Текст книги "Черный смерч"
![](/books_files/covers/thumbs_150/chernyy-smerch-24256.jpg)
Автор книги: Святослав Логинов
Жанр: Историческое фэнтези, Фэнтези
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 3
Без малого месяц на Великой шла спокойная жизнь. Дружно поднялись всходы на полях, в стаде был хороший приплод. Молодой шаман совершил над бородатыми лишаками обряд очищения, после чего их приняли в семьи. На севере, в Верховом селении дети зубра замирились с родом медведя. Лесовики принесли повинную и получили прощение, тем более что Курош не умер сразу, а это значит, что, глядишь, и на поправку пойдёт.
Впрочем, возле селения несостоявшиеся враги не задержались и часа, принесли дары и канули в синеющей у окоёма чащобе, ушли в свои места на восток от Сборной горы, а может, и ещё куда. Лесные городки нетрудно строить и того проще бросать, а ежели мэнки прознали, где живут ненавистные им люди, то покою не жди. Хотя и мэнкам теперь покою ждать не приходилось – уведут упрямые лесовики жён и детей в лесные укромины, а сами пойдут с настоящим обидчиком разбираться. Шамана с собой возьмут, чтобы не обмануться в другой раз – у Казука теперь на оборотней глаз намётан.
Калюта с Уникой за это время вдвоём обошли все три селения. В каждом шаман камлал вокруг столпа предков, установленного возле Круглой землянки, просил, чтобы всезнающие пращуры оберегали живущих, не дозволяя поганым мэнкам незамеченными пробраться в посёлок.
На Белоструйной Калюта очистил взгляд троих стариков, свидетельствовавших против воинов с косами, и оказалось, что и тут успели вмешаться мэнки. Не было на торговой поляне серобородого Гэла, а были шестеро жаборотых, старавшихся посеять вражду между людскими родами. И во многом им это удалось. Вряд ли теперь воины с косами примут послов от детей зубра. Хотя и их следовало предупредить о напасти, через детей тура или потомков большого лосося, уж как получится.
Уника всюду ходила рядом с шаманом, словно и не бывало никогда недоброжелательства между женским и мужским колдовством. Шаман к предкам обращался, а йога – к духам домашним, полевым и лесным. Заговаривала черепа, что по традиции висели вокруг столпа, рогом и оскаленным зубом наружу – отгонять всяческую нечисть. Уже много лет никто этого не делал по-настоящему, один Ромар мог помнить недобрую ворожбу баб-йог. Черепа висели больше для порядка, селения хвалились – у кого кость страшнее и рогатее, а теперь вот вновь пригодилось старое искусство. Калюта как услышал, что ворожит Уника, так только охнул, но слова поперёк сказать не посмел.
Теперь всякий вошедший в селение должен был первым делом подойти к столпу и приветствовать предков, даже если всего-то вышел на пару минут – за водой до ближнего ручья. И стража у ворот следила за этим строго. Народ вздыхал, но приказ исполнял покорно, понимали люди, что не могут колдуны день и ночь в воротах караулить и всякого входящего проверять. А история с лишаками многому научила. На своих ошибках только глупые учатся, умные стараются учиться на чужих. К тому же в скором времени оказалось, что не зря старались шаман с колдуньей – западня, поставленная в Верховом селении, сработала так, что разом приучила родичей уважать новый обычай. Вечером загнали пастушата овец в ограду, побежали домой. Хотели было просто пройти в селение, как в прежние времена было, – людям уже поднадоедать стало каждого малолетку к столпу предков водить, но в тот день старшим на воротах был Лихор, чьё селение когда-то погибло из-за такого же небрежения. Он и повёл мальчишек на площадь. А там один из мальчишек вдруг закричал дико, а заговорённый йогой череп развернулся на тырчке и ударил его изогнутыми рогами. Выбежавший на крик народ увидел, что возле столпа лежит убитый чужинец. А куда мальчишка пропал – так и не дознались.
