Текст книги "Анти-Ахматова"
![](/books_files/covers/thumbs_240/anti-ahmatova-61995.jpg)
Автор книги: Тамара Катаева
Жанр: Критика, Искусство
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
MANIA GRANDIOSA
К «юбилею» постановления Жданова.
16 августа 1956 года.
«Завтра, – сказала она – десять лет. Следите за центральной прессой» <…>.
Но в газете… ничего не было…
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952—1962. Стр. 222—223
А Сталин, по слухам, время от времени спрашивал: «А что делает монахиня?»
Анна АХМАТОВА. Т. 5. Стр. 200
Но уверена, спрашивал все же не чаще, чем она повторяла эту фразу – письменно и устно. «По слухам» – слухи, как правило, она сочиняла сама.
Считаю не только уместным, но и существенно важным возвращение к 1946 году и роли Сталина в постановлении 14 августа. Об этом в печати еще никто не говорил. Мне кажется удачной находкой сопоставление того, что говорилось о Зощенко и Ахматовой, с тем, что говорили о Черчилле.
Анна АХМАТОВА. Для памяти. Стр. 243
Волков: По сведениям Ахматовой, он ругался последними словами. Впечатление такое, что она задела нечто очень личное в нем. Похоже, что Сталин ревновал Ахматову!
Бродский: Почему бы и нет? Но не столько к Берлину (Исайя Берлин, иностранец, который однажды встречался с Ахматовой), сколько, думаю, к Рандольфу Черчиллю – сыну Уинстона и журналисту, сопутствовавшему (случайно оказавшемуся вместе) Берлину в этой поездке.
Надо думать, что больше всего надо было ревновать к принцу Уэльскому. Тот по крайней мере просто ни при чем, а Рандольф Черчилль сообщает всемирно-историческому событию (встрече Берлина с Ахматовой) совершенно уничижительный опереточный характер.
Волков: Вся эта история чрезвычайно напоминает романы Дюма-отца, в которых империи начинают трещать из-за неосторожного взгляда, брошенного королевой. Или из-за уроненной перчатки.
Бродский: Совершенно верно, так это и должно быть.
Соломон ВОЛКОВ. Диалоги с Бродским. Стр. 248
Только истории вот никакой не было. Сочинила ее совершенно взрослая – хорошо бы было сказать: выжившая к старости из ума, но за ней такое водилось с молодости – женщина, а уж как поверил молодой, красивый и знаменитый Бродский – неизвестно. Так уж верил бабушкиным рассказам о том, как цесаревич-наследник ухаживал за ней на балах, так что династические планы чуть было не сорвались все.
Корней Иванович Чуковский, близкий знакомый Ахматовой, в 1965 году ничего не знал – ни что она была вообще знакома с Берлиным, ни что он у нее просидел несколько часов подряд («Встреча»), ни что об этом было доложено Сталину, ни что Сталину это не понравилось, ни что из-за этого началась «холодная война» между СССР и Западом.
Волков: Ахматова описывала развитие событий примерно так. Ее встреча с Берлиным, затянувшаяся до утра, взбесила Сталина. Сталин отомстил ей особым постановлением ЦК ВКП(б), которое, по твердому убеждению Анны Андреевны, самим же Сталиным и было написано <…>.
Соломон ВОЛКОВ. Диалоги с Бродским. Стр. 248
Сталин же об исторической встрече скорее всего не знал, а за что Постановление 1946 года, написанное теми, кем они обычно пишутся, разбиралось с разбираемыми журналами – это касалось журналов. Ну да, Ахматову им не надо было печатать.
9 июня 1997 года мне выпало счастье навестить в том оксфордском доме, где принимали Ахматову (побывать там, где «принимали» Ахматову – счастье, счастье!), 88-летнего сэра Исайю Берлина. <…> Не чувствует ли он ответственность за начало «холодной войны» и за «железный занавес»? Он ответил: «Я ей говорил: «Вы значительный человек, и я – значительный человек. Мы оба значительные люди. Но ведь не НАСТОЛЬКО!»
Ирина ВЕРБЛОВСКАЯ. Горькой любовью любимый. Стр. 233
Не настолько – такого слова Анне Андреевне при жизни никто не посмел бы сказать.
