Текст книги "Рассказы русской француженки. Проза и публицистика"

Эта девушка сидела на полу и, закрыв глаза, читала вслух стихи на английском языке.

Другие не обращали на эту странную мизансцену никакого внимания, и Даниела поняла, что требования к манерам поведения здесь посвободнее, чем в её ночном клубе «Папийон де ля нуи» ― любые способы самовыражения здесь принимаются.

Но Даниела, считая себя опытнейшей из жриц любви, ошибалась ― действительно, воспитание здешних женщин не позволило бы им открыто выразить своё отношение к странному поведению, но при этом женщины Востока, как правило, очень консервативны, они никогда не приблизятся, не подружатся с человеком, чересчур экстравагантным в своём поведении. Такой экстрим на Востоке ― удел неудачников, которым уже нечего терять в глазах других.

Даниела, чувствуя себя уже почти в своей тарелке, обратилась к окружавшим её женщинам по-французски: «Est ce que vous parlez Francais?» ― и получила в ответ улыбки и пожимания плеч. Только та, что читала стихи, ответила ей на прекрасном французском: «Je parle».

Даниела спросила её, где она выучила французский, и девушка пожала плечами: «В Сорбонне».

Даниела хотела спросить её ещё о чем-то, но девушка отвернулась и опять принялась читать стихи.

Даниела чувствовала, что она попала в какую-то неизвестную ей реальность. Даже проститутки в «Папийон де ля нуи» интересовались своими новенькими коллегами, прибывавшими в Париж из разных частей света. А здесь никому не было дела до неё, как до личности, ― она ощущала это всей кожей ― свою чужеродность и неинтересность, особенно когда от неё отхлынула волна первого, совсем не скрываемого всеобщего интереса.

Этот гарем был настоящей стихией ― сродни морю, пустыне или горам ― равнодушной, самодостаточной и… заманчивой.

Даниела давно замечала ― (это было у неё уже автоматическим свойством – подмечать женские странности) ― так вот, Даниела давно подметила, что женщины обладали одним совершенно чудесным и необъяснимым свойством, которому она так и не могла найти объяснение: женщины умеют создавать автономные миры. Стоит собраться двум или трём женщинам вместе, как ― вуаля! ― готов мир, у которого нет аналогов в целом свете. В этом мире возникают свои негласные правила, приоритеты, над происхождением которых могут сломать себе головы все психоаналитики, вместе взятые. А по степени авторитарности эти закрытые женские мирки могут сравниться с какой-нибудь империей Моголов ― отсюда берёт происхождение женская подчинённость моде, какой бы странной или дикой она не казалась носителям здравого смысла ― женщины могут принять её до конца, как принимают груз неписанных правил на свои хрупкие плечи без стонов и жалоб.

Приходилось признавать, что мужчины, даже самые мудрые ― политики и президенты ― таким талантом не обладают. Собравшись в мужскую компанию, они не сливаются в мирок, оставаясь при этом коллегами или даже близкими друзьями.

Не обладая многими изначально женскими качествами, Даниела чувствовала себя почти всегда чужой в таких женских мирках, а от желания любой ценой скрыть свою чужеродность, в ней просыпались чувства ущербности и агрессии ко всему миру.

Через некоторое время в зал вошёл тот самый служитель, который сопровождал утром Даниелу, и, подойдя к одной из женщин, что-то сказал ей с поклоном.

Женщина (не из числа любимых жён) просияла лицом и быстро вышла ― все остальные молча проводили её взглядами.

* * *

Поднявшись после чаепития наверх ― у неё хватило самообладания дождаться, пока все начнут расходиться, ― Даниела, едва прикрыв дверь, начала швырять в истерике все свои вещи на пол:

– Уеду отсюда на хер! Не хватало ещё мне быть гаремной минетчицей! Ненавижу всех!

Потом она сползла по стене на пол и заплакала, зарыдала так горько, что, глядя на своё отражение в мраморном комоде, ещё больше плакала от жалости к себе.

