Читать книгу "Брат мой Авель"

– Какой в этом смысл? – проговорил опекун Авеля. – Остальные мертвы. Истязать их страхом не получится. А этот… Он без сознания. Какой смысл его жечь?

– Humanism? – усмехнулся англичанин.

– Здравый смысл, – возразили ему. – Соляра – необходимый на войне ресурс. Зачем тратить его попусту?

Говоря так, опекун крепко удерживал Авеля за запястье. Он был прав, потому что намерения его подопечного поменялись. Авель более не намеревался отгораживаться от этой ужасной ситуации. Левой рукой он выхватил из-за голенища нож, правую вывернул из клешни своего непрошеного благодетеля.

Авель сделал шаг вперёд, когда кто-то уже выхватил из ряда полную канистру. Самый ретивый или самый свирепый? Англичанин отскочил в сторону, когда Авель налёг грудью на ствол его автомата. Оглушительно щёлкнул предохранитель. Авель подался вправо. Кувырок, оглушительный запах свежей крови. Он смог побороть дурноту. Он сумел одним ударом в шею добить пленного. Прежде, чем потерять сознание, он убедился, что «москаль» мёртв.

* * *

Они говорили по-английски, не подозревая, что Авель понимает каждое слово.

– Кто этот дурачок? Он тоже русак? Ах, у вас тут всё так перепутано. Не поймёшь, где русский, где украинец.

– Это сын богатого человека. Говорят, его отец торгует оружием и имеет фабрику по производству снарядов в Канаде.

– Ну, тогда он точно украинец, но только сумасшедший. Впрочем, все богатые сынки одной национальности. Космополиты! А что такое космополит? Космополит – это слюнтяй и псих в одном лице. Он не выдержал вида крови… ах-ах-ах!!! Он не пожелал видеть настоящего допроса! Бррр…

И англичанин расхохотался.

– Я думаю, Гречишников оботрётся. Это пройдёт у него, – проговорил собеседник англичанина.

– Нет. От него надо избавляться. Отослать к папочке в Канаду.

– Папочка его в Харькове, и это человек с большими связами…

– В Украине все коррумпированы. Продаётся и покупается всё.

– При СССР отец Святослава Евгеньевича Гречишникова занимал высокое место в цеховой иерархии. Джем. Не слышали? Цеховики в то время являлись своеобразной элитой преступного мира. Джем слыл человеком с большими связями в самых высоких кругах. Способность завязывать связи с самыми различными людьми Святослав Гречишников унаследовал от своего отца.

– Украина – очень коррумпированная страна, – повторил англичанин.

– Мы живём по своим понятиям, – возразили ему.

– А надо жить по закону!

– Понятия – это и есть закон. Ссориться со Святославом Гречишниковым тут никто не будет. В Харькове, в конце бывшей улицы Карла Маркса, ранее Момрарской, а нынче улицы академика Ефремова, есть заведение с психиатрическим уклоном. Там за плату можно получить отдельную палату…

– Да ты дока в таких делах!..

– Станешь тут докой! Там уже обретаются двое наших. Пусть сынок Гречишникова к ним присоединится.

* * *

Авель смотрит в окно. Сквозь посеченные кроны тополей проступает остов полуразрушенного дома – обычная, тривиальная двенадцатиподъездная девятиэтажка превращенная ночным прилётом в символ этой войны: два подъезда обвалились, выбитые окна, как распахнутые в крике ужаса рты. Над завалами железобетонных конструкций муравьишками копошатся люди в светоотражающих жилетах.

Авель слышит голоса в соседних помещениях. Это медицинский персонал обсуждает подробности ночных событий. Говорят о том, что этой ночью Харьков сильно пострадал. На все завалы не хватает рук, разбирают медленно, а под завалами всё ещё могут находиться люди.

Тогда Авель решился. Он шёл по широким коридорам больницы, интуитивно определяя дорогу к выходу. Вдоль стен на скамьях сидели мужчины разных возрастов с перевёрнутыми, искажёнными болезнью лицами. Некоторые беспорядочно бродили, как броуновские частицы, из конца в конец коридора, от запертых дверей в палаты к окнам и обратно. Авель понял, что в дневное время пациентам психиатрической клиники находиться в палатах запрещено и только для него, сына Святослава Гречишникова, было сделано исключение. Однако никакие праздные догадки и умозаключения не собьют человека, у которого есть цель. А целью Авеля Гречишникова являлась девятиэтажка за больничным забором и погребённые под завалами люди.