Молчали мы обе. <…> Потом стала ее выводить на улицу, и только через несколько дней она вдруг сказала: «Скажите, зачем великой моей стране, изгнавшей Гитлера со всей техникой, понадобилось пройти всеми танками по грудной клетке одной больной старухи?» Запись Ф.Г. РАНЕВСКОЙ.
ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА. Т. 4. Стр. 42
Волков: Сэр Исайя напечатал свои воспоминания о встречах с Ахматовой в 1943—1946 годах. Об этих же встречах говорится во многих стихах Ахматовой. Если эти две версии сравнить, то создается впечатление, что речь идет о двух разных событиях. В трактовке Анны Андреевны их встреча послужила одной из причин начала «холодной войны». Да и в чисто эмоциональном плане, посудите сами: «Он не станет мне милым мужем, / Но мы с ним такое заслужим, / Что смутится Двадцатый Век». Ничего похожего у сэра Исайи вы не прочтете.
Бродский: <…> Конечно, вы правы, он не придавал встрече с Ахматовой столь уж глобального значения.
Соломон ВОЛКОВ. Диалоги с Бродским. Стр. 247
Бродский не мог просто сказать, что Берлин не придавал встрече с Ахматовой «просто» глобального значения. «Столь уж» глобального, мол, не придавал. Да, Бродскому ли такую смелость на себя взять.
Mania grandiosa, как и было сказано.
Пример нарциссизма: XX век не смутился от Гитлера и 50 миллионов, им замученных; смутится ли он от эротической драмы Ахматовой? Очень все преувеличено в сторону дурного вкуса и нескромности.
Ирина Грэм – Михаилу Кралину.
Михаил КРАЛИН. Артур и Анна. Стр. 37
Она также думала, что Сталин дал приказ, чтобы ее медленно отравили, но потом отменил его.
Анатолий НАЙМАН. Рассказы о Анне Ахматовой. Стр. 54
А Берия – чтобы ее медленно изнасиловали.
А потом отменил. Немного шизофреническая детальность – медленно отравил. Ведь «просто отравили» – это значит, что умри без явных признаков отравления – могут подумать, будто она сама это придумала. Медленно отравить – это другое дело. Агате Кристи, правда, потребовалось бы больше доказательств – но у нее другой жанр.
Это – о ее макрополитическом величии. А теперь о величии в меньшем масштабе.
Лирическое отступление Седьмой элегии
Как дочь вождя мои читала книги,
И как отец был горько поражен.
«Дочь вождя» и «не дочь вождя» – вот какие категории художественного и нравственного порядка вводит великий поэт. Представим, что Пушкин пишет: дочь царя – имея в виду конкретную великую княжну и достоверно пересказанный ему факт круга ее чтения – его читает книги. И он серьезно пишет об этом в лирическом стихотворении. «Как дочь царя мои читала книги…» Чтобы потомство тоже это знало. И что отец поражен – отцы, как правило, довольно щепетильны относительно нравственности своих дочерей. Романтизация хлеставшего ремнем мужа их, как правило, коробит. Ну и игры в церковные побрякушки, в гимназистов – любому отцу покажутся несовременными и никчемными.
Ну и читает. Или не читает – что из этого, кроме тщеславия и пошлости?
У Ахматовой, по-моему, совсем не было чувства юмора, когда дело шло о ней самой; она не хотела сойти с пьедестала, ею себе воздвигнутого.
Ирина Грэм – Михаилу Кралину.
Михаил КРАЛИН. Артур и Анна. Стр. 93
Ахматова: «Включаю я как-то мимоходом радио. Слышу вдруг свое имя. И м-сье André Jdanoff… Это французы передают, что китайцы передают, что Жданов относительно злодейки Ахматовой был совершенно прав. <…> Вы только представьте себе: я одна и против меня 600 миллионов китайцев!»
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 102
По случаю перемены правительства она теперь сомневается в своей поездке на Запад. <…> «Со мною всегда так, – только начнет поворачиваться судьба чем-нибудь для меня хорошим – Италия, Оксфорд! – тут случается нечто невообразимое. Всегда! Вот и сейчас: китайцы жаждут моей крови. А вдруг наше новое правительство с ними подружится? Какая же тогда моя поездка на Запад? В Сицилию, в Лондон? Между прочим, все это предсказано у меня в «Китежанке» <…>.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 249
Миру стоять или мне, Анне Андреевне, чай пить?