Рухнула иллюзия, питавшая её воображение всё время знакомства с шейхом ― эти обволакивающие манеры она приняла за желание её обольстить, его скучающую праздность ― за мужской интерес к ней.

Она придумала себе сказку о Золушке, в которой богатый добрый принц вдруг волей судьбы влюбился в неё ― проститутку из ночного клуба, и она становится принцессой ― на худой конец, просто любимой женой в его гареме. По дороге сюда она представляла себе, как с шиком войдёт в его гарем, и все его неотёсанные жёны буду считать за честь поговорить с ней, а оказалось, что у неё нет даже малейшего шанса по сравнению с самой захудалой женой из его жён. Как всегда, проекты Даниелы, построенные на её фантастических идеях, оказались нежизнеспособными в той реальности, которую принято называть реальной.

Ночью она проснулась от криков павлинов в парке и задумалась о том, что жизнь всегда её обманывала, разочаровывала, а у неё всегда хватало сил опять бросаться в бой…

Вот и теперь она подумала, что зря рыдала ― кто сказал, что всё потеряно? Она опытна, красива по-своему, у неё есть шик и море шарма. Не зря ведь шейх пригласил её в свой хвалёный гарем ― что-то в ней его зацепило? Она даже вспомнила притчу о восточном царе, у которого была необычайно красивая жена, но который побежал за крестьянкой, потому что «Одна и та же жена, это как курица каждый день на обед, завтрак и ужин. В таком случае и ворона покажется вкуснее».

«Да, я эта самая ворона!» ― думала Даниела. ― «Я интереснее для него самых красивых его жён, потому что я новее».

* * *

В это время шейх во дворце своего брата ― правящего шейха Абу-аль-Хаади ― рассказывал про свою поездку. Он даже забыл бы сказать про Даниелу, если бы брат сам не спросил его о ней:

– А что за женщину ты привёз в свой гарем?

– Проститутка из Парижа.

– Проверил её?

– В Италии она прошла все медицинские тесты.

– Нужно проверить её биографию ― кто она и откуда ― к нашей стране сейчас приковано внимание всего мира. Помнишь тот скандал с этими грязными снимками папарацци?

– Я уверен, что действительно обычная проститутка ― ведь я взял её в ночном клубе, куда никогда ещё не заходил раньше.

– Не понимаю, зачем она тебе нужна. Она не так уж молода. Хочешь, чтоб она устроила из твоего гарема второй «Мулен Руж»?

Братья громко засмеялись

* * *

Утром она начала свой день с джакузи с ароматизированными эссенциями. Лёжа в дурманящих струях и пузырьках, она повторила триста три раза свою любимую аффирмацию: «Я принимаю мир таким, какой он есть, и мир принимает меня такой, какая есть я». Всё это вместе подарило ей часа три прекрасного настроения и чувства своей неотразимости.

Но дальше день пошёл так нудно, что к вечеру Даниела чуть не сошла с ума от жары и от обязательного пятичасового чаепития с жёнами шейха.

Вернувшись к себе, она опять впала в истерику, плакала и хотела наутро же требовать отправить её во Францию, в Париж.

Прошла неделя. Даниела жила в своих апартаментах, часами лежала в ванной, ходила к массажистке, которая, к её восторгу, делала массаж виртуозно и намного лучше, чем парижские массажисты. Она посвежела от такой сытой довольной жизни, и её первые впечатления понемногу развеивались. Женщины в гареме были не такие уж и злые, как показались ей в первую встречу. Они были даже немного наивными, не зная той борьбы за выживание, которой достаточно пришлось на долю Даниелы.

