Читать книгу "Шумсы"

История пятая. Великое переселение

Тревожно

– Это всего лишь глупые слухи, дорогой, – сказала мама Люся, – ты же сам говорил, что Шишечка паникёрша.

– Да, но она была так напугана…

Дрёма фыркнул в углу и тут же виновато потупился: всё-таки не дело смеяться над взрослыми. Даже если этот взрослый – тётя Шишечка, которая боится всего на свете.

– Сам посмотри: наше дерево такое крепкое! Да и во всём парке нет умирающих деревьев, с чего же людям пилить их?

– Откуда я знаю! Будто людей можно понять, – проворчал папа Орро.

Вчера по парку ходили серьёзные люди. Таких людей шумсы боятся больше всего. Не детей, которые забираются на деревья, срывают листья, чтобы играть в магазин, и даже ломают ветки на шпаги и луки, нет. Самое страшное – это взрослые люди вроде тех, что ходили по парку вчера: рассматривая, похлопывая то одно, то другое дерево, пока, наконец, один не сказал:

– Петрович, ну, вот это-то точно. И вон то – тоже.

Шумсы не понимают, что значит «это-то точно» и «вон то тоже», но от дурных предчувствий повисают хвосты. Особенно, если деловито похлопали по твоему дереву.

Прилетел ветер южной четверти, но ни один малыш не пророс в парке этой весной. А потом все шумсята стали плохо спать. Ни с того ни с сего пришли тревожные сны, чего весной никогда не бывает. И многие мамы стали паковать сундуки и корзины, а папы отправились на разведку в Почти Сосновый лес, чтобы успеть выбрать дерево получше, и все делали вид, что давно мечтали переехать из этого глухого парка. Мол, в Почти Сосновом лесу и школа лучше, и деревьев много, надо же думать о будущем детей.

– Зачем они поднимают панику? Кто собирается нас рубить? – ворчала мама Люся, которая решила, что будет со своим деревом до конца. – И куда прикажете нам бежать с пятью детьми? Все большие деревья в лесу заняты, конечно: ни одно приличное дерево без шумсов не растёт. Остался какой-нибудь кустарник, да совсем молоденькие, поросль…

– Но что же делать, дорогая? – вздыхал папа Орро, которому ужас как не хотелось переезжать и уж тем более – принимать решение.

– Я останусь здесь до конца! – яростно крикнула мама, закрыла лапками мордочку и расплакалась.

Мама Люся очень любила своё дерево. И у мам сильно развита интуиция.

Миндаль уезжает

– Разве обязательно надо уезжать? – тихо спросил Ле-ле.

Они сидели с Миндаль на почке липы, готовой вот-вот лопнуть. Это время – особенное и для дерева, и для шумсов. Они набираются друг у друга сил, делятся самыми лучшими воспоминаниями и заветными желаниями. Лопнувшие почки рассказывают шумсам сказки весны, шумсы дарят деревьям хорошее настроение. Вот только этой весной во всём парке не найдётся ни одного шумса с хорошим настроением.

Миндаль вздохнула и достала из сумочки, которую теперь всегда носила на плече, сложенную в несколько раз газету.

– Вот, смотри.

Ле-ле развернул газету и стал читать.

«Дни нашего парка сочтены! Уже нашлось несколько свидетелей, видевших людей в рукавицах. Да, да, неисправимые оптимисты говорят, что пока не увидят пилу и топор, нет повода для беспокойства, но, спрашиваю я вас, куда мы побежим, когда они придут с топорами и пилами? Где прятаться нам с детьми и стариками? И разве мы забыли историю Ульша Верного, не согласившегося оставить своё дерево, даже когда зубья пилы уже врезались в него? Ульша распилили пополам, но кто из нас готов к такой участи? Кто обречёт на это своих крошек и своих матерей? На свете много парков, лесов и рощ, все деревья не могут быть заняты! Спасайтесь, пока не поздно! Другим деревьям, лишённым шумсов, нужна ваша помощь! Наши уже не спасти».

– Мы – неисправимые оптимисты, – вздохнул Ле-ле, возвращая газету. – Мама сказала, что мы остаёмся здесь, несмотря ни на что.

