Читать книгу "Выше крыши"

III

В четыре утра на всю комнату раздается звук будильника. Максик не привык так рано вставать, в любой другой день он бы спрятался от раздражающего звука под подушку. Но не сегодня. Сегодня у него первое свидание с Настей, которое назначено на пять утра в какой-то, простите, жопе мира! Максику нужно будет проехать десять остановок прежде, чем выйти. А прежде, чем проехать, необходимо проснуться.

Он, помятый и с еле приоткрытыми глазами, идет по комнате, толком не оглядываясь. В надетых на ноги тапках шаркает по деревянному полу, мысли беспорядочно хватаются за все идеи разом, правая рука перед выходом в коридор дотягивается до календаря и срывает вчерашнее сто семидесятое апреля, иными исчислениями – семнадцатое сентября. Но Максик давно изобрел для себя эту штуку, уже почти сам верит, что, кроме апреля, никаких месяцев не существует. Первого апреля у него день рождения и, как можно догадаться, его собственный Новый год. Будучи ребенком, он набросал эскиз и спроектировал календарь вперед на десять лет. В полиграфии, когда настало время распечатывать листы, сотрудник спросил у него: «Это розыгрыш такой?» Максику очень понравилось, что календарь заставил того паренька улыбнуться, значит, коротыш все сделал правильно. Тем более что первого апреля еще и День смеха: Максик рожден для того, чтобы заставлять людей улыбаться и приносить им радость. Так, когда-то шутка переросла в образ жизни и странный календарь с апрельским месяцем, растянутым на триста шестьдесят пять и триста шестьдесят шесть дней, навечно поселился в его комнате.

– Максик, что случилось, дорогой? – ласково спрашивает мама, Раиса Петровна, едва сын появляется полуспящим зомби в кухне. Она, в отличие от мужа и сына, привыкла вставать рано, так как работает в теплице, а первая смена начинается в пять сорок.

– Тевирп, мам. Плесни мне чего-нибудь, я пять раз споткнулся на лестнице, – в кои-то веки Макс сожалеет, что его комната находится на втором этаже.

– Это заказ такой ранний, да?

«Это девчонка у меня без царя в голове», – думает Максик, но отвечает другое:

– Назначена встреча на пять утра.

– Ой, так время-то, время уже без двадцати минут! А ты неумытый и в трусах! Живо собирайся!

– Ну, ма-а-ама, – кривится Максик от ее беспокойного возгласа. Хотя она права: Макс опаздывает. Это какой же длинный был путь от комнаты до кухни?! Он точно где-то придремал на ходу, прислонившись к стене.

Неумытый и в трусах. Максик хмыкает. Папа тоже сейчас спит в кровати – неумытый и в трусах, и маму это вполне устраивает. Они много лет вместе, живут душа в душу и закрывают глаза на мелочи. К примеру, папа, Борис Андреевич, любит заводить ночную трель и будить Раису Петровну храпом. Мама не теряется – тыкает его под ребра пальцем, и папа затихает, перевернувшись на бок. Или мама: встает чуть свет и гремит посудой, готовит обед и ужин. А еще она всюду оставляет книги, где читала – там и бросила, хотя книжный шкаф стоит в коридоре. Борис Андреевич потом ходит, собирает разбросанные томики, а Раиса Петровна собирает за ним припрятанные в углах носки. В общем, идиллия, из-за которой сейчас принято разводиться, ибо это нарушение личных границ и все такое. Но Максик глубоко убежден, что дело не в личных границах, а в отношении друг к другу. И если любишь человека, вряд ли ночная «серенада» под ухом столь сильно расстроит.

– Я завернула тебе с собой парочку пирожков с вишней. Кофе налила в термос, – суетится по дому мама, закидывая в сумку всякую мелочевку вроде косметики, денег и зарядки для телефона. Она при параде – с ярко-накрашенными глазами и в бирюзовом платье. Раиса Петровна никогда не была художником, но цвета сочетает идеально, Максик не устает любоваться ее умениями и считает эту женщину самой красивой.

– Такими темпами я превращусь в сыночку-корзиночку, – вздыхает он, принимая мамину заботу.

– Чего это? Ты у меня худенький!