Она почти подружилась с Сарахх ― бывшей студенткой Cорбонны ― девушка приходилась шейху дальней родственницей, с детства она знала, что будет его женой ― точнее, одной из его жён, поэтому ей многие вещи сходили с рук ― она была своенравна и непостоянна. Но при этом её можно было назвать открытой и дружелюбной. Она показала Даниеле все закоулки во дворце и в гаремном парке, отгороженном от мира высокой мраморной стеной с резными воротами. Она привела Даниелу в прохладную библиотеку, где огромные застеклённые шкафы были наполнены томами на всех языках мира. Они пришли также в компьютерный центр ― это новшество было капризом самой Сарахх, и она чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой.

Постепенно такое существование начало затягивать сознание Даниелы мелкой рябью ― ей казалось, что она живёт уже давным-давно в этом гареме, где её дни протекали легко и плавно.

В гареме женщины обитали в таком оторванном от всего мира состоянии, что их сердца, не знавшие иных дел, кроме заботы о любви шейха, могли затронуть только музыка, красивые вещи и рассказы о любви.

Даниела поняла это, когда однажды начала рассказывать кому-то из жён случай из своей жизни ― простенькую историю отношений с одним молодым лейтенантом французских ВВС. Сарахх начала переводить, и через несколько мгновений все женщины, сидевшие поблизости, навострили уши.

Слушательницы они были прекрасные, и грустная концовка романа, немного приукрашенная Даниелой, была ознаменована слезами, заблестевшими в прекрасных очах дочерей Востока.

С того вечера южноамериканские сериалы, имевшие стойких поклонниц среди жён шейха, нашли своего конкурента в лице Даниелы, рассказывавшей свои бесчисленные амурные истории в час чая в нижнем зале гаремного дворца. Она чувствовала себя почти Шехерезадой ― прародительницей сериалов, черпающей своё вдохновение сочинительницы и рассказчицы в застывших от ожидания развязки слушательницах.

Даниела и не сразу поняла даже, что отныне она стала в своём роде звездой гарема ― её слушали, с ней советовались, ей понемногу стали доверять свои невинные секреты женщины, жизнь которых была небогата событиями и сердечными развлечениями.

* * *

«Мой милый брат, наконец-то я нашла твой электронный адрес через Валери. Я пишу тебе на всякий случай, чтоб вы не разыскивали меня ― я уже почти месяц уехала из Парижа. Случай какой-то невероятный ― меня увёз шейх, и теперь я живу в его гареме! Прикинь, как всегда, у меня всё как-то неожиданно и нетипично.

Самой интересное, что я, переборов свой страх к чисто женским sosietes (обществам), нашла себе подруг в гареме!

Это ещё раз доказывает, что я была трижды права, решив сделать то, чего вы ― мои родственнички ― до сих пор не можете принять. Переменив пол, я не перестала внутренне быть мужчиной ― в этом ты был прав, но моя внутренняя женщина вырвалась из тюремного заключения и получила право на свободу.

Конечно, мне трудно было сразу стать полноценной женщиной ― но судьба в лице шейха дала мне шанс ― я оказалась помещена в ситуацию, в которой оживает моя женская натура.

Этот человек ― богатый и очень влиятельный ― оказался именно тем типом мужчины, который способен без суеты разбудить во мне женские задатки. Глядя. как стараются привлечь его любовь его жёны, глядя, как его слуги кланяются ему с подобострастием, я улетаю от мысли, что этот мужчина, этот человек заметил меня, выделил среди других женщин ― причём, так называемых натуральных женщин!

Ты скажешь ― богатство! Да, богатство тоже ― но здесь, на Востоке, богатство ― это качество личности, и этому качеству поклоняются вполне естественно, без буржуазного ханжества Запада.

Прошу простить, что опять я свернула к нашему вечному спору о моём решении.

Я напишу тебе ещё».

Отправив это письмо, Даниела пошла к своей новой подружке, с которой она начала заниматься французским языком. Но ту неожиданно вызвали к шейху, и Даниела осталась в одиночестве. Она вышла в сад и обнаружила, что жара вдруг резко спала, и на небе появились облака. Некое странное напоминание или предчувствие пришло к ней, хотя она, являясь мужчиной по сути, не смогла расшифровать его.