2 декабря 63.
<…> 29 ноября в газете «Вечерний Ленинград» появилась статья о Бродском – статья страшная: называют его «окололитературным трутнем», «тунеядцем», а у нас тунеядство – обвинение нешуточное, могут и выслать и посадить. <…> Анна Андреевна встревожена и от тревоги больна. <…> Терзается: она полагает, что в глазах начальства Бродскому повредила дружба с нею. «Будут говорить: он антисоветчик, потому что его воспитала Ахматова». «Ахматовский выкормыш» <…>.
Я прочла валяющуюся на столе статью и уверила Анну Андреевну, что упрек в ахматовщине там начисто отсутствует <…>.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 112
Однако посему ей надо от Бродского отдалиться. Якобы чтобы не вредить далее ему. Ну и себе спокойнее.
Мне довелось записывать на пленку многих литераторов. Но кажется, с того памятного дня, когда я однажды записывал Анну Ахматову, мне уже никогда не приходилось иметь дело с поэтом, который бы так ясно представлял себе, что читает стихи не только собеседнику, кто сейчас сидит перед ним с микрофоном – но читает для многих будущих поколений. Чувство будущих читателей было у Ахматовой очень сильно.
Л.А. ШИЛОВ. Звучащие тексты Ахматовой. Стр. 231
Среди ивняка, без каких-либо признаков причала, нас ждал кто-нибудь из семьи на тупоносой плоскодонной лодке. Однажды, провожая Ахматову, я как-то не успел вовремя подать ей руку помощи, и она, выходя на крутой бережок, чуть-чуть оступилась; на лице ее мелькнула на секунду тень испуга, но я уловил, что Ахматова испугалась не падения, а возможности оказаться в смешном положении. Подобной возможности она допустить не могла.
С.В. ШЕРВИНСКИЙ. Анна Ахматова в ракурсе быта. Стр. 282
Она считает, что ее великую жизнь все рассматривают в телескоп.
Бедный мой разводик! Думал ли он, что ему будет такая честь, что через сорок лет он будет выглядеть как мировой скандальный процесс.
Анна АХМАТОВА. Ахматова и борьба с ней. Стр. 242
Да полно! Никто его не считал мировым скандальным процессом – никто.
Анн а Андреевна: Мне позвонил Сурков. <…> Я у него спросила: можно ли будет мне из Англии съездить в Париж? «Да, – ответил он, – я видел ваше имя в списке, составленном Триоле». <…> При свидании я ему объясню: я могу быть гостьей Франции, но не Триолешки».
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 271
«Грубость апокалипсическая! Секретарша называет меня Анной Михайловной. <…> Эта баба прислала мне письмо с надписью на конверте: «А. Ахматовой». Я этот конверт храню».
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952—1962. Стр. 55—56
А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне.
Эпилог «Реквиема». Это совсем противоположный смысл, чем «…я памятник себе воздвиг нерукотворный».
<…> Созерцание своей живой еще славы, сознание своей силы и укрепили в Анне Андреевне ее гордыню, <…> это было обоснованное, <…> но все же более, чем хотелось бы, подчеркнутое чувство своей значительности. <…> Разговаривать с нею о литературе и о чем угодно всегда было интересно и приятно, но нередко как-то невольно она направляла беседу к темам, касающимся ее лично – ее поэзии или ее жизни <…>.
Д. МАКСИМОВ. Об Анне Ахматовой, какой помню. Стр. 119—120
Ахматова несла, как нелегкий груз, окрепшее бессознательно и сознательно величие, которое никогда не покидало ее.
С.В. ШЕРВИНСКИЙ. Анна Ахматова в ракурсе быта. Стр. 284
И малыя, и белыя
Подписываться (если пишет не самым близким) «Константин», «Николай», «Александра» может только тот, кто по определению может обойтись без фамилии.
«Милым Рыбаковым с великим смущением. Анна».