Покуда шаман по таким делам бегал, Ромар безвылазно сидел в Большом селении, дневал и ночевал на воротах. Всякому понятно, раз такая беда привалила, нельзя, чтобы родичи даже на самое малое время без колдуна оставались. Шаманыш Рон теперь от безрукого старика на шаг не отходил, а в каждого соплеменника вглядывался – не мэнк ли притворился знакомым человеком? Хотя какие там силёнки у мальчугана – лет через пять, может, чего и получится из шаманыша, а покуда ещё мал.
Словно в былые времена люди старались не выходить за стены без особой надобности, а если уж приходилось покидать городьбу, то шли не поодиночке, а отрядами. Начинали даже поговаривать, что, мол, надо бы осенний праздник дожинок отменить, а то разбежится молодёжь, после того как посвящение примут, по рощам, а кто вернётся – одни предки знают. Этой осенью впервые после давнего разгрома посвящение в охотники должно было проходить не десяток человек, а как в добрые годы, целая толпа. Праздника ждали, и неудивительно, что при одной мысли о его отмене молодёжь начинала проявлять недовольство: «Кто такую ораву взять сможет? Это мэнкам жаборотым бояться надо, а мы тут у себя дома, нам каждый куст знаком!»
А потом на восходном берегу явились дымы. Не один, не два и не три, а многие десятки. Ясно, что это не разведчики, еженедельно отправлявшиеся на немирный берег, а какие ни есть незваные гости. В прежние годы на тот берег был бы послан отряд побольше – вызнать, кто бродит в Завеличье, а ежели что, то и отогнать подальше от родных берегов, но сейчас всякий понимал, что, кроме жаборотых чужинцев, с востока взяться некому. Оставалось ждать и надеяться, что разведчики, ушедшие туда три дня назад, сумеют неприметно вернуться.
Не вернулись. А дымы, не сигнальные, а простые, бивачные, надвинулись к самому берегу, ничуть не скрываясь, загрязнили весь небосклон, словно множество маленьких чёрных смерчиков расплясались на том берегу и сейчас упадут на людские селения траурным снегом.
Таши был среди тех, кто вызывался сходить на луговой берег, проверить, что за силы собираются там, но вождь не пустил. Такую орду отдельным отрядом не взять, их на переправе поджидать надо и бить в ту минуту, когда тебе сама Великая помогать станет. Дозоры были посланы вверх и вниз по течению, до островов. Что делать, ежели враг поднимется ещё выше, хотя бы на день пути, Тейко не знал. Ушлёшь воинов туда – селение без защиты останется. Как ни кинь – всюду клин. Тейко осунулся, ходил мрачный и частенько вспоминал беспечные времена, когда был простым охотником. Велит тебе мудрый вождь с врагом сражаться, ты и бьёшься там, где старший поставил, а об остальном голова не болит.
Потом дозорные сообщили, будто видели на том берегу диатритов. Десяток всадников выскочил на берег, спешно поворотил своих птиц и упылил неведомо куда. В это уже просто не верилось, хотя как можно не верить собственным разведчикам? На всякий случай вождь велел на ночь запирать стада в загонах, специально сделанных несколько лет назад, когда карлики, сумевшие оседлать хищных диатрим, ещё встречались в окрестностях Великой. К тому времени Уника с Калютой вернулись из обхода селений, и Ромар мог бы собираться в задуманный поход, только куда идти, если враг уже у самых стен бродит? Для того, кто лодки мастерить умеет, Великая не преграда; во всякий день мэнки могут явиться на этот берег. Хотя, с другой стороны, разведчики карликов видели, а диатримы воды боятся пуще, чем огня, и по доброй воле через реку не сунутся. Или мэнки и диатритов в пустыне достали? Тогда пусть они друг с другом бьются – людям это только на пользу.
Во всяком случае, Ромар поход отложил, и Таши, уже собравшийся идти вместе со стариком, вновь занялся ежедневными делами, стараясь не обращать внимания на дымы от костров, что теперь каждый вечер можно было заметить на том берегу.
Как противник пересёк реку, так и осталось неизвестным. Просто поднялись вдруг над крутояром тревожные дымные знаки, хрипло завыла священная раковина Джуджи, оповещая, что и сверху враги идут, и снизу идут, и отовсюду идут, а никто из ушедших накануне в дозор не вернулся и не рассказал, как было дело.