* * *

Правитель страны, шейх, получил донос, который потряс его своей невозможной правдой – в гареме его брата находился мужчина!

Та самая проститутка, которую привёз из Парижа его брат, оказался мужчиной, лишившийся своего пола под ножом хирурга. Эта ужасная западная игра в пол, вызывающая всегда гримасу отвращения у мужчин Востока, достигла и его дворца!

Тяжёлый гнев поднимался в самом сердце, мешал принять немедленное и мудрое решение.

* * *

Сарахх искала Даниелу, чтобы передать ей приказ шейха ― немедленно явиться к нему.

Все слуги сбились с ног, разыскивая мадам проститутку, а она спала в шезлонге под навесом у бассейна. Недалеко расхаживали павлины, их крики раздавались под низкими облаками как-то странно, гулко, влажно. Но Даниела не просыпалась от их криков ― так подействовал на неё свежий ветер, невесть откуда взявшийся в разгар июня.

Сарахх вошла в беседку и с любопытством принялась рассматривать лицо Даниелы, растянувшейся в шезлонге. Даниела спала с открытым ртом, и из его уголка показалась струйка слюны. Сарахх сморщилась от омерзения ― она не могла заставить себя прикоснуться к телу Даниелы, и громко крикнула ей в ухо:

– Эй ты, вставай!

Даниела в испуге вскочила и, придя в себя, она вдруг поняла, что Сарахх знает об ЭТОМ ― такое жадное любопытство вперемешку с отвращением к ней горело в глазах девушки.

– Что ты так смотришь на меня?

– Я не понимаю, как мог мужчина захотеть стать женщиной! ― после паузы выдавила из себя Сарахх.

– Я разве не уничтожила то письмо?!

– Вся почта – даже электронная – у нас проверяется.

– Ну, а мне по ногам ваши правила ― я женщина! Я ― женщина! ― Даниела начала выкарабкиваться из шезлонга.

А Сарахх, торопясь, кричала ей в спину:

– Родиться мужчиной и захотеть стать женщиной! Наши мужчины каждый день благодарят Аллаха за то, что Он дал им родиться мужчинами! А ваши мужчины торопятся оскопиться и переделаться в женщин, чтоб ни за что не отвечать. Это так противно, противоестественно! Ты ― трус! Ты вообще не похож ни на женщину, ни на мужчину, урод! Тебя вызывает шейх! Немедленно иди к нему и не вздумай бежать!

– Бежать?! ― остановилась Даниела. ― Как это ― бежать? Он мне должен заплатить ещё, если он мужчина!

* * *

Шейх не смог сам принять Даниелу, но его служитель выплатил ей всю сумму денег, которую она потребовала, и даже наградил её сверху. Она попросила разрешения взять вещи, но по лицу дворцового интригана она поняла ответ ― невозможно.

Самолёт уже ждал её, и, входя в него, она ещё раз удивилась туману, который вдруг упал на город.

Шейх в это время сидел на террасе дворца с личным секретарём.

Услышав звук взлетающего самолёта, он задумчиво поднял голову и почему-то вспомнил одну фразу Даниелы.

– Крабы в тумане! ― рассмеялся шейх.

2006. Париж

* Жупел, 1) в христианских религиозных представлениях горящая cepa, смола, якобы уготованная для наказания грешников в аду. 2) В переносном смысле ― нечто пугающее, внушающее ужас, страх; пугало. БСЭ

Город женщин
Рассказ

Вечером после похорон свекровь хотела забрать Патрицию с собой, но она отказалась. Домой, скорее домой, где она может броситься в постель и выплакать, наконец, тяжёлые слезы, кусая подушку. Даниель умер от обширного инфаркта в реанимации частной клиники, где она пробыла с ним всё это время, все 27 часов.