Собрание О.И. Рыбаковой. ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА. Т. 3. Стр. 20
Анна.
Соломон Волков: «Ахматова ничего не делала случайно».
«Евгению Замятину Анна Ахматова. Кесарю – кесарево». Дарственная надпись на книге.
ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА. Т. 2. Стр. 43
«Кесарево» – это ее книга «Белая стая».
Мы, Николай II, Император Всея Руси, и Малыя, и Белыя…
«Фотографы, автографы, лесть, Бог знает что. Я приняла их верноподданнические чувства».
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952—1962. Стр. 556
Она примеряла к себе «леди Анну» и на худой конец «профессоршу Гаршину». Называть себя так вслух, подкладывая мысли у всех на виду, как накладные букли, было невозможно. Иронизировать над несостоявшимся августейшеством – более безопасно. Она подкладывала это с неутомимостью паровозного кочегара.
Бродский: <…> Анна Андреевна, после того как дала мне прочесть свои записки о Модильяни, спросила: «Иосиф, что ты по этому поводу думаешь?» Я говорю: «Ну, Анна Андреевна… Это – «Ромео и Джульетта» в исполнении особ царствующего дома». Что ее чрезвычайно развеселило.
Соломон ВОЛКОВ. Диалоги с Бродским. Стр. 246
Шутки всегда на одну и ту же тему.
Записка Раневской: «Пусть бросит в мое логово». «Логово» был номер на первом этаже Дома актеров, в другой раз он мог быть назван «иллюзией императорской жизни» – словцо Раневской из тех, которыми Ахматова широко пользовалась.
Анатолий НАЙМАН. Рассказы о Анне Ахматовой. Стр. 164
Почему-то ей полагалась императорская жизнь. Это был круг ее мечтаний.
Она написала: «я была с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был», будто бы подразумевая «мой – тот, к которому я принадлежу». Переполненные восхищением читатели думали, что они почтительнейше переиначивают смысл – «мой – мне принадлежащий народ», – а на самом деле просто попались на удочку и сделали то, что она и задумала с самого начала.
Другая важнейшая ее черта – аристократизм. И внешности, и душевному ее складу было присуще необычайное благородство, которое придавало гармоничную величавость всему, что она говорила и делала. Это чувствовали даже дети. Она мне рассказывала, как маленький Лева просил ее: «Мама, не королевствуй!»
Наталья РОСКИНА. «Как будто прощаюсь снова…» Стр. 532
Здесь уместнее вспомнить из Шолохова: «Сейчас глядишь ты важно, как гусыня из кошелки», королева-то. Наверное, маленький Лева был уже не очень мал и слово «королевствуй» употреблял к месту – тому, где не было настоящей королевы.
Анна Андреевна казалась царственной и величественной, как императрица – «златоустая Анна Всея Руси», по вещему слову Марины Цветаевой. Мне кажется, однако, что царственному величию Анны Андреевны недоставало простоты – может быть, только в этом ей изменяло чувство формы. При огромном уме Ахматовой это казалось странным. Уж ей ли важничать и величаться, когда она Ахматова!
Всеволод ПЕТРОВ. Фонтанный дом. Стр. 224
Справедлива была Ахматова, когда она наставительно поучала Марину Цветаеву: «Разве вы не знаете, что в стихах все – о себе?» (Вернее, даже не поучала – не снизошла молвить – только подумала, а потом рассказывала по знакомым, сколь недалека, недальновидна эта Марина.) Так вот – «Златоустая Анна Всея Руси» – это о самой Марине Цветаевой. Только царскую широту надо иметь, чтобы щедро короновать другую.
Не забуду, когда, сидя у нас дома на диване, Анна Андреевна величественно слушала граммофонную запись своего голоса (первую, или одну из первых). <…> Голос был низкий, густой и торжественный, как будто эти стихи произносил Данте, на которого Ахматова, как известно, была похожа своим профилем и с поэзией которого была связана глубокой внутренней связью. <…> Ахматова сидела прямо, неподвижно, как изваяние и слушала гул своих стихов с выражением спокойным и царственно снисходительным.
