и в двенадцатом. Ты хоть раз видела Эрика и Билли вместе? Нет? Дело закрыто.
На этот раз Курт сумел отбить подачу Эрика, но едва-едва. Эрик хищной птицей метнулся к сетке, ударил сильно, прицельно, и мяч попал в пряжку на ремне Курта.
– Ты это прекрати, чувак! – воскликнул Курт. – Вдруг я когда-нибудь захочу иметь детей!
– Плохая идея, – ответил Эрик. – А теперь давай за ним, это мой счастливый мяч. Неси, песик.
И пока Курт, надувшись, ходил за мячом, Эрик повернулся к Мэри и вновь ей поклонился. Она одарила его лучезарной улыбкой. Когда Мэри перевела взгляд на Джареда, улыбка сохранилась, но заметно поблекла.
– Мне нравится, что ты оберегаешь меня, Джер, но я большая девочка. Это всего лишь концерт, а не брачные узы.
– Просто…
– Просто – что? – От улыбки не осталось и следа.
Просто будь с ним настороже, хотел сказать Джаред. Потому что рисунок на руке Билли – это ерунда. Шалость, достойная пятого класса. В старших классах были отвратительные подлости в раздевалке, о которых я не хочу говорить. Отчасти потому, что ни разу не вмешался. Только наблюдал.
Еще один дельный совет, но прежде чем Джаред смог подавить желание что-либо ответить, Мэри развернулась на сиденье, посмотрела в сторону школы. Должно быть, что-то привлекло ее внимание, и теперь Джаред видел, что именно. Коричневое облако поднялось с крыши спортзала. Достаточно большое, чтобы распугать ворон, которые сидели на дубах, окружавших автомобильную стоянку для персонала.
Пыль, подумал Джаред, но вместо того чтобы рассеяться, облако заложило резкий вираж и двинулось на север. Оно напоминало птичью стаю, однако состояло определенно не из птиц. Слишком мелкие даже для воробьев.
– Облако мотыльков! – воскликнула Мэри. – Надо же! Кто бы знал!
– Это так называется? Облако?
– Да! Кто знал, что они сбиваются в стаи? И большинство мотыльков оставляют день бабочкам. Мотыльки – ночные летуны. Во всяком случае, обычно.
– Откуда ты все это знаешь?
– В восьмом классе делала научный проект по мотылькам. На староанглийском они mott, как и личинки. Отец уговорил меня на этот проект, потому что я их боялась. Когда я была маленькой, кто-то сказал мне, что я ослепну, если пыльца с крыльев мотылька попадет мне в глаза. Отец сказал, что это старушечьи басни и если я сделаю научный проект по мотылькам, то, возможно, подружусь с ними. Он сказал, что бабочки – королевы красоты мира насекомых, их всегда приглашают на бал, а бедные мотыльки остаются дома, как Золушка. Он тогда еще пил, но история получилась забавной.
Она с вызовом смотрела на него серыми глазами.
– Точно, клевая. И что ты?
– Что – я?
– Подружилась с ними?
– Не совсем, но выяснила много интересного. Бабочки, когда отдыхают, складывают крылья на спине. Мотыльки используют свои, чтобы прикрывать живот. У мотыльков есть френулумы, зацепки, скрепляющие крылья попарно, а у бабочек нет. У бабочек – твердые куколки. У мотыльков – коконы, мягкие и шелковистые.
– Эй! – Кент Дейли, с рюкзаком и теннисной ракеткой за плечом, на велосипеде выехал из зарослей на поле для софтбола. – Норкросс! Пак! Вы видели, как взлетели эти птицы?
– Это были мотыльки, – поправил его Джаред. – Те, что с френулумами. А может, с френулами.
– Что?
– Не важно. Что ты здесь делаешь? Сегодня учебный день, знаешь ли.
– Мама попросила вынести мусор.
– Наверное, его было очень много, – сказала Мэ-ри. – Уже третий урок.
Кент ухмыльнулся, потом увидел Эрика и Курта на центральном корте и бросил велосипед на траву.
– Присядь, Курт, и позволь мужчине взяться за дело. Ты не сможешь принять подачу Эрика, даже если бы от этого зависела жизнь твоей собаки.
Курт уступил свою половину корта Кенту, бонвивану, который не ощущал никакой необходимости заглянуть в административное крыло и объяснить опоздание. Эрик подал, и Джаред обрадовался, увидев, как только что прибывший Кент четким ударом вернул ему мяч.
– Ацтеки верили, что черные мотыльки – знак беды, – продолжала Мэри, полностью потеряв интерес к продолжавшемуся внизу теннисному матчу. – В горных долинах до сих пор есть люди, которые верят, что белый мотылек в доме – к чьей-то смерти.