Однажды, чуть ли не на второй день их знакомства, очень смешно рассказывая о своей клаустрофобии, он серьёзно попросил её положить ему в гроб мобильный телефон: «Если меня засунут туда по ошибке, я тебе обязательно позвоню».

Приняв это как доказательство серьёзности их отношений, Патриция нежно поцеловала его в ответ.

Даниель был литературным критиком, довольно известным в узких кругах. Его внутренние рецензии для издательств часто имели решающее значение. Они прожили вместе почти шесть лет, а теперь она вдова в тридцать четыре года. Из-за внезапности его смерти она чуть не забыла о его странной просьбе. Но почти каждый родственник Даниеля посчитал своим долгом напомнить ей об этом последнем желании покойного.

Ей было неприятно оттого, что Даниель успел рассказать об этом даже тем, кто состоял с ним в самом дальнем родстве, как будто отказывая ей в праве собственности на его тайну.

Это была её первая одинокая ночь в холодной пустой постели, когда полусон-полукошмар со слезами на ресницах не даёт благословенного забытья.

Когда Патриция, наконец, заснула, ей приснилось, что она спит и её будит резкий телефонный звонок. Она садится на постели и сонным, охрипшим от слёз голосом отвечает: «Да!».

В трубке она слышит голос мужа и вдруг видит его в сером полурассвете, сидящим на краю постели спиной к ней. Он в том же костюме, в котором его похоронили вчера. Почему-то он не показывает ей своего лица, и говорить они могут лишь по телефону.

– Ты жив!? – радуется во сне Патриция.

– Я умер. Мне плохо здесь. Ты помнишь мой старый жёлтый портфель? Я прошу тебя, Патриция, прочти все бумаги из него.

– Я всё сделаю, не волнуйся, – начинает успокаивать его она, но он не слушает её.

– А потом ты должна решить…

– Что решить, Даниель? – не понимает она. Ей хочется, чтобы он выслушал, как ей плохо оттого, что он так рано умер, но в трубке – гробовая тишина.

Даниеля уже нет в комнате, она выбегает вслед за ним, но по всему дому на полу лишь его кровавые следы.

Патриция сразу же проснулась. Она попыталась молиться, но не смогла. Взгляд её упал на телефон и, решаясь на нечто невообразимое, она дрожащими пальцами набрала номер мужа. Заставив себя выслушать несколько длинных гудков, бросила трубку.

Ей стало страшно в своём пустом доме. Вскочив с постели, она спустилась вниз. Включила телевизор, кофеварку. Ей нужно было включать, двигаться, заполнять собою пространство, чтобы отогнать страх и ощутить реальность знакомых предметов.

Обжигаясь, она выпила чашку кофе, вторую, закурила. За окном светлело, ночь отступала. Послышался шум первых автомобилей.

Когда совсем рассвело, Патриция вошла в кабинет Даниеля, и, открыв огромный шкаф с разными рукописями и архивами, на нижней полке увидела тот самый портфель из жёлтой кожи. Она много раз натыкалась на него, помогая мужу найти какую-нибудь нужную бумагу, и он никогда не вызывал у неё особенного интереса.

Обнаружив, что портфель закрыт, и не увидев поблизости ключа, она беспомощно положила его обратно. Но, подумав о том, что ей всё равно придётся каким-нибудь образом открыть его, она взломала замок маленькой отвёрткой.

С замирающим сердцем достала из жёлтой враждебной пасти потрёпанную папку и открыла её. Там было несколько толстых тетрадей и маленький фотоальбомчик. Открыв сначала его, Патриция увидела фотографии женщин (несколько лиц были ей знакомы). Некоторые из этих снимков вполне годились для порнографических журналов, и Патриция захлопнула фотоальбом, обратившись к тетрадям. Открыв первую, она прочитала: «Мой город женщин (продолжение)».