Миндаль промолчала. Это её отец издавал парковую газету. На маленьком печатном станке в своей раскидистой иве он на листьях подорожника печатал новости, поздравления и истории из Ёкки-Токки. Миндаль верила отцу и его газете.

– Я не могу не поехать, – грустно сказала она. – Ты же знаешь, я в семье старшая, я вместо Дрёмы, и родители рассчитывают на меня.

Да, конечно, Ле-ле знал. Все в парке знали. Первенцами у шумсов всегда рождаются мальчики. Только вот у Шуни и Укропа родилась девочка – Миндаль. Наверное, поэтому она такая необыкновенная. Необыкновенно красивая, необыкновенно добрая, необыкновенно понимающая.

– Не представляю, где можно жить, кроме нашего парка, – вздохнул Ле-ле.

– Мы уезжаем к бабушке, она живёт в берёзовой роще на горе. Папа уже договорился со знакомым грачом, тот перевезёт нас.

– Это далеко?

– На другом краю города.

Ле-ле вздохнул. У него не было знакомого грача, и, наверное, они с Миндаль больше не увидятся.

– Знаешь, это очень хорошая роща, светлая, молодая. Там много пустых деревьев, не знаю почему, но так папа говорит. Может быть, вы поедете с нами? Мы могли бы сначала даже поселиться в одном дереве, пока не найдём ещё. Может, ты поговоришь с родителями?

– Угу, – откликнулся Ле-ле, – поговорю.

Он знал, что родители ни за что не согласятся. Ему было так грустно, что Миндаль уезжает, и казалось, вот-вот вырвется из груди самое печальное стихотворение.

– А если парк уцелеет? Если всё это только слухи? Вы вернётесь?

– Не знаю, – вздохнула Миндаль. – Папа говорит, что ему здесь тесно, что негде развернуться, что он мог бы достичь большего, если бы жил в роще или лесу.

Через два дня на рассвете чёрный грач принял на свою спину семью Миндаль и их ближайших родственников. Это были первые переселенцы. Жители парка провожали их молча, но, когда Миндаль обняла на прощание Ле-ле, он незаметно сунул ей в сумку нежный листочек липы с прощальным, самым печальным стихотворением. Он даже не стеснялся. Ведь они никогда больше не встретятся.

После отъезда семьи Миндаль в парке началась настоящая паника. Шумсы собирали пожитки и седлали синиц, воробьёв и ворон, чтобы улететь подальше от парка, где прожили всю свою жизнь. Тётя Шишечка каждый день приходила к маме Люсе плакать. Она ни на что не могла решиться!

– Всю неделю мы живём на чемоданах! Я не сплю и не ем! О, Небесное Дерево, что же нам делать? Куда бежать? Мне так неудобно без моей любимой кастрюльки для одуванчикового супа! А ты ещё варишь суп?

– Конечно! – с достоинством отвечала мама Люся и доставала из шкафа свои самые красивые чайные чашки.

Всем своим видом она старалась показать, что не собирается трогаться с места.

Соседей оставалось всё меньше, а в один прекрасный день уехала и тётя Шишечка с детьми.

– Мой Папоротник решил остаться! Бросает меня одну с тремя детьми! Какой эгоизм! – плакала она у мамы Люси на плече. – Говорит, что это неправильно – бросать деревья. О, Небесное Дерево, да кто думает теперь о деревьях? Надо бежать, бежать, пока в лесу не разобрали все приличные дома! Я не понимаю, дорогая, почему вы до сих пор не уложили вещи! У тебя дети!

– У нас у всех дети, – грустно улыбнулась мама Люся.

На прощание тётя Шишечка обняла сестру покрепче и прошептала:

– Присмотри за моим Папоротником, он такой непутёвый!

– Присмотрю, – пообещала мама Люся.

Чёрные рукавицы

Нашёл их Дрёма. Они висели в расщелине, там, где мощный ствол Аркаши расходится на два, потоньше. Рукавицы пахли человеком, болью, страхом и отчаяньем. Дрёма смотрел на них и чувствовал, как внутри него растёт ужас. А ещё он чувствовал, что ничего не может сделать. Вот он – вот рукавицы. Дрёма знал, что это значит – чёрные рукавицы на твоём дереве. Все знали. И не спрятаться, не остановить, не спасти. Дрёма упёрся в рукавицы лапами, лбом, поднажал и сбросил со своего дерева на землю. Теперь они лежали у корней Аркаши, два чёрных пятна, похожие на крылья вороны.