Д. МАКСИМОВ. Об Анне Ахматовой, какой помню. Стр. 108—110
Ахматова – как это ни изощренно (но простушкой она и не была, а изощрялась во многом) – рядилась в голую королеву. Мол, «смиренная, одетая убого, но видом величавая жена». Такое было амплуа. Двойное – потому что величие тоже приходилось играть. Величавый вид – пожалуй, нет: королевствование, попросту говоря, высокомерие – ей было дано от природы, как рождаются люди «совами» или «жаворонками». А из всего остального она шила прозрачное, «убогое» платье, чтобы нам ничего не оставалось в ней видеть, кроме как королеву. Королевой она не была, и королевой быть значительно труднее.
В кресле сидела полная, грузная старуха, красивая, величественная. <…> Передо мной была Ахматова, только, пожалуй, более разговорчивая, чем прежде, как будто более уверенная в себе и в своих суждениях, моментами даже с оттенком какой-то властности в словах и жестах. Я вспомнил то, что слышал от одного из приезжавших в Париж советских писателей: «Где бы Ахматова ни была, она всюду – королева».
Георгий АДАМОВИЧ. Мои встречи с Анной Ахматовой. Стр. 72
Просто в ней была царственность. Скромная царственность. <…> Сама Ахматова знала силу своей личности, всего того, что она говорит и пишет
Д.С. ЛИХАЧЕВ. Вступительное слово. Стр. 3
Дмитрий Сергеевич говорит, как по писаному – писаному ею.
Заграница
Не я первая заметила, что для Анны Ахматовой одна из самых важных на свете вещей – это слава. Ее современники говорили об этом наперебой, кто с удивлением, кто с насмешкой упоминая о первостепенности для нее – славы. Слава стала важнейшей частью ее сущности – то есть больше, чем частью личности Анны Андреевны Горенко-Гумилевой-Ахматовой, или частью поэта Анны Ахматовой, или частью просто женщины Анны (малосимпатичного образа затасканной, надорвавшейся любовницы: это не о ее реальной личной жизни – об образе ее лирической героини) – именно частью ее сущности, СМЫСЛА всего того, что пришло в мир в ее воплощении.
И при всем том, что дано ей было немало (красота, определенный талант, сила воли), самая вожделенная часть ее даров – известность («слава») – была слабоватой. Прославилась в среде «фельдшериц и гувернанток», стихи были жеманные, потом природный ум дал себя знать, и с возрастом в стихах стали появляться рифмованные непростые мысли – но таинства поэзии не прибывало, и поэт Анна Ахматова оставался все тем же – крепким поэтом второго ряда.
Личность же набирала силу. С Божьей помощью – ведь это Он продлил ее дни, правда? Ее жидкая эстрадная слава входила в диссонанс с тем значением, которое она предполагала – и могла бы – иметь. Она страшно боялась умереть, она не была теоретиком, но своим умом дошла, что довелось дожить до эры масс-медиа и паблисити дает шанс на бессмертие. До сих пор были известны (или чувствуется, что она знала только их) лишь два способа сохранить память о себе через поколения (никто не помнит просто прапрабабку): иметь титул (об этом вожделел не истерически боявшийся умереть, но жаждущий безмерности или хотя бы эластичности времени Марсель Пруст) или прославиться своим творчеством. Творца – по определению – Бог ставил рядом с собой в протяжении времен («В долготу дней», как писала бесконечные дарственные бедная Анна Андреевна). В общем, надо было становиться или оставаться знаменитой любой ценой.
Как всегда, в России явился собственный путь. В России появилась «заграница» – в том непереводимом, трудно дающемся толкованию, но, по счастью, не нуждающемся ни в каких объяснениях значении для соотечественников. Все мы знаем, что такое «заграница» для СССР в шестидесятых годах.
И игра со славой стала совсем провинциальной: «перед занавесом» или «за занавесом» (железным, естественно) – вот в чем был вопрос. Весь мир – как ВЕСЬ мир – не воспринимался, был неинтересен. Сюжет был таков: главное, чтобы ЗДЕСЬ думали, что она известна («знаменита») ТАМ.