– Ты не поняла. По-вашему, это «маменькин сынок», – переводит с русского на русский Макс.

– О, нашел с чем сравнить! Ты и работаешь, и учишься, и даже вон с мэром лично знаком. И вообще! Все у тебя впереди, – видно, что мама спешит, но бросить «ребенка» в беде – все равно что выйти из дома без головы.

– Сколько вам с папой было, когда вы поженились?

– Девятнадцать.

– Не жалеешь?

– Максик, это мое лучшее решение. Тем более потом появился ты. Наше чудо, – мама, улыбаясь, ладонью приглаживает вставшие дыбом волосы Макса на макушке. Он обнимает ее перед уходом, как в детстве, когда она бежала на работу, а он чуть позже – в школу. И это томительное ожидание по вечерам, когда все вернутся и сядут за один стол, чтобы поесть, но больше, чтобы пообщаться, увидеться, рассказать всякие интересности. Может быть, старомодно, но Максику хотелось бы иметь такую семью, создать ее с кем-то, кто разделил бы его ценности.

Но пока что он просто выходит из дома и идет на остановку. В такое раннее время по городу ездит всего один автобус по давно изведанному маршруту. Максик и сам бы добрался вприпрыжку, огибая крыши, парапеты и подземки, но голова чудная, когда еще спит, и любое ускорение может привести к непоправимому. Даже солнце не греет, а только давит на глаза, выпуская лучи в хаотичном порядке.

Сидя в автобусе, Максик ловит взглядом подсвеченную панельку со страшной серой стеной, в самом низу забитой граффити (не он рисовал); на второстепенной дороге проезжает велосипедист и поднимает байк на дыбы, подскакивая на заднем колесе, как в цирке. Девушка в бежевом плаще шагает по тротуару в больших наушниках и подпевает какой-то песне, наверняка полагая, что ее никто не замечает. Но Максик все-все видит и улыбается. Думает: «Ясное дело, я чудо, а сколько нас, чудесных, в мире? Каждый сам выбирает, как ему чудить, и, главное, чтобы оно было по душе ему и его окружению. Мне повезло найти тех людей, которых мои чудеса делают счастливыми. Ну почти всех…»

– Доброе утро, красотка… – Макс оценивающе проходится по наряду Насти и добавляет: – Уэнсдей44
  Уэнсдей – главная героиня из американского сериала с элементами готики, детектива, черной комедии и мистики, основанного на сюжете о «Семейке Аддамс».


[Закрыть].

Настя молча проглатывает приветствие, в общем, как и всегда. Максик не рассчитывал, что она бросится к нему в объятия при встрече. Они стоят достаточно далеко друг от друга, не нарушая дистанцию, напротив – одинокий фонарь. Он, возможно, задуман как особенный, потому что выделяется на фоне построек – черный, минималистичный, с наклоном приблизительно в двадцать градусов, но в целом – просто черная палка, похожая на кол для казни. Отличная декорация для готической принцессы.

Настя в юбке, на этот раз достающей длиною до самых мысков ботинок, обтягивающая кофточка с рукавами заканчивается кольцом для средних пальцев, Максик раньше видел такие рукава у бальников, когда чуть-чуть увлекался танцами. Волосы заплетены в косички, наверное, именно они напомнили ему героиню сериала.

– Может быть, ты врешь все? Ну эти наряды, взгляды, разговоры. Что, если все это на волне восставшей из мертвых готики? – размышляет Максик, идя по правую сторону от девушки.

– Это состояние души, так не объяснить. И разве паркур не мертв?

– В каком-то смысле да, мода на него прошла. Но мы это делаем, потому что… не можем не делать.

– Что ж, ты сам ответил на свой вопрос. Мы занимаемся тем, что любим. И мы это делаем не потому, что модно и в тренде, а потому, что не можем этого не делать, – ступая спокойным шагом по бетонированной плитке, говорит Настя.

– Значит, мы зависимы и не можем остановиться?

– Брось, люди вообще достаточно слабые. Подвержены собственным привычкам, стандартам, стабильности.