– Мама, – сказал Дрёма, заходя домой, – на Аркаше лежали чёрные рукавицы.

Мама пролила воду из чашки и испуганно посмотрела на Дрёму.

– Я сбросил их на землю.

– Ты же знаешь, что это не поможет. – Мама еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

Дрёма кивнул. Он тоже чуть не плакал.

Вечером мама Люся осторожно сказала папе Орро:

– Все уезжают… может, и нам подумать об этом, дорогой?

– Мы никуда не поедем! – тут же закричал папа. – Пусть бегут слабаки и трусы! Я с места не сдвинусь! Что за паника? Увидели пару взрослых людей в парке и сразу в бега! Мне стыдно за вас!

– Дрёма нашёл на Аркаше чёрные рукавицы.

Папа открыл рот и развернулся к своему первенцу:

– Чёрные рукавицы? На Аркаше?!

Ле-ле показалось, что их дерево вздрогнуло и прислушивается.

Что-то разбудило Кабадю на рассвете. Она посидела, свесив лапки с гамака. Хвост её тревожно подрагивал. Потом Кабадя неслышно выскользнула в окно.

Когда-то давно одна из Аркашиных веток улеглась в развилке соседней ивы и лежала там так долго, что вросла в неё. Теперь эту ветку била дрожь. Потому что ива тихо плакала. Это было дерево бабушки Непахи.

Кабадя пробежала по вросшей ветке на плачущую иву и поняла, в чём дело. Внизу, у самых корней, дерево обнимала бабушка Непаха, а у её ног стоял большой, туго набитый саквояж[4]4
  Саквояж – ручная дорожная сумка. – Прим. редактора.


[Закрыть]. На бабушке Непахе были шляпа, и дорожный плащ, и перчатки, и даже удобные ботинки для дальних путешествий. Кабадя бросилась вниз. Она споткнулась, упала, вскочила. Ботинки! Никто из шумсов не носит ботинки!

– Бабушка Непаха! Вы куда?!

Бабушка Непаха быстро смахнула слезу, обернулась и сказала сварливо:

– Ну кто из шумсов встаёт в такую рань? Конечно, Кабадя, кто же ещё!

– Куда вы уходите?

– Не твоё дело, малявка, – фыркнула бабушка Непаха. – На-ка, возьми саквояж и проводи меня, раз уж решила путаться под ногами с утра пораньше.

– Мама больше не разрешает мне уходить далеко от дома.

– Можно подумать, ты слушаешься маму! – сказала бабушка Непаха, поправила шляпу и, даже не посмотрев на своё дерево, пошла к воротам парка, раздвигая новорождённую траву.

Кабадя схватила саквояж и бросилась вдогонку. Саквояж был очень лёгкий, будто бабушка Непаха набила его невесомыми осенними листьями. Парк ещё спал. Было тихо, просторно.

– Нас уже начали рубить, – сказала вдруг Непаха. – Видишь? – Она не глядя махнула лапой в сторону забора.

Там лежали спиленные ивы. «Семьи Миндаль, Крыжовника и дяди Шука», – ужаснулась Кабадя и беспомощно посмотрела на бабушку Непаху. Ей стало так страшно, как никогда ещё не было.

– Они сделают здесь автостоянку! Конечно! Что ещё они могут сделать? – шипела бабушка Непаха. – Люди разучились ходить пешком, им больше не нужны деревья и сказки. Им нужны только машины и асфальт!

– Разве можно жить без деревьев?

– В том-то и дело, – усмехнулась бабушка Непаха. – Нельзя! Без деревьев людям будет просто нечем дышать! Они связаны друг с другом гораздо сильнее, чем могут себе вообразить! Но кому это интересно? Ведь есть машины! Люди стали высокомерными и глупыми! Скоро они вырубят все деревья и вымрут сами! Так им и надо!