У Патриции не было терпения читать всё это с начала и по порядку. Она перелистывала страницы, выхватывая глазами куски текста:

«Обожаю грех. Он даёт мне то, что не могут дать никакие праведные законы – чувство жизни…»

«Совершенно умиротворённый последним пикантным сюжетом, когда я чуть ли не на глазах у жены совершил этот самый плотский грех с её лучшей подругой, я пообещал себе стать, наконец, хорошим и честно смотреть на себя в зеркало».

И чуть ниже: «Не смог, не удержался. Опасность усиливает все ощущения».

«Ну, кто меня поймёт: я люблю свою жену или Лор?»

А вот и она сама – Лор – лучшая подруга, подруга детства. Умная, тонкая, всё понимающая женщина, одна воспитывающая своего сына после развода.

Фотографировал, наверное, сам Даниель, потому что уж очень интимно смотрела Лор в объектив. Патриция нашла всё-таки её фотографию в альбомчике Даниеля, страшась увидеть что-нибудь наподобие первых снимков. Но Лор была одета, сидела смирно, только этот взгляд любовницы, осознающей общий грех, выдавал её.

Слишком ошарашенная, чтобы что-то почувствовать, Патриция машинально перелистывала страницы, и взгляд её опять споткнулся о знакомое имя – «Мелани»:

«Я, кажется, становлюсь Казановой, чей пыл не останавливался ни перед какими священными и родственными узами, а лишь разгорался при наличии оных. Сегодня я имел возможность сравнить двух сестёр, и что ж:

Прелестна Мелани

Патриция – дороже».

Патриция не могла поверить своим глазам! Ей понадобилось несколько раз прочитать это, чтобы этот факт вошёл в её сознание: Мелани спала с её мужем!

Мелани, Мелани, любимая младшая сестричка, которой она грела бутылочки, расчёсывала длинные шелковистые волосы и выводила гулять, гордясь её миловидной мордашкой! Патриция подняла голову, взгляд её остановился на букете желтых тюльпанов. Раскрытые до невозможности, их сочные яркие лепестки по краям уже были тронуты тлением. И Патриция вдруг затряслась от рыданий, бессильная перед нахлынувшей на неё болью.

Мелани, родная сестра Патриции, была на пять лет младше её. Патриция выпросила себе сестричку у родителей и всегда чувствовала свою ответственность за неё. Недавно Мелани вышла замуж за какого-то непонятного для Патриции парня, своего ровесника. Он носил копну свалявшихся косичек на голове и при каждом удобном случае демонстрировал свою антибуржуазность. У Патриции не было желания знакомиться с ним поближе, особенно после того, как он привёл в её дом на вечер, который Патриция устраивала в честь помолвки сестры, двух наркоманов-бродяг.

После свадьбы Мелани и её муж жили в большом доме его родителей, не имея ни средств, ни желания обзаводиться собственным хозяйством. Недавно Мелани родила ребёнка, а её муж уехал с друзьями в Хорватию.

Когда Патриция приехала к сестре, было уже около десяти часов утра, но Мелани спала после бессонной ночи, а её свекровь носила на руках орущую трёхнедельную внучку.

– Твоя мама только час назад покормила тебя, а ты уже так кричишь, – растеряно успокаивала малышку нестарая ещё бабушка.

После нескольких слов соболезнования Патриции и извинений за отсутствие на вчерашних похоронах, она озабоченно пожала плечами:

– Ребёнок, по-моему, совсем голодный, придётся будить Мелани.

Патриция вслед за ней вошла в спальню сестры. Услышав плач ребёнка, Мелани застонала и открыла глаза:

– Опять она орёт! Сегодня ночью я её кормила 4 раза! Патриция, посмотри мою грудь, у меня ужасно болит правый сосок, когда я кормлю!

– Покорми сначала ребёнка, – попросила её свекровь.

Мелани со стоном взяла девочку и приложила её к груди.

Патриция почувствовала, что больше не может ждать. Как только свекровь вышла из комнаты, она очень спокойно сказала сестре:

– Сегодня ночью я разбирала бумаги Даниеля и узнала, что у вас был роман?