Таши как раз готовился заступать в караул, так что ему и собираться не надо было, сразу кинулся на стену. Лук у Таши был знатный, не хуже чем у отца, и стрелял Таши славно, хотя послать стрелу на другой берег не мог. Правда, Ромар признался как-то, что и никто на его памяти так далеко не стрелял, это только в песнях поётся, будто можно пустить стрелу с обрыва на луговой берег. А Таши – стрелок из лучших, в отца уродился, и потому его место на стене. Прежде частокол вокруг селения просто так стоял, вроде забора, лишь кое-где приступки были устроены для стрелков, а теперь всюду валом земля насыпана – и выворотишь тяжёлое бревно, всё равно к домам так просто не попадёшь. Работы, правда, было много – этакую прорву земли в корзинах натаскать. Зато теперь хорошо…
Последнюю мысль Таши додумать не успел – вспрыгнул на пристенок, глянул на зеленеющие поля и обомлел: к селению, прямо по зеленеющим полям, не скрываясь и не замедляя шага, двигалось войско. Там не было жаборотых, только люди – высокие, темноволосые, в плотных кожанах. У каждого в руках был лук, а за поясом – полированный боевой топор, которым так удобно дробить вражеские головы. Среди них не было не только стариков, но и просто пожилых воинов – лишь молодые парни, недавно прошедшие посвящение в мужчины. И все они были на одно лицо… Мгновение Таши непонимающе глядел на приближающуюся толпу, затем стрела, уже изготовленная для стрельбы, задрожала. Да ведь это он сам, разделившийся на великое множество народа, идёт воевать родное селение! Каждый из этих людей – Таши, и никого другого там внизу нет!
Таши понимал, что это очередной морок проклятых мэнков, но не мог выстрелить. Всякий знает, твой облик – это и есть ты, даже отражение в проточной воде нельзя ударить, не нанеся вреда самому себе. Так каково стрелять в самого себя?
Очевидно, эти же мысли владели всеми защитниками городища, потому что на стенах царила оцепенелая тишина и ни единая стрела не вылетела в сторону нападавших. Те приближались, медленно, словно нехотя. Им было некуда торопиться, они шли, зная, что никто не сможет поднять руку на себя самого, поскольку каждый видит в наступающей толпе только себя и никого больше.
– Что ж вы стоите? – закричал кто-то внизу, возле ворот. – Бейте! Я не могу, но вы-то бейте, я не обижусь!
Никто не может бить. Всякий уже узнал себя и стоит, застыв от невысказанного ужаса.
А те тоже не стреляют. Подошли, стараются отпихнуть в сторону закрывающие проход брусья, топчутся, словно не понимают, что с ними творится. Да и как иначе – что может понимать украденная душа? Так и будут топтаться, покуда разделяет противников деревянная стена. Хотя стена тоже не вечна – вот уже задымилась кое-где городьба, и слышны удары топора, пришельцы, убедившись, что снаружи слеги не отодвинуть, взялись прорубать себе путь. И с обеих сторон – ни единого выстрела, словно и войны никакой нет, а собрались люди для будничной работы.
И тут в разгар творящегося безумия спокойно и столь же буднично прозвучал приказ Ромара:
– Ну-ка, кто есть поздоровее, человек двадцать – ко мне!
И голос матери:
– Осторожнее, там своих полно.
– Буду стараться, а дальше уж как получится.
Таши, так и не стряхнувший наваждения, в два прыжка спустился вниз, где вокруг Уники и Ромара быстро образовывалось ядро тех, кто не совсем потерял голову.
– Запорное бревно сбросить! – скомандовал Ромар. – А когда ворота откроются – меня прикройте! И чтоб из чужих никто внутрь не проскользнул!
– Это моё! – каркнула Уника. – Вы Ромара берегите!