Авель беспрепятственно вышел из больничного корпуса, но на КПП пришлось объясняться. Охранник отнёсся к его намерениям с сочувствием. Он лишь позвонил кому-то, прежде чем выпустить Авеля наружу.

Начальник спасателей, обладавший звонким командирским баритоном, оценив крепость его мышц, выдал ему светоотражающий жилет, каску и респиратор, указал место приложения усилий.

Спасатели работали слаженно, переговариваясь только по мере необходимости. Через несколько минут Авель уже знал всех по именам. Время от времени кто-то из них присаживался передохнуть, закуривал, жадно пил воду из пластиковой бутылки. Авель замечал на лицах новообретённых товарищей смертельную усталость на грани полной опустошённости. Лишь немного передохнув, они снова принимались за дело, словно двужильные карабкались по горе осколков, где вручную, где инструментом гнули арматуру, цепляли крючья лебёдки, ворочали тяжёлые железобетонные глыбы. Время от времени командирский баритон объявлял минуту тишины, и тогда всё затихало, превращаясь в слух. В такие минуты Авелю становилось страшно. Он желал погребённым под завалами мученикам мгновенной смерти, без осознания своей страшной доли, без последних мук сдавленного, израненного металлом арматуры тела.

За тяжёлой работой позабылись злоключения последних недель. Да какие там злоключения? Ну, стрессанул немного. Но руки-ноги-то целы, а остальное как-нибудь забудется. К злодейству он непричастен. Нет, не причастен!

От долгой работы его руки покрылись ссадинами, под ногтями запеклась кровь. За что бы он ни ухватился, на всём оставались его кровавые отпечатки. Но это всё не страшно. Это искупление. Впрочем, несколько фальшивое искупление, ведь больше всего он боится обнаружить тело человека, мертвеца, принявшего мученическую смерть. А превыше этого он боится наткнуться на живого ещё человека. Увидеть страдание снова? Нет, такой доли для себя он не желает, но и уйти с завала он не может, ведь другие спасатели уже привыкли надеяться на крепость его тела. Он, Авель Гречишников, большое подспорье на такой тяжелой работе.

Авель попытался молиться, но с непривычки молитва не шла на ум. Запеть? Но что же? Надо что-то оптимистическое. «Луч солнца золотого»? Пожалуй, нет.

– «И пусть под ноги одни ухабы судьба, как прежде, бросает мне. Ей благодарен за то хотя бы, что я летаю ещё во сне…»[7]7
  Стихи Леонида Дербенева.


[Закрыть] Голос Авеля хрипел, дыхание сбилось, когда он, напрягая жилы, сдвигал в сторону тяжёлый обломок.

– Что же ты замолчал, сынок? Там был ещё припев, – проговорил кто-то совсем неподалёку. – Песня из фильма «Земля Санникова»?

– «И солнце всходило, и радуга цвела, всё было, всё было, и любовь была…»

Голос хрипел, срывался, не слушался, но кто-то рядом уже подпевал. Авель возвысил голос.

– Пылали закаты, и ливень бил в стекло. Всё было когда-то, было да прошло…

Сердце билось в рёбра. Он по-собачьи, ногтями отбрасывал обломки. Чьи-то проворные руки помогали ему. Чьи-то голоса подпевали довольно стройно. Кто-то уже пожимал и гладил выглянувшую из-под цементного крошева серую руку. В ответ она пошевелила пальцами. Они удесятирили усилия. Кто-то ломиком отвалил кусок старого железобетона, и они увидели лицо страдальца. Оно было так же серо, как и всё на этих скорбных руинах. Кто-то дал страдальцу напиться. Кто-то суетился и грёб, как такса в охотничьем кураже.

– Парнишка, ты пой, – прошептали серые губы. – Если б ты не пел, я уж и помер бы наверное.

Что же петь? Авель раздумывал недолго.

– «Счастье вдруг в тишине постучалось в двери. Неужель ты ко мне? Верю и не верю. Падал снег, плыл рассвет, осень моросила. Столько лет, столько лет где тебя носило?»[8]8
  Стихи Леонида Дербенева.