– Не такие уж мы и разные, – подмигивает Максик и срывает с лица Насти первую в мире улыбку. Легкую, милую, с белыми зубками, выделяющимися на фоне черной губной помады. Правда, девушка тут же ее прячет, забегая глазами чуть вперед.

– Почти пришли, – переводит тему она.

Максик знает лишь одно примечательное место по этому адресу, да и то – бывать там ему как-то не приходилось. Место мрачное, тихое. Его пугающее умиротворение начинается прямо с кованой черной арки высотой в два метра. Ворота сюда вечно открыты. Настя и Максик останавливаются там, где время стирает границы, смысл быстро бегущей и утекающей жизни угасает, по обширному пространству гуляет одинокий ветер, играя с искусственными цветами, после прячась в кронах деревьев.

– Что общего у гота и трейсера? И тот и другой окажутся на кладбище, – Максик шутит, пытаясь тем самым отогнать страх, сковавший его по ногам.

– Дурак, – заявляет Настя и ступает на землю усопших, оставляя спутника позади.

– Извини, я просто не был готов ктакому свиданию.

– А это и не свидание. Иди за мной.

Максик вздыхает. Он, делать нечего, идет. Решил же уважать интересы других, пришла пора исполнять обещанное. К счастью, дождей давно не было, потому земля сухая, потрескавшаяся. Будь грунт хоть чуточку влажный – ботинки бы точно увязли в почве, смешанной с глиной. Газон на входе и дальше ухоженный, трава подстриженная, высоких сорняков или непроглядных бурьянов не имеется. Однако Максику все еще не по себе, особенно тогда, когда он доходит до первых могил. Внутри что-то сжимается, на надгробиях пестреют даты и года бесследно ушедших в мир иной. Максик опускает голову, боясь очередной раз соприкоснуться взглядом с числами и бесконечными рядами мертвецов. Тех, до чьих дел больше никому нет дела. Только последняя остановка и вечное пристанище.

– Нет, смотри. Мы здесь за этим, чтобы ты увидел, – оборачивается на него Настя и пальцами грубо тянет его за подбородок вверх. – Эд рассказывал мне про твою систему апрельского исчисления. Посмотри, везде ли здесь апрель, Макс? Посмотри.

– Не везде, – сжав губы то ли из-за обиды, то ли из-за ощущения собственной глупости, дрожащим голосом отвечает Максик. – Это нечестно. Я только хотел быть забавным. Неужели ты привела меня сюда в пять утра из-за моего апреля?!

– Мне плевать на твое сто семьдесят первое число.

«Плевать? Тогда зачем же ты его высчитала? Готовилась, значит?»– удивляется про себя Максик тому, как точно Настя выследила его календарь.

– Люди умирают. Конец у всех один. Вопрос лишь в том, что ты успеешь сделать до своего конца? Оставишь след в истории, воспитаешь будущих ученых, засадишь почву новыми саженцами или станешь бесцельно сигать по крышам?

– Я понимаю…

– Этот подросток, – кивает на свежую могилу Настя. – Разве он не заслуживает жизни? Может, он стал бы отличным архитектором или священнослужителем, или работником промышленного завода. Но его нить оборвалась, и у него нет ни единого шанса стать кем-то. Зато у тебя есть. Меня расстраивает, что ты этим не пользуешься. Многие из нас предпочитают не думать об этом.

Максик обескуражен. Он и вправду не думал, что встреча может завести их на кладбище, а уж тем более в такие серьезные темы, на которые он не то что не знает как говорить, боится даже размышлять в подобную сторону. Он больше не может стоять у надгробия, поэтому срывается с места и идет дальше. Переступая по тропинке, Максик отвлекается на шорохи собственных шагов. Хруст веток и шелест травы заглушают мысли. Настя поставила его в неловкое положение, ведь они так малознакомы, где говорить о вечном – все равно что с места в карьер, нельзя предугадать, чем закончится.

– Ты любишь здесь гулять? – найти подходящий вопрос оказывается трудно, но Максик справился.