Интересы самой Анны Андреевны отнюдь не выходили за границы ее собственной, как ей казалось, метрополии. Жизнь, по-провинциальному, кипела только на том пятачке, где проживала сама протагонистка. Никакие мировые процессы, всемирного значения персоналии ее не занимали. Ну, Данте, положим, занимал – ей довелось родиться в культурной стране, без Данте здесь было никак, а с Данте, к сожалению, – очень легко.
«Заграница» Ахматовой была двух видов: Европа ее молодости (которую она не знала, потому что была мало, мало видела и мало смотрела) – и место обитания русской эмиграции (то есть эмитента слухов, слушков, эха – на большее рассчитывать не приходилось – о ней и ее давнишней молодости). Заграница громких имен, новых направлений и течений оставалась чужой и, в общем, малоинтересной (как для любой провинциалки). Политике, всегда привлекавшей ее внимание, она находила объяснение в конкретных людях, их отношениях, привычках и манерах – несравненно более убедительное, чем в борьбе за свободу и за сырье. Например, ее убедительное объяснение причины возникновения холодной войны. (Как мы помним, по ее версии, – из-за того, что «наша монахыня теперь иностранцев принимает» – говаривал, мол, «усач»).
Анатолий НАЙМАН. Рассказы о Анне Ахматовой. Стр 154
Для остальных советских граждан, которые не могли похвастаться, что пятьдесят лет назад им челку стриг парижский парикмахер, понятие «заграницы» было еще более жестким, грубым – но совершенно неизбежным. Было изнурительное понятие «импорта». Что же удивляться, что Анна Андреевна в разговоре с молодым мужчиной коверкает язык, говоря «футболь», а «спортсмен» – «почему-то на английский манер». Ведь это те самые годы. Чтобы угодить молодежи, надо было подчеркивать свое короткое знакомство со всем заграничным.
В конце пятидесятых – начале шестидесятых она познакомилась (а мальчики были такими хорошими, что сразу стало казаться – ее «окружили») с несколькими ленинградскими очень молодыми людьми (чуть больше, и даже чуть меньше! – чем двадцатилетними – эстафета могла быть пронесена очень далеко во времени). Они были в той или иной степени причастны к литературе и хотели жить.
Ахматовские сироты (так стал называться «волшебный хор» после смерти принципалки. По бюрократической иерархии и разветвленности определений видно, что было что делить). До «сиротства» они были, естественно, «детьми».
Были и совсем недоступные люди из числа «золотой молодежи» – детей ответственных работников, известных деятелей искусства и крупных ученых. У них были огромные возможности доставать одежду и пластинки, проводить время в ресторанах и «на хатах», пользоваться автомобилями родителей, получать недоступную для остальных информацию о западной культуре.
Алексей КОЗЛОВ. Козел на саксе. Стр. 80
«Волшебный хор».
По нелепой случайности один из них был Иосифом Бродским.
Бродский, родившийся в сороковом году и в восемьдесят седьмом, американским гражданином, получивший Нобелевскую премию по литературе, мог бы благовествовать о ней еще много лет. Она, как умирающая колдунья, передала свою силу ему.
Я готова была бы слушать его славословия Ахматовой, как декларированные софизмы: известно, что это не так, но ход доказательств и их утонченность – важнее смысла.
К сожалению, самого сильного и бесстрашного воина уже нет, и в чистом поле пришло время прокричать, что той прекрасной дамы, честь которой он защищал, – нет. Вернее, она была не так прекрасна.
А Иосиф в шестидесятые был юн, прекрасен, любил первоклассных дам и фотографировался в ссылке на фоне пачки из-под сигарет «Честерфилд». Пути открыты только Господу, но о чем-то из будущего догадывались и он, и Анна Андреевна Ахматова. Ей надо было что-то делать. Ее «слава» должна была стать «мировой».
Когда-то давно «заграница» не имела сакрального смысла и была простой арифметической составляющей успеха. Правда, такой, какой тоже нельзя было пренебрегать. Даже наоборот – неплохо бы и подчеркнуть.
«О вас много писали в Англии? Раньше – в прежние годы?» – «Писали… Много… В 16-м году летом».
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ. Дневники, кн. 1. Стр. 79
Жалко, что она не назвала точную дату – день и час, когда о ней много писали в Англии. И она становилась там известной, как Лурье во Франции.
В понедельник, в три часа…
Анна Ахматова
1925 год.