[Закрыть]

Кто-то хрипел и ругался. Кто-то крошил ломиком осколок плиты на более мелкие фрагменты. Вот из каменного крошева показались плечи страдальца. Вот выпросталась наружу вторая окровавленная рука.

– Тяни его!..

– Носилки! Где врач?!!

– «Столько лет я спорил с судьбой ради этой встречи с тобой! Мёрз я где-то, плыл за моря. Знаю – это было не зря…»

Страдальца унесли. Авель повалился сначала на живот, потом перевернулся на бок, а потом и на спину. В поясницу впился твёрдый осколок. Глаза уставились в зияющее бесстыдно голубое небе. Губы предательски дрожали. Щёки увлажнились.

– Не напрасно. Не напрасно было… – бормотал Авель.

– Поднимайся. Я помогу тебе, сынок…

Авель обернулся на знакомый голос. Отец! Как он оказался тут?

– Работать голыми руками опасно, – проговорил Святослав Гречишников, потягивая ему брезентовые рукавицы.

Какое-то время они работали плечом к плечу, переговариваясь только по мере необходимости. Наконец командирский баритон снова объявил минуту тишины. Они стояли, склонив головы. Слушали. Минуты текли в полной тишине. Потом старшие решили продолжать разбор с помощью экскаватора, а отец и сын отправились восвояси.

* * *

Они вернулись в палату. Авель обмыл окровавленные руки. Кто-то в белом халате протянул ему склянку с перекисью водорода, и он обработал ссадины.

– Ты ранен? – спросил отец.

Авель кивнул.

– Рана болит?

Надо что-то ответить отцу. Сказать правду? Он поднял голову, желая встретиться с отцом взглядом, и понял, что тот осматривает его, выискивая следы ранений.

– Тебе наложили повязки… Я так понимаю, рана оказалась легкой… – В тоне отца слышалась приятная Авелю озабоченность.

– В физическом смысле ран нет, – проговорил Авель. – Я дал согласие отправиться сюда, потому что… потому что… это безумие…

Отец выдохнул, тяжело опустился на постель рядом с ним и проговорил:

– Да, я знаю. Тут двое ваших из «Кракена». Один всё время молчит, а другой… Это страшная война случилась с нами. Страшная.

Они очень похожи, отец и сын Гречишниковы. Оба среднего роста, но коренастые, с широким и тяжёлым костяком, с обильными светло-русыми шевелюрами на головах. Их похожесть не ограничивается внешним сходством. Авель чуть более хрупкий, ранимый, чувствительный, но такой же решительный, твёрдый. Мужик.

– Наше поколение шестидесятников пережило многое. Как там поёт этот татарин на лицо, но с фамилией хохляцкой? «Раньше был ты хозяином империи, а теперь сирота»? Так вот, мы – поколение сирот – хотели, чтобы у наших детей, бумеров, жизнь была посчастливей нашей, и перестарались…

Авель пожал плечами:

– Разве можно быть слишком счастливым? – проговорил он. – Счастье либо есть, либо его нет. Разве можно быть слишком счастливым?

– А ты помнишь, как говорила твоя бабушка? Всё есть, а счастья нет – так говорила она. Счастье – это нажраться хорошей еды, если ты голоден, а не лопать деликатесы каждый день. Счастье – это как следует отдохнуть после плодотворного труда, а не нежиться весь день напролёт семь дней в неделю. Когда нечего хотеть, разве это счастье? От такой жизни человек становится вялым, инфантильным, тупеет. Это с одной стороны. С другой – он боится утратить привычный комфорт, а потому… Крысы в таких условиях перестают размножаться. Я в двадцать пять лет первый раз стал отцом, и это не рано. Тебе тридцать, и мне бы хотелось узнать: где твоя женщина?

Авель вспыхнул. С одной стороны, он был счастлив тем, что через столько лет его суперзанятой отец вдруг заговорил с ним по-человечески. С другой…

– У мужчины должна быть постоянная женщина, – проговорил отец. – Хотя бы одна…

Отец прервал сам себя на полуслове, задумался о чём-то. Кожа на его лице собралась складками, губы сложились в забавную гримасу, и Авель вдруг понял, что очень-очень, больше чем кого-либо на свете, любит этого человека.