– Да. Я часто здесь бываю, – отвечает Настя. – На этом кладбище у меня никого нет, а в крохотном селе, откуда я приехала, похоронены мои бабушка и дедушка. Я их навещаю, вспоминаю счастливыми. Думаю, все-таки они умели жить. Отдавали себя детям и работали на благо общества, у них особо не было денег, знаешь, никто не гнался за невидимой мечтой, дела были обычными, бытовыми, но объединяли людей. По вечерам никто не закрывался в собственном доме, все выходили во двор. Бабушки гуляли, дедушки играли в карты и чинили старые москвичи в гаражах. Мы, детьми, играли в прятки и салки.

– Прямо как мы с Ланой и Эдом, да? На площадке.

– Возможно. Только у вас это баловство.

– Что плохого в том, чтобы немного порезвиться, будучи взрослым?

– Правильно Влад сказал: вы заигрываетесь. Вы не чувствуете той грани, где пора остановиться. Как дети. Им тоже недоступен контроль.

– Боже, Уэн! Ты готова перечить каждому моему слову! Чего бы я ни сказал, все не так. Ну почему ты решила, что мы легкомысленны? Когда того требует ситуация – и я, и Эд, и Лана, тем более Влад, – мы собираемся и работаем вместе, – Максик не выдерживает мрачного тона, он взрывается, кружит вокруг не спеша идущей Насти и активно жестикулирует согласно интонации. – Я думаю… мы думаем о будущем! Часто ездим на благотворительные мероприятия и учим детей всяким трюкам, весной были в детдоме и на собранные средства накупили игрушек, книжек… Просто я не могу ходить постоянно грустным и разговаривать о смерти, уж прости. Да, мне нравится быть тем самым клоуном, если хочешь – придурком, который готов ради благополучия семьи и друзей на все. Даже переписать календарь. Даже разукрасить стену в цвета радуги. Даже не убирать круглый год елку-барахолку, раз она так радует всех… А-а-а-а-а!!!

Земля под ногами резко обрывается, и Максик летит вниз. Слова и мысли идут к черту, изо рта слышен только крик, который вскоре поглощает замкнутое пространство, а после – мягкое падение. Благо что обошлось без выпирающих из почвы веток, Максик чувствует под собой землю и ту самую липкую глину, наверняка приставшую к штанам и футболке при первом же соприкосновении.

Секунд десять Максик лежит смирно, свыкаясь с местом, в котором находится. А находится он в свежевырытой могиле, фон перед глазами ограниченный, прямоугольный, пугающий. Чуть позже в «экране» появляются бледное лицо и черные косички, спадающие с плеч.

– Живой? – спрашивает Настя, оглядывая Макса.

– Ж-ж-ж…вой, – его накрывает странное чувство, что если он скажет чуть громче, то на его голос непременно сбегутся все живые мертвецы, как в самых хороших ужастиках. – Помоги, – шепчет он.

– Давай руку.

Максик садится, оценивая свое состояние. Вроде как конечности шевелятся, спина чуть ноет от падения, но в общем-то он отделался всего лишь испугом и физического ущерба не предвидится. Или это психосоматика?! Но Максик рад, что ноги и руки по-прежнему принадлежат ему, подчиняются, когда он встает в полный рост. Перед глазами – черные стенки тюрьмы-могилы, но, если подпрыгнуть, на горизонте виднеется свобода. Настя тянет вниз руку, и Максик хватает ее в самый последний момент. Стопы скользят по гладким стенам, заключенный продалбливает мысками кроссовок ступеньки, лишь бы выбраться, лишь бы «восстать из мертвых». Получается далеко не сразу: липкие руки срываются, Максик скатывается на дно, злится, пробует разбежаться в ограниченном пространстве и оттолкнуться ногами посильнее.

– Успокойся, – просит Настя, сев на землю и свесив ноги в яму. – Попробуй схватиться за меня, я держусь.

И он пробует. Упершись ногами и руками в противоположные друг другу стороны, Максик по сантиметру, по маленьком шажку поднимается наверх. Можно подумать, что это усложненный вариант планки, которую Макс ни разу не хотел бы повторить. Тело содрогается от перенапряжения, мышцы изводит, но желание выбраться – куда объемнее этих жертв. Как только Максик понимает, что может дотянуться до кофточки Насти, он это делает – хватается резко, Настя сильнее вцепляется в траву одной рукой, другой – в низенький заборчик, так кстати оказавшийся рядом. Рваным движением Макс выпрыгивает из могилы на Настю, напирает на нее сверху. Ему категорически не хватает кислорода, еле дышит, легкие жжет, точно он только что выбрался из воды на сушу. Настя, лежа на траве, придерживает его руками, чтобы он снова не упал. Их взгляды предсказуемо встречаются.