Кабадя промолчала. Она плохо знала людей, но ей казалось ужасно глупым и несправедливым поступать так с их парком! Она знала, что такое машины. Чтобы попасть в Почти Сосновый лес, надо перебежать огромную дорогу, и, хотя машины ездят по ней медленно и редко, Кабаде каждый раз становится плохо от их рёва и запаха. Страшно представить, что эти машины будут жить в парке вместо деревьев.

– А вчера… – сказала бабушка Непаха, и голос её стал совсем другим. Он задрожал и будто состарился. – Вчера они пришли со своей страшной пилой к моей девочке. Она оказалась крепкой, им не по зубам. Люди провозились до темноты, оставили на её коре уродливые шрамы, но так и не смогли сломить. Я знаю: они вернутся сегодня. Я не могу этого вынести. Я ухожу. Молчишь? Осуждаешь старую Непаху? Конечно, твои сумасшедшие родители будут со своим деревом до конца, но я простая мастерица волшебных свечек. Моё сердце разорвётся на части, если я буду смотреть, как её пилят.

Какое-то время они шли молча. Потом Кабадя спросила:

– Почему вы сказали, что мои родители сумасшедшие? Разве это неправильно – служить своему дереву до конца? Разве не в этом предназначение шумса?

– Конечно, в этом, – вздохнула бабушка Непаха. – Они молодцы, твои родители. Таких уже не осталось. Они будто сошли со страниц Ёкки-Токки, полные всякого глупого героизма и сумасбродства. Большинство шумсов испортило соседство с людьми. Мы стали слишком бояться за свою шкуру.

– Вы не любите людей, – поняла Кабадя.

– Нет. Не люблю. Я люблю сумасшедших шумсов, у которых хватает мужества быть со своим деревом до конца.

Кабадя совсем запуталась. Ещё ни один взрослый не разговаривал с ней так долго и так серьёзно. До самого восточного края парка они молчали. Первая весенняя трава наполняла воздух тонким, нежным запахом новой жизни.

– Что происходит с деревьями, когда их рубят? Что люди делают с ними потом? – спросила Кабадя.

– Много разного, – проворчала бабушка Непаха. Ей не хотелось думать об этом. – Могут сделать какие-нибудь финтифлюшки вроде расчёсок или подставок под горячее, а могут просто изрубить на дрова и сжечь, превратить в золу.

– Золой ведь удобряют землю, да? – несмело уточнила Кабадя. – Мне дедушка рассказывал, что от золы все растения лучше растут.

– Хочешь сказать, что сегодня моё дерево погибнет не зря? Что ж, это неплохое утешение для старухи вроде меня.

Вот и восточный край. Здесь росли кусты сирени и дикие яблони и лежал плоский серый камень, на котором в день летнего солнцестояния шумсы устраивали танцы.

Бабушка Непаха забрала у Кабади свой невесомый саквояж, лихо свистнула – и с ветки тополя к ним спустился воробей. Кабадя узнала его: этой зимой на скачках в Ёоль этот воробьишка пришёл последним. Бабушка Непаха нежно погладила взъерошенные пёрышки, потом погрузила на спину воробью свой саквояж и взобралась сама.

Она посмотрела на Кабадю с высоты и сказала:

– Пожалуй, я наврала тебе. Я люблю людей. Я люблю любопытных детей, которые бегают по парку и хлопают деревья ладонями, будто играют с ними в салочки. Я люблю тех двух учительниц, что вырастили наш парк с такой любовью. Я люблю дворника, который собирает мусор, даже сняв свой халат и положив метлу. Даже когда просто идёт мимо, этот дворник всё равно наклонится и поднимет бумажки. Но я ненавижу тех, кто приходит и рубит, не задумываясь о том, что это дерево росло здесь, когда его самого ещё на свете не было.

Воробей нетерпеливо чирикнул. Бабушка Непаха вздохнула.

– Пойди-ка сюда, я скажу тебе кое-что.

И, наклонившись, бабушка Непаха прошептала на ухо Кабаде рецепт свечек, которые согревают и дарят свет, но не обжигают деревья. Потом воробей взмахнул крыльями, бабушка Непаха прижалась к его шее, и они полетели на юг. Кабадя долго смотрела им вслед.