Несколько мужчин, не раздумывая, ринулись выполнять приказ. Невыносимо стоять, ничего не делая, а ворота отворить, это же не в собственную душу стрелять. Запорное бревно было мигом скинуто. Отодвигать тёсаные пряслины не пришлось – подрубленные с той стороны, они посыпались все разом, ненароком придавив кого-то из нападавших и заставив на миг отшатнуться всех остальных. Ромар, окружённый плотным кольцом воинов, в три больших шага преодолел образовавшийся завал и оказался лицом к лицу с теми, в ком каждый видел себя самого.
И тут же словно холодный ветер прошёл над головами, и картина во мгновение ока переменилась. Теперь всё пространство возле городьбы занимали чужинцы, окаянные мэнки, скалящие зубы и готовые ринуться в распахнутые ворота.
– Бей! – рявкнул очнувшийся вождь.
Но и без его сигнала охотники разом вскинули луки и сотни стрел прожужжали, вбившись в толпу.
– Не стреля-ать!.. – истошно завопила Уника. – Это тоже морок! Своих побьёте!
Какой морок? Вот они, мэнки – потные лоснящиеся лица горят жаждой убийства, уже опомнился враг, наскакивает со всех сторон, рвётся к неприкрытым воротам. Двое разом кинулись к Ромару, но Таши и Лишка взмахнули топорами, прервав смертельный прыжок. Костяным звуком зарокотал в селении бубен Калюты, а Ромар изогнулся немыслимо, исходя на крик, словно тянул в небо неподъёмную ношу, а затем рухнул на землю. Но за это мгновение окончательно очистились взгляды всех, кто собрался в осаждённом селении и возле него. Единый стон вырвался разом у всех, ибо только теперь люди осознали, что происходит. Конечно, среди нападавших были мэнки – полсотни, не более, а все остальные представляли собой дикую смесь всех лиц и народов, что встречались на левом берегу Великой и далее – в степь до самых неизведанных стран. Здесь были люди и чужинцы, ночные карлики и вовсе неведомые существа, у которых лишь обломок камня в волосатой лапе указывал на принадлежность к семейству разумных. А у самой кромки поля знакомо и страшно возвышались силуэты нескольких диатрим, неведомо как попавших на этот берег. Именно эти птахи, вернее коротышки, сидящие у них на спинах, быстрее всех освободились от связывающего их волю колдовства. Раздался дикий визг, и чудовищные птицы ринулись на тех, кто имел несчастье оказаться к ним всего ближе, затем последовал второй, уже осмысленный залп лучников, обступивших пристенок с внутренней стороны частокола.
– Мэнков отстреливать! – кричал Калюта. – Чтоб ни один не ушёл!
Это люди понимали и сами. Вражеские лучники, если были такие внизу, ввязались во всеобщую рукопашную схватку, и защитники селения могли бить не торопясь, высматривая в клокочущей толпе явных чужинцев и особенно широкоротых оборотней, зачаровавших всю эту разноплеменную толпу. Некоторые из противников пытались прорваться в распахнутые ворота, но там встал Тейко с лучшими воинами, так что легче было пробить с наскоку толстенные брёвна частокола, нежели ощетинившихся копьями детей зубра. Отряд, прикрывавший Ромара, мгновенно вырвался из схватки и теперь отступал к воротам. Таши нёс на руках лёгонькое тело Ромара, Лишка, отмахиваясь от каких-то чужинцев, второй рукой волокла бесчувственного парня, которому секунду назад сама едва не снесла голову. Теперь она видела, что это кто-то из её пленных сородичей, одурманенный небывалым колдовством.
Через минуту воины, вышедшие вслед за Ромаром, были уже в селении. Но никто и думать не хотел, чтобы вдвинуть в пазы запасные слеги и, закрывшись стенами от разгорающегося побоища, ждать, кто одолеет во всеобщей свалке. Быстро перестроившись, охотники вновь выбрались через полуразрушенные ворота. Тейко с копьём в одной руке и гудящим кистенём в другой шёл впереди. Сплочённый отряд, словно отточенная пика в живое тело, вонзился в безумную толчею побоища, где каждый был сам за себя.