– Я сверху… мы грязные и тяжело дышим… ты меня обнимаешь. Пожалуй, ради этого стоило свалиться в могилу, – говорит Макс, жадно хватая ртом воздух.

– Заткнись, – шипит на него Настя.

– Ты кого угодно в могилу сведешь!

Макс отступает и перекатывается на спину рядом с готессой. Он смеется. Громко. Попросту хохочет над ситуацией, которая еще несколько минут назад вгоняла его в страх. На удивление Настя подхватывает его заводной смех. У нее он тонкий, заливистый, Макс бы добавил – аристократический. В такой легко влюбиться, особенно если повернуть голову влево и рассмотреть поближе его обладательницу. Глаза Насти прикрыты, щека перепачкана в чем-то сером, волосы, заплетенные в косы, растрепались и распластались по земле, почти слились с ней цветом, только зеленые и желтые травинки мелькают меж черных локон. Помада на губах кажется на пару тонов светлее, может, скаталась, но Максу очень хочется попробовать ее на вкус. Он уже не смеется, просто лежит и наблюдает, как в его готессе разрастается живое, то, чего он раньше не слышал.

«Она умеет смеяться. И смех ей к лицу».

Однако любое мгновение когда-нибудь заканчивается. Вскоре Настя берет над собой контроль и затихает. Она осторожно перебирается на лавочку, попутно вытаскивая прилипшие травинки из волос. Максик отряхивает одежду, но впустую: футболка и штаны беспощадно убиты. Как же хорошо, что ему не десять лет и не нужно содрогаться от мысли: «Мама увидит – убьет». Скорее, расстроится.

– Блин, мама! – вспоминает Максик.

– Что, мама?

Макс сбрасывает рюкзачок, который давно сроднился с его спиной, если не прирос со времен приземления в могилу. Он легкий, потому что внутри лежат только пирожки с вишней. Поправочка: теперь блинчики с вишней. Благо что кружка-термос с кофе осталась в изначальной форме.

– Будешь пиро-блинчики с вишней? Тебе точно понравится, это выглядит как кровавое месиво, – Максик садится рядом с Настей, и они вместе заглядывают в открытый рюкзак.

– В итоге ты ничего не понял из того, что я пыталась до тебя донести, – тяжело вздыхает Настя, доставая пирожок по частям, и, пачкаясь, в отчаянии откусывает большой кусок.

– Да понял я все. Вроде: прыгая по гаражам, вспомни о том, что будешь умирать. Знаю. И теперь понимаю, как для тебя это важно.

– А что за елка-барахолка?..

IV

«После всего, что было, она не может не прийти! – считает Максик. – А что было? Ничего же. Наши отношения связаны скоротечным договором, но даже тот на словах».

Однако Максик привык доверять людям, в особенности готессе, опаздывающей вот уже на полчаса. Город постепенно засыпает, погружаясь во тьму. Только уличные фонари и прожекторы освещают путь, и Макс теперь не рассчитывает на вспомогательный закат, дарующий хоть какое-то естественное освещение. Он, облаченный в зеленый спортивный костюм, стоит рядом с забором, с которого все и начнется. Если Настя придет.

Она приходит. Тогда, когда мысли в голове Максика зацикливаются и скачут по кругу; на безоблачном и беззвездном небе мерцает серебряный серп – половинка от луны; кожу холодит промозглое время года, но не более, температуры еще не успели опуститься до критических значений, правда, Макс слишком поздно вспоминает о перчатках.

– Извини, опоздала. Препод задержал после лекции, – Максик и не знал, что дитя тьмы способно на извинения.

– Так, – обегает быстрым взглядом наряд готессы Максик, – а эти штаны тянутся? Ощущение, будто это твоя вторая кожа.

– Боюсь представить, чем мы будем заниматься.