«Сейчас был у Пуниных. Там живет старушка. Она лежала на диване веселая, но простуженная. Встретила меня сплетнями: Г. Иванов пишет в парижских газетах «страшные пашквили» про нее и про меня».
Письмо О.Э. Мандельштама – Н.Я. Мандельштам.
ЛЕТОПИСЬ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА. Т. 2. Стр 92
4.06.1927.
Сегодня получила от Пунина письмо. <…> В письме фотография: Пунин на берегу моря, около Токио… В письме еще – японское открытое письмо, на котором приветы (на русском языке) от двух японских писателей и художника Ябе. Так: первый писатель: «Вам привет» (sic)…
Художник: «Сердечный привет. Т. Ябе».
Второй писатель: «Поэтессе советской России» (и т.д. – привет).
АА хочет пойти к профессору Конраду и составить по-японски ответ всем им…
П.Н. ЛУКНИЦКИЙ. Дневники. Т. 2. Стр. 125
Она очень любезна и внимательна к людям. Но не ко всем.
С отечественными корреспондентами она была чрезвычайно высокомерна.
Русистика – периферия западной культуры, поэтому все болезни этой культуры сказывались в ней более явно. <…> престижно было попадать в высокие интеллектуальные и творческие круги Москвы и Ленинграда, что доставалось им очень легко. Какого-нибудь заштатного русиста мог в Москве принимать сам Окуджава – о выходе в такие круги в собственной стране он и мечтать не мог.
Наум КОРЖАВИН. Генезис опережающей гениальности
В пятидесятые годы к созданию мировой славы она отнеслась с необычной для себя академичностью. Не упустила случая, когда заезжей американской студентке оказалось возможным навязать писание о себе – не курсовой работы, на что та по максимуму рассчитывала, а монографии. Со всеми препарированными биографическими материалами, «тайнами» и пр.
Я работала нянькой в английской семье, прикомандированной к посольству. Я нашла эту работу после завершения курса русского языка и литературы в школе славянских и восточноевропейских исследований в Лондонском университете <…>.
У меня была очень неопределенная идея изучения поэзии Ахматовой: к тому времени я прочла какие-то ее стихи. <…> Я была мало что понимающим исследователем, когда на меня свалилась потрясающая удача. Однажды я шла с английской подругой, учившейся в МГУ, и мы остановились поговорить с ее приятельницей армянкой. <…> Девушка спросила меня, чем я занимаюсь, и я сказала, что надеюсь что-то написать об Анне Ахматовой. К моему изумлению, она произнесла: «А вы хотите встретиться с ней? В данный момент она остановилась у моей тетки». <…> Когда меня взяли увидеться с Ахматовой, та встретила меня как человека, который может быть ей полезен.
Аманда ХЕЙТ. Человек, а не легенда. Стр. 670
Конечно, ее встретили не так, как приятельницу Натальи Ильиной (это одна из многочисленных историй о том, как Анна Андреевна замораживала мгновенным высокомерным и гневным холодом нечиновного, незнаменитого человека). Иностранец в России – больше чем человек.
Никакой серьезный и самостоятельный исследователь никогда бы не взялся за такую работу: записывать надиктовки.
Аманда Хейт.
Золотокосая, молодая, с приветливой широкой улыбкой. Совсем молодая. Смущенно поздоровалась. Дальнейшая наша совместная беседа обернулась столь неожиданной стороной, что смутилась не одна Аманда. «Я посплю, – объявила Анна Андреевна, – а вы обе сядьте возле столика. Аманда! Сейчас Лидия Корнеевна расскажет вам, что такое тридцать седьмой…» Мы сели. Анна Андреевна повернулась на бок, спиной к нам. Рассказать про тридцать седьмой! Анна Андреевна спала. Дышала ровно. Я мельком позавидовала ей: значит, она умеет спать днем! Да еще при других! Мне бы так! Тогда и никакая бессонница не страшна.