Когда она вернулась домой, дерево бабушки Непахи лежало на земле вместе со вросшей в него веткой Аркаши. Вокруг суетились люди в чёрных рукавицах. Кабадя спряталась под лист мать-и-мачехи и долго плакала.

Конец

Когда бензопила вонзила свои зубы в ствол Аркаши, ему вдруг вспомнилось, как он был семечком, совсем крохотным и лёгким. Как его несло в потоках воздуха и опустило на землю, присыпало шуршащими, ломкими листьями, и как лили дожди, проталкивая семечко всё глубже в землю, а потом на опавшие листья лёг снег, они сопрели и стали тёплыми, тяжёлыми.

Семечко дремало, грезило, потом ему стало жарко и захотелось потянуться, оно толкнулось, выпрямилось – и вот над землёй и прелыми листьями показался росток. Вокруг было много других ростков, они перешёптывались и хихикали. Все они были ровесниками, и им было что обсудить.

Аркаша рос и креп, набирался сил, предчувствуя лето, как вдруг его и ещё нескольких его приятелей выкопали из земли, замотали корни в душный мешок и понесли куда-то. Вокруг всё тряслось, и было больно, а какой-то человек кричал рядом:

– Эй, водила, потише, не дрова везёшь!

Слово «дрова» так перепугало ростки, что многие упали в обморок и плохо помнят, что было дальше. А было очень интересно! Их принесли сюда, в парк, и земля здесь была хорошая, мягкая, сочная. Какая-то женщина в резиновых сапогах командовала, что и как делать. И вот мальчишеские руки вытащили Аркашу из душного мешка, опустили в яму, присыпали землёй и полили. Он ещё долго помнил потом на своей коре мозолистые руки мальчишки. Иногда тот мальчишка приходил к Аркаше, хлопал по стволу, и ясенелистный клён улыбался, как умеют улыбаться только деревья.

А теперь визжала пила. Аркаша успел подумать, что здесь, в этом парке он прожил хорошую жизнь. Ведь не каждому так везёт с шумсами, как ему. Что же они будут делать теперь, когда его не станет?

А потом Аркаша почувствовал, как Небесное Дерево протянуло ему свои ветви и зашептало что-то ласковое. Как качнулось небо в сетке тонких веток соседних деревьев, как загудела земля. Аркаша наклонился, он успел вспомнить разноцветную Кабадю и мысленно пожелать ей удачи.

И там, где был его ствол, осталось только небо.

Книга вторая. Почти сосновый лес

Для деревьев истории никогда не кончаются. Они сплетаются, срастаются, переходят одна в другую, разворачиваясь, словно бесконечный свиток.

Конец одной истории становится началом следующей, и так продолжается веками и тысячелетиями.

Кэти Аппельт. Под крыльцом

История первая. На новом дереве

Сосна с дуплом

Мама Люся сидела на крылечке дупла и штопала скатерть. Это было дупло сосны, в которой она нашла Кабадю, когда та сбежала из школы в самый первый день учёбы. Как давно это было! Мама Люся горько вздохнула. Нет, уже никогда их жизнь не станет прежней… Для шумса не может пройти бесследно гибель его дерева. Кабадя плакала трое суток не переставая, у Дрёмы пропал аппетит, малыши испуганно жались друг к другу и молчали, всё время молчали, а Ле-ле из рыжего стал серым. Про папу Орро и вспоминать не хотелось: он винил во всём себя! «Если бы, – говорил он, – я лучше следил за нашим Аркашей! Вовремя замазывал трещины в коре! Не давал разрастаться веткам! Но мне нравилось, что он такой ветвистый! Я думал только о себе, я никудышный шумс!»

Мама Люся гладила его тогда по плечу и утешала как могла. Люди всегда рубят деревья. Они рубят самые лучшие, чтобы построить себе дома. Они рубят старые и ветвистые, потому что считают их некрасивыми. Люди ничего не понимают в деревьях! Мама Люся сердито воткнула иголку в скатерть. Всё их добро пропало вместе с деревом. И чудные белоснежные скатерти из лепестков дикой яблони, которые бабушка Непаха подарила им с Орро на свадьбу, и чайный сервиз из тончайших чешуек сосновой коры – подарок дедушки Ло-Ци, и кувшин из лунного серебра… Во что она будет теперь собирать росу для крикале?! Да всё, всё пропало!