Таши, успевший передать бесчувственного Ромара на руки лекаркам, шёл в первом ряду. Топор, напоминавший вороний клюв, взлетал в его руках и резко опускался, словно Таши не в битве участвовал, а молотил зерно на току. Блестящий полированный камень потемнел от крови. Таши видел, что далеко не все нападавшие были чужинцами, но разбираться было попросту некогда – кто совался под горячую руку, да ещё с оружием, тот и получал по темени. Вот кто-то косматый с рёвом мчится на людей, из пасти несётся хриплый вой, в руке зажата корявая дубина… Стремительный топор перебил нападавшему руку, так что удар дубины приходится вскользь и далеко не в полную силу, но чужинец, даже покалеченный, не уменьшает напора и рвётся вперёд. Копьё Данка не позволяет ему вцепиться в Таши, а топор уже снова взметнулся и обрушился на покатый лоб.
– Бей, не ленись! – ревёт вождь.
Но Таши вдруг приостановился, словно в самый неподходящий миг на него напала задумчивость. Ну, какие же это враги, это просто люди, такие же, как и дети зубра… Вот бежит человек: лицо искажено, зубы в широком рту оскалены, а глаза – добрые, и сразу видно, что он мог бы быть твоим другом. В руке клинок из отточенного рога, но разве это главное? Ясно ведь, что это хороший человек, не надо его трогать… вот и Данок опустил копьё, тоже понял, в чём дело…
Лишь в последнее мгновение Таши, так и не понявший, в чём дело, успел шагнуть и заслонить собой замершего Данка. Костяное жало вспороло одежду, скользнув вдоль рёбер. Боль мгновенно отрезвила, Таши, хакнув от напряжения, опустил топор на гривастую голову. Мэнк повалился, цепляясь за Таши слабеющими руками.
– Мэнков бейте!.. – завизжал очнувшийся Данок, бросаясь в гущу сражения.
Где они, мэнки?.. Их тут один на двадцать, и уж они-то головы не потеряли, на отряд нахрапом не лезут – один вот попытался… и Таши, не выбирая, ринулся на ближайшего противника. Впрочем, боль от раны прояснила его голову, так что, опознав в беснующемся воине настоящего человека, пусть и неведомого племени, Таши ударил не в полную силу, а лишь отвёл нацеленный деревянный меч, отблескивающий накладками вулканического стекла, а затем оглушил противника ударом рукояти. Повезёт парню – останется жив.
Позицию в воротах, оставленных вождём, занял ещё один отряд копейщиков. Им взялся командовать старейшина Мугон. Вид вражьей крови уже не пьянил его, так что седобородый силач не потерял головы. По его знаку Калюта вышел в первый ряд и на всех ведомых языках призывал настоящих людей отходить к воротам. И люди находились. Пробилась группа лишаков, вооружённых копьями с тонкими обсидиановыми наконечниками. Добежало трое медведей, уведённых из разграбленного посёлка. И даже Милей – разведчик, пропавший намедни, вынырнул из толчеи и занял место в шеренге.
– От рощи отсекай, чтоб не ушли! – Голос вождя был слышен всем.
В самом деле, в битве, которую и битвой-то назвать было нельзя, случился перелом. Взаимная ненависть сменялась страхом за свою жизнь. Трое уцелевших диатритов развернули боевых птиц и унеслись вдоль берега. Ещё какие-то фигуры метнулись к недальней роще, сражающиеся уже не наскакивали друг на друга, а лишь прорубались туда, где простор полей и негустые перелески обещали слабую надежду на спасение. Но именно там встретил бегущих выведенный вождём отряд. Шеренга воинов ощетинилась копьями, и лишь теперь Таши смог оставить матовый от чужинской крови топор и сорвать с плеча лук. Вскочив на выпирающий из земли гранитный камень, Таши принялся выпускать одну стрелу за другой, словно состязался с родичами в скорости стрельбы. Всё-таки славное оружие лук, яблоневая стрела пробивает мэнка, прежде чем он успеет добежать и применить своё обманное колдовство! Вот и ещё один кувырнулся… заречётесь ступать на наш берег!
В колчане оставалось ещё три стрелы, когда Таши обнаружил, что стрелять больше не в кого. Те, кто остался жив, бежали с вытоптанного поля. Не ячмень будут собирать здесь в этом году, а оружие и трупы врагов.