– Ты сказал «хозяин империи»…

– Да…

– Мне не совсем понятно, какую империю ты имел в виду.

Лицо отца разгладилось, снова сделавшись обычным – замкнутым, непроницаемым.

– Ту самую, которую имел в виду Юрий Шевчук. Удивлён? Все шестидесятники, да и семидесятники тоже – о стариках я уж и не говорю! – дети совка. Все мы, от Алексея Николаевича Косыгина до самого распоследнего вора, в прошлом – хозяева империи.

– А мы?

– Бумеры? Мозги промыты, но в остальном…

Отец уставился на Авеля. Его лицо ровным счётом ничего не выражало, но голубые глаза-буравчики сверлили голову Авеля, как две бормашины.

– Вы не креативны, – проговорил отец после короткого молчания. – Одурманены, но небезнадежны. Сегодня я наблюдал, как ты вытаскивал этого страдальца… Такая самоотверженность: руки изранены, смертельно устал, но не отступил. А ещё ты пел.

– Ну да! И что?

– Меня удивил не только репертуар, но и аранжировка.

– Ничего удивительного. Репертуар с твоей флэшки, которую ты оставил в моём «ягуаре», ну а аранжировка… Ты знаешь, я не Муслим Магомаев. Не те вокальные данные, вот и приходится выкручиваться…

Отец присел на койку. Архаичная металлическая сетка, на которой лежал тощий ватный матрас, заскрипела. Авель хотел бы сказать отцу, как любит его, но тот, казалось, был где-то далеко, не дотянешься.

– Ты намерен остаться здесь ещё на одну ночь? – быстро спросил отец, думая о чём-то своём.

Нынче он удостоверился в том, что его сын, как ему казалось, в надёжном месте, в удовлетворительном состоянии. В таком случае он, Святослав Гречишников, может заняться другими, белее важными делами.

– Не знаю… – пробормотал Авель, не надеясь более вернуть себе внимание отца.

– Ты мог бы отправиться в аэропорт отсюда. Вещи твои я пришлю…

– Рейс до Торонто? – усмехнулся Авель.

Ну вот! Всё вернулось на круги своя, и отец опять стал прежним, непререкаемым, непробиваемым.

Авель повалился на койку, демонстративно повернулся лицом к стене.

– Инфантильность, – буркнул отец. – Против родителей бунтуют в четырнадцать, а тебе уже тридцать.

Архаичная металлическая сетка дрогнула и заскрипела. Авель понял: время свидания исчерпано, и Святослав Гречишников намерен отправиться по своим делам.

– Прохлаждаться в психиатричке – это в духе времени. Мода! – воскликнул Святослав Гречишников, прежде чем энергичным твёрдым шагом выйти за дверь.

Авель обернулся. На тумбочке возле кровати лежал билет на рейс Харьков – Торонто, как и следовало ожидать, через Стамбул. Какая пошлость! Авель скривился. Всё по старинке. Всё на бумаге. Он достал из кармана айфон. Защёл в почту, чтобы ещё раз проверить дату и время вылета. Всё в порядке. Рейс на Тель-Авив отправляется послезавтра днём. Отцу он напишет из самолёта. Извинится, объяснится и так далее. А пока он ещё полтора суток будет, как выразился отец, «прохлаждаться в психиатричке». По крайней мере, здесь с него никакого спроса. Здесь поступай, как знаешь. Впрочем, вокруг много ещё целых жилых домов, а у противника много бомб и ракет…

* * *

Авель улетел в Тель-Авив с четырьмя своими товарищами (ударник, гитара, клавишник и звукооператор). Пришлось всем оплачивать перелёт и подъёмные. Транспортировка аппаратуры также влетела в копеечку. Авеля поддержала мать, выразившая полную солидарность с таким решением сына.

Отцу Авель написал уже из Тель-Авива.

«Напрасно, – ответил тот. – Торонто лучше. На Ближнем Востоке скоро разразится такая война, что столкновение русских друг с другом покажется миру сущей ерундой. Так что берегись».