Мама Люся одёрнула себя: будто в барахле дело! Главное – их Аркаша погиб. Да и сами они чуть не погибли! Когда смертельный, бешено вращающийся диск вонзился в дерево, Кабадя пронзительно закричала, а мама Люся схватила близнецов и бросилась из дома. Но было поздно! Поздно! Внизу стояли люди, смотрели вверх. Лучше разбиться, чем попасться тем, кто убивает их дерево!

Вот тут-то и появились они.

– Крылатики! – крикнул Ле-ле и бросился вниз.

Один из крылатиков поймал его, пролепетал «ко-та-ле-бик» и понёс Ле-ле в сторону дедушкиного чердака. Остальные похватали Кабадю, Дрёму, близнецов, маму Люсю… Папу Орро несли сразу двое крылатиков. Папа плакал.

Какое-то время они жили у дедушки Ло-Ци на чердаке и оплакивали Аркашу. Дедушка Ло-Ци поил их чаем с брусничным джемом, но и это не помогало. На третий день папа Орро выглянул в окно чердака. Отсюда был виден поредевший парк. Да что там – «поредевший»! Остались только совсем молоденькие яблони и кусты сирени у забора. Все шумсы исчезли, никто не захочет жить там, где прошли пила и топор. Папа Орро вздохнул и выпрыгнул через окно на крышу. Мама Люся посмотрела ему вслед, но ничего не сказала. Она знала: надо идти в Почти Сосновый лес, искать свободное дерево. Да разве его найдёшь? Умные шумсы когда ещё переехали!

– Зато мы были с Аркашей до конца, – прошептала в который раз мама Люся и опять вонзила иголку в скатерть.

Что ни говори, а крапивные коврики тоже жалко. Сейчас их семья просто нищая. Добрые родственники и соседи, те, что успели перебраться в лес раньше, дали им самое необходимое. Но что это за скатерти? Дырка на дырке! Блюдца – все разные! Блёклые простыни и занавески! Мама Люся очень страдала.

Да и всей семье было худо. Всё равно, что переехать из маленькой уютной деревни, где ты всех знаешь, в огромный город. Хорошо ещё, что мама Люся вспомнила о сосне с дуплом. Странное это было дерево, никто не хотел в нём селиться. Оно и понятно – сосна с дуплом, разве так бывает? Но мама Люся как-то сразу полюбила её: помнила, что именно здесь нашла свою дочку, когда уже совсем отчаялась, и была благодарна этой одинокой сосне. Они устроились прямо в дупле. Здесь было просторно, сухо, пахло смолой и близким летом. Папа Орро приложил ухо к стене и долго слушал. Потом сказал смущённо:

– Ну, кажется, она не против.

– Как её зовут?

Папа сказал, но это слово ни выговорить, ни перевести на шумсный язык не получится, такое оно древнее. Так что мы будем называть её просто Сосна.

Дразнилки

Орешек швырнул в угол ольховую шишку и грохнулся на пол. Мама Люся так давно не видела своего младшего сына капризничающим, что чуть не выронила соусник.

– Что случилось, дорогой?

Орешек стукнул кулаком по полу. А потом ещё и ещё. Так делают совсем маленькие шумсята, когда хотят двадцатую нектарную конфету или очередную травяную куклу. Но Орешек уже большой для подобных капризов! Мама Люся быстренько вытерла лапы полотенцем и подсела к сыну. Она погладила его по спинке и спросила самым ласковым голосом:

– Что тебя расстроило, мой хороший?

– Ничего! – буркнул Орешек.

Тут уж мама совсем растерялась. Если бы так ответила Кабадя – это одно: тот, кто родился разноцветным, с пелёнок сам справляется со своими проблемами. Но Орешек! Её маленький, робкий Орешек, чуткий и добрый!

Мама Люся попробовала поднять сына, чтобы заглянуть ему в глаза, но Орешек оказал такое сопротивление, что она только вздохнула и сказала устало:

– Хорошо, не буду тебя мучить. Захочешь рассказать – я рядом.

– Да, «рассказать»! – тут же взвился Орешек. – Что тут рассказывать? «Парковый, парковый, парковый!» – только и слышишь!