– Без колдунов от городьбы не отходить! – Тейко уже остыл от горячки боя и распоряжался быстро и решительно. – Рощу потом прочешем, и карликов надо будет выследить. А пока – этих добивайте, чтобы никто не уполз!
– Стойте! – закричал воин, выбежавший из ворот. – Ромар велел раненых чужинцев вязать, он будет их смотреть!
Никто не возразил – вязать противника занятие куда более азартное, нежели лишать жизни недобитых. Один Тейко недовольно поморщился, видно, вспомнилось что-то давнее.
Воины рассыпались по полю, стаскивая на толчок трупы и подбирая тяжело раненных. Легко раненных среди чужинцев не было, легко раненный продолжает сражаться. Всего было собрано больше пяти сотен убитых, в то время как среди защитников селения погибло лишь четыре человека, а вернее – двенадцать, если считать восьмерых разведчиков. Теперь шестеро из них были найдены в рядах зачарованного войска. Это страшное, невозможное известие омрачило радость победы. Трудно поверить, что свой человек, родич, проживший с тобой всю жизнь, может встать и пойти с оружием на родное селение, на себя самого. Какое там ни будь колдовство… А что за колдовство – никто не знал. Даже Милей – единственный вернувшийся из дозора, ничего не мог рассказать. Не помнил – и всё тут. Калюта, впрочем, обещал очистить парню память, да и сами люди вскоре успокоились. Мало ли, что разведчики во вражьем войске шли – со своими-то не бились! Вон, Бельгай, лежит неживой, а его метное копьё в брюхо оборотню всажено. Тут уж сомнений нет, за кого парень воевал.
Убитых врагов раскладывали по разрядам. Людей отдельно, их похоронят как полагается, курганчик насыплют и поставят сверху изображение духа могил – седобородого Пура. Чужинцев стаскивали на особицу – их сожгут и вкопают на этом месте идолы злых демонов, в первую очередь – Хурака, пожирателя трусов. Те воины, что постарше, узнавали среди убитых племена, с которыми прежде приходилось воевать. Вот согнутые – это чужинцы, пятнадцать лет о них ни слуху ни духу не было, а тут, вишь, объявились. Угадали и ночных карликов, что до сих пор бесчинствуют в лесах, – эти даже не чужинцы, а вовсе лемуры, они диатритам сродни, у людей с ними ничего общего не бывало. Нашлось и несколько диатритов – знакомый враг! А вот хищных птиц, что произвели такое опустошение в задних рядах осаждающих, оказалось всего три. С диатримами обходились попросту – разделывали на мясо, пусть и малышня попробует сказочную птицу. Убитых мэнков насчитали тридцать две штуки – даже здесь оборотни сумели отделаться малой кровью, хотя со стен лучники особо метили в гривастых чужинцев. Опасаясь, что мэнки на самом деле живы и лишь притворяются убитыми, каждого оборотня просадили здоровенным колом, пришпилив к земле. Уж теперь-то Всеобщая Мать не отпустит нечисть.
Уже всё было слажено, когда в воротах появился Ромар, которого с трудом удалось привести в чувство. Колдун шёл, покачиваясь и приволакивая ноги. С одной стороны его придерживала Уника, с другой – шаман Калюта. Кое-кто из ревнителей старины при виде такой картины недовольно поджал губы – не дело этим троим вместе ходить, во все времена между колдуном и шаманами недоброжелательство тлело, а уж с йогами и вовсе вражда была. А эти – обнявшись ходят! Потому и власть в роду забрали такую, что слово вождя уже и не значит ничего.
Ромар осмотрел убитых, покивал согласно – точно, согнутых привели с собой мэнки, где только отыскали… Потом отошёл к пленным. Там тоже было трое согнутых и пяток существ, в отношении которых никто из детей Лара ничего сказать не мог. Двоих раненых лишаков уже перевязывали, не дожидаясь дозволения, – окажется, что это враг затаился, так и перевязанного можно добить, хоть и не полагается так-то. А голову мутить, своим притворяться – полагается?