На Насте плотные кожаные штаны, приятные на ощупь, но совершенно не подходящие для активного движения. «Отменить? Из-за штанов? Ну нет. Пусть разорвет, раз не подготовилась». Верх тоже наименее подходящий – объемная черная майка и надетая на нее кожанка с нашивками разных музыкальных групп, вроде Marilyn Manson, The 69 Eyes, Mötley Crüe, The Sisters of Mercy, The Alice Cooper Band, Megadeth – Максик ни за что бы не прочитал всех названий. Ясно одно: куртка Насти как навигационное табло, где, кажется, тыкнешь в любую группу, и девушка расскажет о ней все. Максик же, напротив, привык слушать то, что играет, толком не запоминания названий групп или слов песен.

Скинув с плеча спортивную сумку, он достает из нее обвязку, тросы и карабины. В первую очередь обслуживает себя – вдевается в обмундирование, регулирует посадку, затягивает ремешки, чтобы страховка сидела на нем как влитая. Обеспеченный защитными доспехами, он приступает к переодеванию Насти.

– Своеобразный набор юного бэдээсэмщика, – она ему не мешает. Расставив руки в стороны, наблюдает, как Макс возится с веревками на ее талии.

– Вообще-то это беседка, ну обвязка для страховки, но твоя шутка мне нравится.

– И куда мы… собираемся?

– На башенный кран, – легко заявляет Максик, продолжая подтягивать лямки поясков, располагающиеся на бедрах Насти.

– Ты серьезно? Не могли мы просто залезть на какую-нибудь крышу?

– Банально, твой брат так уже делал: водил Лану на крышу. Не хочу повторяться. И у нас уговор, на крыше ты ничего не поймешь.

– Нет! Я не полезу! Ни за что! Нет! – вскрикивает Настя и шарахается от Макса подальше. Он не перестает удивляться: обычно спокойная и монотонная Настя на его глазах разворачивает настоящую истерику.

– Но мы это сделаем.

– Никогда!

Настя отбегает от Макса и начинает активно распаковывать себя из обвязки. Пальцы ее не слушаются. Максик видит, как девушка ломает ногти, пытаясь схватиться хоть за какой-нибудь ремешок. Она рычит от ярости. Психует. А сделать ничего не может – крепление не поддается. Настя смотрит на Максика злым и одновременно безнадежным взглядом, таким, который бы молил о пощаде, но, если выпустить ее из оков – его ждет моментальная смерть.

«Черт, я ее напугал. Она мне ничем не обязана. Вот и все. А ты размечтался, идиот, что она согласится…»

– Ладно. Хорошо. Извини. Никаких башенных кранов, понял, – выставляет перед собой ладони Максик, как бы успокаивая взволновавшуюся девушку. Или, может, для того чтобы показать, что у него в руках ничего нет, он не собирается продолжать вешать на нее карабины или веревки. – Просто погуляем, до дома. Скинем сумку, и я свожу тебя в кафе. Идет?

Настя подходит недоверчиво, маленькими и неуверенными шажками. Максик замечает, что она трясется. Готесса оказывается перед ним безоружной, хоть и толстокожей (кожаная куртка и штаны смотрятся очень убедительно), но точно голая. Всего одной фразой, одной смелой идеей, ему удается разрушить этот барьер между ними.«Вот только убежит, – предполагает Максик. – Сниму снарягу, и она сразу же исчезнет. Я поспешил…»

– Прости.

– Думаешь, я трусиха?

– Нет, это я идиот, сужу по себе. Привык работать на высоте, разукрашивая дома, и почему-то решил, что на такое способны все.

И все же Настя остается. Обвязка упакована в сумку, будто ее и не было здесь, а готесса продолжает стоять рядом, словно вросла в землю. Максик забрасывает на плечо вечную ношу и берет Настю за руку. То ли девушка настолько занята собственными мыслями, то ли ее страх перемешан с реальностью, но она не отдергивает ладонь. Они впервые идут за руку, переплетаясь пальцами. Максик испытывает неимоверное блаженство, чувствуя Настю своей кожей. Ее пальцы теплые, нежные, ногти, выкрашенные в черный, гладкие. Он всячески старается насладиться моментом, потому что знает: через секунду-другую все может измениться. И Настя снова закроется от него, нагрубит, отпрянет. Он готов к любому исходу, понимая, что она будет права.