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1963—1966. Стр. 219
Да, не все обладают такой толстокожей расчетливостью, как Анна Андреевна, чтобы вот наскоро, конспективно, рассказывать заезжим иностранцам о самых больных темах. Стыдно читать конспект Берлина о литературной личной судьбе Ахматовой, записанный с ее слов. Монолог на 4 часа с ремарками. «И тут они убили Мандельштама. – Рыдает». Лидия Корнеевна дама совестливая, чувствительная. Хоть и поручено ей рассказывать краснощекой незначительной студентке, как двадцать лет назад замучили и расстреляли до сих пор еще любимого мужа (хорошо бы и разрыдаться – время повествования сокращает, а Аманда Хейт ну уж там потом своими словами эмоции эти выразит повествовательно, но постеснялась Ахматова рыднуть посоветовать) – ее рассказ был более целомудрен.
Цинизм какой-то старушечий, неопрятный: деточка, вы расскажите все, а я посплю.
Для творения своей биографии она готова продавать все: тридцать седьмой год, свою личную жизнь, не говоря уж о сыне, который, к несчастью, очень четко представлял, в каком качестве он становится наиболее привлекателен как лот. («Тебе было бы лучше, если бы я умер. Для твоей славы»).
В шестьдесят пятом, за границей, она торопится, уже не обращая внимания ни на какие условности. Вдруг кто-то клюнет: «Серебряный век», фарфоровая женщина, любовь втроем. Главное – чтобы записали. О тридцать седьмом годе пусть рассказывает Лидия Чуковская, об уже умершей в нищете в Париже Олечке Судейкиной – краеугольный камень треугольника, Артур Лурье.
Госпожа Мойч видела Анну в Париже и даже несколько раз. Эта особа, о которой я никогда не слыхал и понятия не имел, собирается написать диссертацию об Олечке. Вероятно, Анна ей рассказывала об Олечке. Так вот, Анна ее направила ко мне и просит, чтобы я рассказал ей, т.е. этой француженке, ВСЕ, ЧТО Я ЗНАЮ ОБ ОЛЬГЕ.
Артур Лурье – Саломее Андрониковой.
Михаил КРАЛИН. Артур и Анна. Стр. 121
У Ахматовой были, по всей видимости, всемирные планы, она хотела завалить своей биографией весь мир, она «щедро» вводила в круг мировых тем и людей из СВОЕГО окружения.
Но Шилейко нужна была жена, а не поэтесса, и он сжигал ее рукописи в самоваре.
Аманда ХЕЙТ. Анна Ахматова. Стр. 71
Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду.
Ахматова диктует так, как иностранцам проще понять, возможно, выговаривает «самофарр».
Считаю уместным вспомнить здесь случай, как она отбрила «наглого» – потому что отечественного – ахматоведа, который тоже вознамерился у нее о ней что-то узнать.
«Когда-то в Ленинграде, в Пушкинском доме, я читала свое исследование о «Золотом петушке». <…> Когда я кончила, подошел Волков. Он сказал, что давно изучает мою биографию и мое творчество и хотел бы зайти ко мне, чтобы на месте ознакомиться с материалом. А я ни за что не желала его пускать. «Они, – сказала я, кивнув на пушкинистов, – жизнь свою кладут, чтобы найти материал, а вы хотите все получить сразу».
Л.К. ЧУКОВСКАЯ. Записки об Анне Ахматовой. 1952—1962. Стр. 106
Она специально готовилась к работе с Амандой, перечитывала статьи и книги, делала многостраничные записи в своих рабочих тетрадях с пометами: «Аманде», «Для Аманды». Аманда Хейт практически под руководством Ахматовой написала диссертацию.
С. КОВАЛЕНКО. Проза Анны Ахматовой. Стр. 394
Это столп построения мировой славы: утверждение своей какой-то славной биографии, якобы легендарной, связанной в первую очередь с Гумилевым.
У Ахматовой было какое-то интуристовское отношение к русской культуре. Чингисхан, конструктивизм, Евтушенко. Она хотела отметиться во всех этих пунктах.
Гумилева отдельным пунктом не было, но она хочет фальсифицировать русскую историю литературы и приписать Гумилеву невиданное, первостепенное в ней значение. Она надеется обмануть зарубежных историков: мол, эмигранты по злобе замалчивали, а на самом деле здесь все сокровища и зарыты – якобы это пропущенная, сгоревшая в терроре, неразгаданная страница.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?