На раненых согнутых Ромар глянул мельком, кивнул вождю – добивайте! Затем осмотрел остальных. Почти все оказались людьми, только из неведомых народов. Шаман тоже подтвердил, что это люди, да и кто-то из лишаков, уже принятых в семью, сказал, что в прежние годы они с такими знались. Настоящих людей тоже принялись лечить, хотя некоторым уже никакое лечение помочь не могло.
Оставался последний пленник, на которого сбежались смотреть все, кто случился поблизости. Был он так уродлив, что если бы не малый рост и хлипкое сложение, то непременно кто-нибудь решил бы, что перед ними страшный ублюдок – мангас. Внешностью он скорее напоминал зверя, нежели человека, и даже согнутые рядом с ним казались красавцами. Зазубренный камень распорол странному чужинцу живот, всем было ясно, что пленник и приподняться не сумеет, но всё же охотники стояли вокруг, держа оружие наготове, ибо от неведомого всегда следует ожидать самого худшего.
Увидав пленника, Ромар оживился, присел рядом, заглянул в глаза, спрятанные под нависшим лбом. Потом захрипел, загукал что-то невнятное. Пленник молчал, ничто в его лице не переменилось.
– Не понимает, – произнёс Ромар, подымаясь. – А может, не хочет отвечать… или не может, – добавил он, бросив взгляд на рану.
Окружающие молчали, ожидая объяснений.
– Это знаете кто? – объявил Ромар, дёргая изувеченным плечом. – Пожиратель падали, трупоед. Я ещё молокососом был, когда люди с ними воевали. Уже сколько поколений люди трупоедов не встречали. Узнать бы, где они прятались все эти годы… да и магия у них была непростая, жаль, ежели пропадёт.
– Узнать-то нетрудно, – произнесла Уника негромко, но так, что на окружающих холодом пахнуло. – Пусть кто-нибудь его душит неспешно, а я в глаза буду смотреть. Всё узнаю.
Услышав такие слова, кто-то из охотников попятился, а Тейко выругался вполголоса и, круто развернувшись, ушёл прочь. Оно и понятно – одно дело просто добить смертельного врага, совсем иное вот так, медленно, любуясь… А что делать, если всему роду нужно? Калюта решительно выдернул одну из многочисленных завязок своего наряда, шагнул было к трупоеду, но Ромар остановил его:
– Погоди, он и без того помирает. Недолго осталось.
Уника наклонилась над трупоедом, впилась взглядом в затянутые предсмертной поволокой глаза…
О чём может сказать последний выдох умирающего? Жили некогда на земле странные существа, умевшие разбивать камень и говорить друг с другом о голоде и иных важных вещах. Медленные реки и тёмные лесные ручьи кормили их, позволяя собирать хрупкие ракушки беззубок, а магия, доступная всякому, кто познал слово, позволяла не бояться зверей, охочих до тёплого мяса. Существам не было нужно чужой крови, они кормились моллюсками и сладкими болотными корешками. Иной раз им доставалась снулая рыбина или туша случайно утонувшего зверя – тогда случался праздник, после которого весь народ маялся поносом. Существа никак не называли себя, они просто жили, как живёт всякий зверь или человек, которому не нужно ничего сверх необходимого. Но потом в мир явились иные люди, и существа стали называться пожирателями падали, или трупоедами. Иные люди умели и любили убивать. Деловито и настойчиво они принялись очищать землю от трупоедов, освобождая место для себя и своих детей, и преуспели в этом полезном занятии.