– Мэри, да ты у нас просто эксперт по мотылькам. – Она фыркнула. – Постой, за всю жизнь ты ни разу не бывала в горных долинах. Ты это выдумала, чтобы напугать меня. Между прочим, получилось!
– Нет, не выдумала! Прочитала в книге!
Она ударила его в плечо. Больно, но Джаред прикинулся, будто ничего не почувствовал.
– Эти коричневые. Что означает появление коричневых мотыльков?
– Это интересно. Черноногие индейцы считают, что коричневые мотыльки приносят дрему и сновидения.
6
Джаред одевался на скамье в дальнем конце раздевалки. Глупые десятиклассники отбыли, опасаясь, что их отхлещут мокрыми полотенцами – этой забавой славились Эрик и его дружки. А может, правильнее сказать, позорились? Ты говоришь френулум, я говорю френула, подумал Джаред, надевая кроссовки. Скажем так: проехали.
В душевой Эрик, Курт и Кент визжали, плескались и выкрикивали привычные остроты: пошел на хрен, имел я твою мать, а я твою, пидор, поцелуй меня в зад, твоя сестра – шлюха, и т. д. Это утомляло, а до окончания школы было еще так далеко.
Вода перестала течь. Эрик и компания босиком прошлепали в ту часть раздевалки, которую считали своей вотчиной – только для выпускного класса, будьте любезны, – а это означало, что Джаред лишь мгновение лицезрел их голые зады, исчезнувшие за углом. Его это полностью устроило. Он понюхал теннисные носки, поморщился, сунул их в спортивную сумку, застегнул молнию.
– По пути сюда я видел Старую Эсси, – говорил Кент.
– Бездомную старуху? – спросил Курт. – Ту, что с тележкой?
– Ага. Чуть не переехал ее и не свалился на говняный навес, где она живет.
– Кто-то должен очистить от нее территорию, – сказал Курт.
– Вчера вечером она, должно быть, высосала всю свою винную заначку, – продолжал Кент. – Лежала в отключке. И она в чем-то извалялась. Лицо покрывала паутина. Такая мерзопакость. Я видел, как она колышется от ее дыхания. Я ей крикнул: «Эсси, что с тобой, девочка? Что с тобой, беззубая старая сука?» Никакой реакции, чувак. Гребаный ноль.
– Жаль, что нет волшебного зелья, усыпляющего девчонок, чтобы ты мог их трахнуть без предварительных обхаживаний, – сказал Курт.
– Есть, – возразил Эрик. – Называется рогипнол.
Когда они оглушительно заржали, Джаред подумал: И этот парень везет Мэри на концерт «Arcade Fire». Этот самый парень.
– К тому же в той маленькой лощине, где она спит, столько всякого странного дерьма, включая верхнюю половину манекена из универмага, – сказал Кент. – Я бы трахнул кого угодно, друг, но пьяная в жопу бездомная сука, покрытая паутиной? Эту черту – толстую черту – я пересечь не могу.
– А моя черта сплошь пунктирная. – В голосе Курта слышалась тоска. – Ситуация отчаянная. Я бы трахнул даже зомби из «Ходячих мертвецов».
– Ты уже трахнул, – сказал Эрик. – Харриет Давенпорт.
Вновь дикий смех. Зачем я это слушаю? – спросил себя Джаред и снова подумал: Мэри собирается на концерт с одним из этих психов. Она понятия не имеет, какой Эрик на самом деле, а после нашего разговора на трибунах вряд ли поверит мне.
– Ты бы не стал трахать эту козу, – заметил Кент. – Но глянуть на нее интересно. Давайте сходим после школы. Проверим, как там она.
– А чего тянуть? – спросил Эрик. – Смоемся после шестого урока.
Шлепающие звуки – хлопки ладони о ладонь – скрепили договор. Джаред схватил спортивную сумку и отбыл.
Лишь во время обеденного перерыва Фрэнки Джонсон подсел к Джареду и сказал, что странная сонная болезнь, поражающая женщин, зафиксирована не только в Австралии и на Гавайях. Она добралась до округа Колумбия, Ричмонда и даже до Мартинсберга, а это совсем рядом. Джаред вспомнил, что говорил Кент о Старой Эсси – паутина на лице, – но решил, что быть такого не может. Только не здесь. В Дулинге никогда не происходило ничего интересного.
– Они называют эту болезнь Авророй, – продолжил Фрэнки. – Слушай, у тебя куриный салат? Как он тебе? Хочешь махнуться?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?