Этим заявлением участие отца в делах сына не ограничилось. За сообщением последовала значительная сумма денег, а ещё позднее в аэропорт имени Бен-Гуриона приземлился так называемый «директор». Очередной клеврет и спасатель. Безымянный, никогда не выходящий из тени человек, оказался талантливым администратором и скоро дела артиста A'vel и его труппы пошли в гору. Оригинальное исполнение советских песен на русском языке чрезвычайно понравилось жителям крошечного Израиля. A'vel – теперь он даже мысленно именовал себя таким образом – разъезжал с юга на север и обратно вдоль средиземноморского побережья. Он завёл блокнотик с листами в клетку, на которых вместо автографа или контрамарки рисовал брошенный в Харькове «ягуар». Эти его автографы пользовались таким же успехом, как песни Соловьёва-Седого, Фрадкина и Пахмутовой в его исполнении. Сборы группы становились всё богаче, а отели, где они останавливались всё комфортабельней. A'vel уже подумывал о покупке собственно жилья. Только с локацией никак не мог определиться. Север Израиля с его пустоватыми городами его не устраивал. «С Хезболлой не шутят», «Хезболла – серьёзные ребята» – так говорили израильтяне. Эти слова и безлюдье городов на севере Израиля – вот всё, что напоминало о словах отца, пророчивших войну на Ближнем Востоке. Тель-Авив раздражал Авеля своей мусорностью. Яффо – город для очень богатых, а Авелю не хотелось одалживаться у отца. Он остановился бы на Ашдоде, но жильё в первой прибрежной полосе так же дорого, как в Яффо, а иные варианты душу не радовали. Шагая по бесконечному пляжу, вдыхая средиземноморский бриз, Авель с замиранием сердца вспоминал дачу бабушки под Харьковом, густую тень в зарослях акации, цветущий жасмин, сирень, яблочный и медовый Спасы, купание в зеленоватой воде лесного озера. В детстве лето под Харьковом казалось ему порой слишком жарким, но что такое северное лето по сравнению с пышущей зноем Святой землёй?

В Израиле лето длится восемь-девять месяцев. Остальное время царит весна. Зимняя одежда не нужна. Жизнь под раскалённым небом однообразна: либо тепло, либо жарко. Население Израиля, вне зависимости от того, арабы это или евреи, одинаково воинственно и меркантильно. И арабы, и евреи – все на одно лицо, как цыплята из одного выводка. Если уж строить собственную, отдельную от отца жизнь, то где-нибудь на среднерусской равнине, между Харьковом и Белгородом, среди яблонь и акаций, под пение соловьёв, без суеты. И чтобы дом с окнами в поле, а за полем сизая полоска леса. И лес и после всегда разные: зима, весна, лето, осень – всё разные настроения, разная пища, иной образ жизни. Но как же быть ему, Авелю, если именно сейчас в его родных местах злые люди раскочегарили такую кровавую баню, каких давно не бывало? Да и где взять подходящую женщину? Ведь без женщины дом с окнами в поле так же пуст, как вечно жаркий Израиль.

И в Тель-Авиве, и в Ашдоде Авель видел множество красивых женщин – и ни одна из них не выглядела одинокой, каждую сопровождал статный красавец или носатый карачун, патлатый и с огненным взором. Ему вспоминался восторг юной рыженькой русачки. Девчушка лет шестнадцати как-то раз попросила у него автограф. Она протягивала какой-то буклет, но Авель поступил по-своему. Вырвал из блокнота листок в клетку, чтобы явить миру очередной свой «ягуар». Девчонка поначалу онемела от счастья. Глаза её сделались глубоки, как озёра, веснушчатое личико порозовело. А потом Авель украдкой подсмотрел, как она записывает и отправляет кому-то сэлфи.

– Это мой любимый артист, – лепетала она на камеру смартфона. – Я никогда не была так счастлива… никогда…

Он сделал на несколько минут – а может быть и дней, и недель – счастливой юную русскую девушку, влюбленную не в него, но в созданный им спонтанно, по странному наитию, образ. Да, она влюблена в этот искусственный образ, но кто-то же должен полюбить и самого Авеля. Полюбить таким, каков он есть.

* * *

Мириам он встретил случайно.