– Сегодня без прозвищ? – усмехается Настя, смотря себе под ноги.

– Почему же? У меня припасено еще несколько. Например, Тарантул55
  Тарантул – прозвище Даши Васнецовой, героини-готессы из сериала «Папины дочки».


[Закрыть]. Как тебе такое?

– Позерство, конечно, но подойдет. Друзья зовут меня Бэтти, – признается Настя.

– Типа летучая мышь? Почему все дороги в вашей семье ведут к Бэтмену? – посмеивается Максик, вспоминая «творение» Эда на стене гаража.

– Есть еще один перевод: сумасшедшая.

– Хм, ты знаешь, подходит, – кивает Макс и получает толчок бедром, поэтому сразу же оправдывается: – Шучу.

Максу не хочется спешить домой, прерывать этот трогательный миг, в прямом смысле: он по-прежнему не выпускает ее ладонь из своей. Шутит, Настя вроде бы даже смеется. И ничего страшного, что на небе нет звезд. Неважно, что устроить экстремальное свидание не вышло. В жизни постоянно так – редко что-то идет по плану. Но что интереснее: события, происходящие взамен, оказываются куда приятнее ожидаемых. Максик сворачивает с главной улицы, они петляют меж новостроек и обшарпанных высоток, заглядывают во дворы и осматривают балконы, мерзнут под покровом надвигающихся сумерек, становятся ближе, сокращая дистанцию. Максик узнает, что Настя хочет найти работу в ритуальном агентстве, сам он рассказывает ей о предстоящем проекте – мурале на одном из фасадов многоэтажных домов. Ему нравится пить кофе, Настя предпочитает тизан, травяной чай, особенно вкусный, говорит, с облепихой. Вдвоем они сходятся на любви к искусству, в частности, оба обожают работы Микеланджело. Обсуждают ужастики, книги, Настя то и дело возвращается к музыке, чуть ли не пихает в ухо наушник Максу, лишь бы он послушал ее любимую композицию.

– Посмотри, – показывает наверх Максик, заведомо остановившись, чтобы продемонстрировать свой рисунок на стене дома. – Это Лана. Твой братец попросил нарисовать граффити для любимой.

Лана давно не живет в доме напротив, не выходит на балкон, чтобы посмотреть на портрет с жизнеутверждающей надписью: «Нет границ, есть только препятствия. Ладно?». Но почему-то Максика этот рисунок волнует, запускает в голове воспоминания о том, как он рисовал гимнастку на перекладине, как это было необходимо для Эда, точно воздух. Пернатый хотел, чтобы его Белка помнила о внутренней силе, возвращалась к этим граффити, когда жизнь снова повернет не в ту сторону. И Макс полагает, что так оно и вышло. Только теперь на рисунок наверняка чаще смотрит отец Ланы. Или прохожие, или туристы, случайно забредшие на второстепенные улочки, или Настя, уже которую минуту не спускающая глаз с портрета подруги.

– Наверное, это было нелегко, – тихо произносит Настя.

– Бэтти, не в этом мире проще, – Максик решил, что имеет право теперь так ее называть. – Но для хорошего человека мне любое дело по плечу. С Эдом я знаком по меньшей мере… лет шесть? Да, около того. Он сразу увидел во мне художника, поддержал, когда я хотел все бросить, а позже позволил рисовать у себя в кабинете, тренироваться на эскизах для тату. Я не вспомню, что он мне тогда сказал, но отлично помню эмоции. То, как я себя рядом с ним чувствовал. Это тепло, доброта. Эд добряк, как выяснилось, еще и романтик. Лана растормошила в нем что-то трепетное.

– Что ты чувствуешь рядом со мной?