Конечно, умирающий получеловек ничего этого не знал. Как и все его предки, он просто жил вместе с десятком себе подобных, не думая о смысле своего существования и никак не называя себя. Последние трупоеды прятались в топких болотах, но и там их доставали охотники за болотной птицей. Всё больше вокруг становилось людей, а себе подобные уже не встречались вовсе. И уже не помогало умение представить себя зловонной кучей падали, которую даже гиена обходит стороной, а противника – самой желанной добычей для всякого зверя; не спасали топи, лавды и камышовые заросли… Он не знал, что случилось, просто однажды вдруг увидел, что немногие сородичи лежат убитыми, но почему-то не бросился на врага, а встал и пошёл вместе с теми, кто убил его родных, потому что так было надо, потому что туда звал голос крови. И вот теперь он дошёл к цели: перед ним катила волны Великая река, сладкие беззубки ждали на отмелях, на волнах качалась заморная рыба… соплеменники его бродили по берегу, не выискивая пищу, а выбирая её. Он бежал, торопился к ним, а навстречу, сыто вытирая пальцы о лоснящиеся волосы, шла его жена – самая красивая на свете, и сын возился на песке в стороне от воды и шуршал пересохшими водорослями…
Уника оторвала воспалённый взгляд от мёртвых глаз и, не глядя ни на кого, сказала:
– Нет их больше нигде – этот последний. И магия их нам не годится, настоящий человек даже в мыслях не может быть кучей загнившей падали.
Помолчала немного, потом приказала:
– Похороните его отдельно, – и видя, что охотники не понимают, что это значит: хоронить чужинца, – добавила: – Как человека похороните.
* * *
В селении праздновали победу. Странный это был праздник – никогда прежде не удавалось такой малой кровью уничтожить столько врагов, но в то же время народ радовался, продолжая сидеть за запертыми воротами. Помнили, что с полсотни набежников сумели рассеяться в рощах и среди них есть и диатриты, и ночные карлики, и, главное, – мэнки. А мэнк, даже в одиночку, может причинить немало неприятностей.
Но всё же победа есть победа. Вождь выставил угощение из небогатых весенних припасов, хозяйки откупорили корчаги с березовицей, что как раз к сроку успела перебродить, мастер Каяк вытащил костяные брынцалы, и звонкая дробь разнеслась далеко окрест. Прежде у людей такой музыки не было – только у шамана бубен, но это уже не для веселья, а для разговоров с предками. В былые годы под собственную песню плясали да под хриплое нытьё жалейки и берестяного рожка, а ныне – разложит Каяк высушенные лопатки всякого зверя и пойдёт выстукивать по ним такое, что ноги сами собой притопывать начинают. Говорят, дети лосося издревна этак пляшут, но и у них не каждый умеет на брынцалах играть, а уж чтобы самому инструмент изготовить…
Зато уж пляшется под костяную музыку:
– Ходи прямо, гляди браво, приговаривай!..
Таши в плясках не участвовал. За день до всех событий он-таки досверлил первый аметистик, подвесил его на жилку и теперь искал Тейлу, мечтая подарить девушке если не всё ожерелье, то хотя бы один цветистый камушек. Тейлу он отыскал за домами, где обычно женщины циновали надранные лыки. Сейчас из-за праздника здесь никого не было, народ на площади табунился: поглядеть на пляски да послушать похвальбу захмелевших воинов. Тейла сидела на чурбачке и, подбирая самые тоненькие лычки, плела что-то себе на потребу. Таши присел рядом. Тейла старательно рукодельничала, словно не замечая парня.
– Я вот тебе подарок принёс, – негромко проговорил Таши, протягивая ладонь, на которой лиловел отполированный до блеска самоцвет.
Тейла не выдержала, глянула искоса и охнула от восхищения при виде каменной капли. Осторожно протянула руку, двумя пальцами, словно собираясь взять, коснулась подарка, но тут же отдёрнула руку и голову опустила.
– Мне отец не велел твои подаренья брать, – произнесла она, глядя в землю. – Он и гребёнку черепаховую, что ты подарил, отнял и в огонь бросил. Увижу, говорит, тебя с этим мангасом, все волосы повыдираю, никакая гребёнка не понадобится.
– Вот как? – Таши помрачнел. – В огонь, значит, бросил?
– В огонь… – Тейла всхлипнула. – Мне она так понравилась, как нарочно изогнута, чтобы расчёсываться ловко было. А он говорит: «Молода у парней подарки брать». Ну, отнял бы, если молода, до поры, а зачем в огонь-то? И тебя мангасом обозвал. Сказал, чтобы я и смотреть на тебя не смела, потому что тебе и жениться нельзя. Люди, говорит, по семьям делятся, а ты не из какой семьи, и мать у тебя – злая йога. Не отдаст он меня тебе, не надейся.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?