Как любой истосковавшийся по морю северянин, прибыв в Ашдод весной, когда купальный сезон ещё не открыт, он первым делом бросился к морю. Пусть температура воды 17 градусов по Цельсию. Пусть свежий ветерок задувает под полотенце, разгоняя по спине рои мурашек. Разве северянина это остановит? Едва обсохнув, Авель снова и снова кидался в голубую рябь. Отплёвывался и фыркал, наслаждаясь горько-солёным вкусом средиземноморской воды. Его азарт подстёгивали нестройные, но искренние возгласы случайных, но благожелательных зрителей. Его азарт одобряли, и это являлось предвестием большого успеха.

Поначалу Авель не обращал на них внимания. Право слово, экая деревенщина. Шли по пляжу своей дорогой, но вот остановились и глазеют, и смеются, и хлопают в ладоши, будто не Авели узрели, а тридцать трёх богатырей с Черномором во главе. И весь их Израиль не страна, а крошечное еврейское местечко, неопрятное, замусоренное, обычное, как рваная застиранная юбка. В Украине таких местечек сотни. Всё-всё у них в Израиле обычное, не заграничное: и товары в магазинчиках, и толпа на улице говорит с кременчугским акцентом, и запах в общепите, как в какой-нибудь студенческой столовке, а туалеты в супермаркетах грязней, чем где бы то ни было.

Вот только море…

Нигде между Харьковом и Ужгородом вы не найдёте такого моря, такого неба, такой горько-солёной свежести, такого песка и таких камешков под ногами. Чёрное море и Азовское не в счёт – это совсем другие моря.

Авель выскочил из воды в пятый раз. Тело приятно горело. Он смеялся. Он пел. Не голосом пел, но душой:

– «Если бы парни всей земли вместе собраться однажды смогли – вот было б весело в компании такой, и до грядущего подать рукой…»[9]9
  Слова: Е. Долматовский. Музыка: В. Соловьёв-Седой. Первым исполнителем песни является Марк Бернес.


[Закрыть] Подхватывая полотенце и не переставая петь, он подмигнул смуглой, поразительно красивой и очень юной девушке. На такую стыдно глазеть, и Авель отвёл глаза.

– «Парни, парни, это в наших силах – землю от пожара уберечь. Мы за мир, за дружбу…»

Она хлопала в ладоши и подпевала, не всегда попадая в такт. Девушка чудовищно коверкала слова русского языка, но произносила их осознанно, будто действительно понимала смысл каждого слова:

– «…за улыбки милых, за сердечность встреч», – выговорила она.

Ей вторил старик. Высокий и улыбчивый, в волосах больше перца, в бороде – соли, очень смуглый и очень морщинистый, он притоптывал в такт огромными ногами, больше похожими на лапы хоббита, чем на ступни обычного человека. В руках он держал грабли и огромный полупустой пакет для мусора. За плечами его болтался объёмистый, весь в пятнах масляной краски рюкзак, в котором пометился небольшой мольберт. Снаружи болталась пёстрая палитра. Из кармана рюкзака торчал пучок кистей. Белая рубаха стрика была заляпана красками. Кисти его огромных рук также были раскрашены во все цвета солнечного спектра. На тыльной стороне его левой ладони он заметил вытатуированный портрет: знакомое лицо вполоборота, густые усы, крупный нос, волосы со лба зачёсаны назад. Портрет похож на Сталина… Нет. Это не может быть старик Виссарионыч. Это какой-то курдский или ливанский деятель. Нет, не может быть. Да и не похож.

– Меня зовут Мириам, – проговорила девушка, когда Авель натянул на себя шорты и рубашку. – В доме моей бабушки висел ваш портрет.

– Мой портрет? – переспросил Авель. – Но я не знаком с вашей бабушкой.

После того как она сама первая заговорила с ним, он мог рассматривать её невозбранно. Из-под чудовищной клетчатой чалмы на лоб выбежал крутой иссиня-чёрный локон. Глаза и зубы блещут, как чёрные и белые опалы. Смуглые щёки ослепляют гладкой матовостью. Овал лица… Что там говорили поэты про овал? Нежный, правильный, идеальной лепки? Как сформулировать, как описать такую красоту, которую не портит даже ужасная одежда. Вместе с тем между девушкой и её заросшим до глаз чалой бородой спутником наблюдалось очевидное родственное сходство. Эти резиновые тапки, эти бесформенные шальвары, оставляющие отрытыми узкие, унизанные звонкими браслетами лодыжки. Эта растянутая майка цветов рабочей партии Курдистана. Странный наряд для Ашдодского пляжа. Впрочем, отчего же странный? В руке девушка сжимала древко остроги, на которую накалывала найденный на пляже мусор. Оба, и дедушка, и его внучка, работали на пляже чернорабочими. Авель поморщился. Такая красавица – и чернорабочая, сборщица мусора. Кармен, по крайней мере, работала на табачной фабрике, скатывала на своём смуглом бедре сигары, в то время как эта красивей Кармен. На порядок красивей!