– Любопытство. И заинтересованность. Но ты прячешься. Говоришь, что тебе плевать, а сама считаешь мой апрель для сентября. Хотя ни один из моих лучших друзей этого не делает. Это муторно долго. Я осмелюсь предположить, что нравлюсь тебе. Тсс, ничего не говори, – Максик прикладывает к ее губам указательный палец, видя, что Настя готова возразить на его откровение чем-то колким. Продолжает: – Мне нравится с тобой замедляться. В этом бесконечном круге дел находить время для встреч, кладбищ, разговоров, даже просто молчать. Потому что ты знаешь, что жизнь утекает, и все равно не покидаешь меня. Значит, я нужен тебе… надеюсь, не для жертвоприношения.

– Все, хватит!

Настя, схватив Макса за грудки кофты, наклоняется к его губам и целует. Это происходит настолько внезапно и быстро, что он толком не успевает среагировать. Максик поддается напору готессы и закрывает глаза. Его руки зависают в неопределенности: позволено ли ему положить их на ее талию или лучше не рисковать? Свою ладонь Настя запускает ему в волосы, прокатываясь пальцами по затылку. За пятерней следом бегут мурашки, либо это ветер в его голове. Губы соскальзывают и снова находят друг друга. И только Макс вроде бы решается прикоснуться к щеке Насти, почувствовав холод ее бледной кожи, девушка завершает поцелуй. Она самодовольно улыбается, увидев, что застала Макса врасплох, и идет вперед по дорожке из камня, будто ничего и не было, а их мимолетное сближение ему только приснилось.

– Охренеть же! – догоняет ее и все-таки напоминает Максик.

– Только попробуй об этом пошутить! – щурится на него Настя. – Я замерзла, давай уже закинем твою сумку, и ты проводишь меня домой.

Но не тут-то было…

– Ребята! Как здорово, что вы решили зайти домой. Я как раз готовлю десерт! Настенька, ты любишь кексы? С изюмом, – встречает их у входа в дом Раиса Петровна, мама Максика.

– От кекса не откажусь, спасибо! – смущенно говорит Настя.

– Вот и славно! Проходи, чувствуй себя как дома!

Едва женщина убегает на кухню, Настя бросает подозрительный взгляд на Максика.

– Ты знал, да? – грозно, но шепотом спрашивает девушка. – Какого черта твоя мама называет меня по имени? Ты что, рассказывал ей про меня?

– А ты думаешь, как бы мы на кран полезли?! Папа на нем работает, пришлось рассказать. Он нас ждал сегодня в сторожке.

До Насти наверняка доходят некоторые детали несостоявшегося предприятия. То есть они бы не полезли на абы какой кран с риском нарваться на охрану или любые другие неприятности, он был под присмотром профессионального крановщика, к тому же Максик позаботился о страховке. Единственное, что смущает Настю, – вовлеченность всего семейства ради нешуточного свидания на высоте.

Но едва Максик заводит гостью в свою комнату, неуютное чувство улетучивается. Перед ними предстает свободное пространство, где пол, балки, потолок и стены – все деревянное, как те самые домики на дереве из детских фантазий. Настя прикасается к карандашным наброскам на стенах. Не кто иной, как сам Максик, воссоздал целый черно-белый комикс с любимыми героями из разных киновселенных. Заглядываясь на застывшие кадры и вычитывая отдельные фразы, Настя доходит до отрывного календаря. С виду он обычный, если не приглядываться к числам. На листке красуется сегодняшнее – сто семьдесят шестое апреля. Максик молчит и позволяет Насте полностью погрузиться в атмосферу его обитания. По меньшей мере он проводит здесь часов десять в сутки, из которых примерно шесть тратит на сон, остальные четыре – на еду и рисование.

В углу комнаты стоит его собственный книжный шкаф, полностью забитый художественной литературой, в основном фантастикой. Однако книги развернуты корешками назад, отчего неразборчивым гостям трудно догадаться об имеющихся авторах на полках. На срезах страницы цветные, с узорами, порой даже с изображенными на них героями сюжетов.

– Твоя работа? – кивает на книги Настя.

– Иногда беру заказы от авторов, – пожимает плечами Максик.

– И удобно так смотреть телевизор? – переключается на совершенно противоположное девушка.

Она подходит поближе к кровати, над которой на кронштейнах закреплен монитор таким образом, что нужно лечь, чтобы увидеть происходящее на экране. Максик демонстративно плюхается на мягкий матрас и делает вид, будто смотрит телевизор.