Авель сглотнул, ощутив неприятное в своей чувственности любопытство. Она же когда-то, в свободное от сбора мусора время, купается в море. В такие моменты она надевает купальник, как все девушки, или…

Нет, она не может быть, как все. Эта девушка, как Кармен, – эпический персонаж, достойная быть воспетой…

Авель перебирал известные ему мотивы, выбирая наиболее подходящий к случаю и проклиная себя за бездарность – он совсем-совсем не умел сочинять стихов. Из Авеля Гречишникова бард, как…

– Мая мама – курд, – проговорила девушка. – Но она вышла замуж за парня из православной семьи – моего отца. Но мама моей мамы была бойцом Рабочей партии Курдистана и в её комнате висел ваш портрет. Вот такой!..

Лучезарно улыбаясь, она развела руки в стороны. Выходило, что на бабушкином портрете Авель был изображён почти в натуральную величину.

Дедушка поддержал свою внучку.

– В доме моей сватьи было много советских плакатов… – Он немного помедлил, подбирая нужное слово, и, наконец, нашел: – Коллекция, – чётко артикулируя, выговорил он. – Там был и портрет генсека Сталина.

Слово «генсек» настолько изумило Авеля, что он брякнул:

– Иосиф Виссарионович Сталин никогда не был генеральным секретарём ЦК КПСС, как Брежнев или Черненко. Председатель Совнаркома, председатель Совета Министров СССР – вот его должности…

Господи, что он несёт?!! Двое незнакомцев, смуглые чернорабочие со средиземноморского пляжа, смотрят на него, как на блаженного. А в голове «блаженного» Авеля вертелись мотивы французского композитора периода романтизма Александра Сезара Леопольда Бизе. Ария Хозе слишком сложна. Авелю не спеть по памяти, да и нот у него нет, и цветка, который Хозе хранил в тюрьме, у Авеля нет. Как же быть?

Ленивый прибой ласкал их ноги своими прохладными прикосновениями. Огромные ступни старика тонули в мелком ракушечнике.

– Кто вы? – растерянно спросил Авель.

– Меня зовут Мириам, а моего дедушку Иероним. Мы оба из Хальбы. Это на севере Ливана…

Она говорила ещё что-то о родном доме, об отце и матери, о братьях и сестрах. Авель представлял себе не слишком-то уютный и пыльный городишко. Двух-, трёх-, пятиэтажные дома всех оттенков жёлтого и розового, от светло бежевого до медного и персикового, которые красиво контрастируют со светло-голубым небом. Окна почти всегда наглухо закрыты ставнями. По улицам катят старые запылённые автомобили. Сплошь «фольксвагены» и «форды», сплошь модели конца двадцатого века. Над витринами лавок и магазинчиков надписи арабской вязью. Городишко показался Авелю мерзким, но тем не менее близость моря в нём ощущалась. Он представил себе комнату, гостиную: устланные коврами низкие диваны, на белёных стенах слегка выцветшие советские плакаты. На плакатах физически и морально крепкие парни и девушки все на одно лицо: клоны Авеля Гречишникова. Авель видел такие плакаты в интернете. Действительно, если б не дреды и бриллиант в ухе…

– Ну как вам наш город? – тихо спросила Мириам.

– Это вам не сочный жиреющий Харьков… – брякнул Авель и тут же опомнился. – Это разбитый и обнищавший от бесконечной гражданской войны Ливан, – проговорил он и ещё раз, как ему подумалось, незаметно, глянул на татуировку Иеронима.

Оба рассмеялись, и это их добродушие совсем не походило на северное, харьковское добродушие. Авель смутился.

– В Харькове сейчас тоже война, – проговорил он.

– Мы слышали, как вы поёте, – выпалила Мириам. – У моей бабушки были патефон и пластинки.

– О! Винил – это круто!

– Вы поёте песни с тех пластинок…

Авелю очень хотелось расспросить девушку о её занятиях, но он почему-то постеснялся. Такая молодая, она должна же учиться. Не может такая бродить каждый день по пляжу, собирая мусор.

– Не только мусор. Мы с дедом вечером собираем лежаки, а утром снова расставляем их по местам.

Они говорили ещё о чем-то. Авелю казалось, будто Мириам умеет читать мысли. Она вела разговор, умело обходя острые углы, самым болезненным из которых являлась причина приезда Авеля в Израиль. Как сказать такой, что он испугался, что не выдержал военных испытаний, спрятался за спину богатенького папочки, без которого его сценический успех не состоялся бы. Да-да! В одиночку Авель не справился бы. Даже в выборе репертуара решающую роль сыграла флешка, подаренная отцом вместе с «ягуаром». Музыкальный вкус отца оказался козырным. Расходы его окупились с лихвой. Но как же быть с мечтой о домике с окнами в поле?

– Мне не нравится Израиль, – проговорил Авель.

Он и не заметил, что они уж больше не стоят лицом к лицу в каких-то нелепых позах, а идут рука об руку по бесконечному пляжу, просто прогуливаются в сторону Ашкелона.

– Слишком жарко?

– Не в этом дело…

Авель пнул попавшуюся под ноги жестянку из-под колы. Он вдруг подумал: вот сейчас Мириам наколет этот мусор на свою острогу и ловким движением отправит в целлофановый мешок. Однако так не случилось. Куда-то подевались и острога, и мешок для мусора, и нёсший его дедушка Иероним.

– В Израиле слишком мусорно… – продолжал Авель. – Слишком много людей… Постоянно митинги какие-то, сирены ракетной опасности, будто и не уезжал из Харькова. Я искал покоя, а оказался в воюющей стране. Израиль пропах войной, и это неправильная война.

Мириам бросила на него непонимающий взгляд. Пришлось пояснять:

– Война, затеянная обречёнными на поражение, – это неправильная война. С самого начала всё пошло криво. Помнишь нападение на кибуц Бэери? Там всё не так просто… Инициаторы этой войны не ХАМАС. Так же и у нас: не русские затеяли войну. Воевать с самими собой – кто в здравом уме на такое пойдёт?

– Главная проблема евреев в том, что они колотят на собственное еврейство. Так было в Германии в тридцатые годы. Так было в США, где еврейские студенты пускали ко дну за Палестину…

Авель рассмеялся. Мириам уставилась на него теперь в недоумении.

– Надо говорить «забивают» и «топили». Это русский слэнг… Где ты учила русский?

– У бабушки. Она живёт недалеко от Биджара, на берегу реки Кызылузен…

Почему она лжёт? Биджар, Кызылузен – где это? И кто может говорить там на русском языке? Мириам продолжала. После маленькой и внезапной лжи она заговорила с милой искренней горячностью:

– В Германии евреи думают, что они немцы. В Америке евреи думают, что они американцы. В России евреи думают, что они русские. Здесь таких много. Теперь у них возникла новая шашка…

– …фишка.

– …они считают, что холокост – это не чьё-то преступление, а воля Всевышнего. И нападение на кибуц Бэери тоже воля Всевышнего… Наказание за грехи.

– Как же так? Они не правы, по-моему…

– Они правы. Они слишком… как это по-русски, когда человек слишком много ест и слишком привык к жизни без тягот и борьбы, будто вечно должен только загорать на пляже и больше ничего?..

– Зажрались твои евреи. Зажрались. И мы тоже, как евреи. Повелись на чужие сказки…

На самом деле Авеля не волновали какие-то там абстрактные евреи. Его волновала конкретно эта девушка, идущая с ним об руку по пляжу. Она совсем рядом, её пряный запах смешивается с ароматом средиземноморской волны. Теперь он знает, как пахнет счастье. А ещё он знает, что река Кызылузен, город Биджар (а может быть, это и не город?) и город Хальба чрезвычайно далеки от него. И девушка эта слишком молода и совсем ему чужая. И как ему, Авелю, её понять?