Сморщившись от боли, которую причинял ей ребёнок, терзая твёрдыми деснами грудь, Мелани не могла ничего ответить.

– Мелани, – мягко сказала Патриция, – пойми, мне нужно, чтоб ты мне всё рассказала, иначе я не смогу больше видеть тебя.

Мелани, как заворожённая, смотрела в глаза своей старшей сестры. Она поняла её. Сглотнув от волнения, она начала:

– Вы все думали, что я сама бросила Себастьяна. А это он за неделю до свадьбы позвонил мне и сказал: «Никакой свадьбы у нас не будет». Я ответила ему: «Нет проблем, я и сама хотела тебе это предложить», – но у меня было такое чувство, будто на голову мне вылили ведро ледяной воды. Я как будто умерла тогда. Ничего не чувствовала – обожгла руку, а никакой боли не было. Я уходила по утрам из дому, лишь бы не позвонить ему и забредала ко всем знакомым. Однажды зашла к вам. Случайно. Ты куда-то уезжала, а Даниель работал дома. Он почувствовал моё состояние, смешил меня, тормошил, не давал покоя. Только рядом с ним я перестала думать о Себастьяне. Мы пили кофе, потом пошли в китайский ресторанчик, потом…

– Всё. Хватит!

– Прости меня, я не думала про тебя тогда! Я не могла уйти! Я ведь могла покончить с собой! Мне нужно было, чтобы хоть кто-то любил меня. Не думай, никакого кайфа не было, я вообще ничего не почувствовала…

На её крик в дверь заглянула испуганная свекровь:

– Я приготовила завтрак, спускайтесь.

– Спасибо, мы сейчас идем, – собравшись с силами, успокоила её Патриция.

От сестры Патриция поехала домой. Ей необходимо было прочесть всё, что было в дневниках Даниеля. Дома она застала приходящую домработницу и попросила её ничего не делать сегодня. Домработница сделала понимающие глаза, пытаясь скрыть свою радость. Когда она выходила, Патриция проводила её оценивающим взглядом, пытаясь понять, была ли она в том «Городе женщин»?

«Наверно, да», – терзая себя, подумала Патриция: женщина была ещё молода и при желании её можно было найти привлекательной.

Набравшись терпения, Патриция села за дневники Даниеля. Она старалась читать, как будто всё это написал чужой, совершенно незнакомый человек.

В описаниях любовных сцен не было ни смакования подробностей, ни пошлых затей. Сохраняя чувство стиля, он писал обо всём с лёгкой иронией, как будто наблюдая за происходящим со стороны. Нашла Патриция и такую запись, сделанную им незадолго до смерти: «Иногда меня раздражает „девственность“ Патриции. Мне кажется, она никогда не испытывает никакого стремления к похотливым встречам и чувственным открытиям. Это что – уже святость?»

Патриция была уязвлена этим небрежным тоном, каким он написал о её верности ему. Она вспомнила одного известного футболиста, друга Даниеля, темноволосого и загорелого от вечных тренировок под открытым небом. Он был немного моложе Патриции и женат. Встречаясь, они, похоже, испытывали одинаковые вибрации, которые сотрясали их так сильно, что, несмотря на их скомканное общение, все окружающие смотрели на них, как ей казалось, с осуждением. Она переживала после таких редких встреч несколько ночей, полных нежных снов и неясного томления, и всё заканчивалось благополучно – Патриция забывала чувственного спортсмена до следующей встречи.

На ночь Патриция приняла снотворное и отключила телефон. Ей ничего не приснилось, но, проснувшись, она почувствовала в этой пустоте раннего утра – напряжённое ожидание.

Лёжа в постели, Патриция не хотела вставать и не могла больше лежать. Ей хотелось бы перестать существовать, чтобы перестала существовать и её боль. Патриция знала, что боль эта не кончится сегодня, не кончится завтра. Сколько дней и ночей придётся ей выносить эту боль, закаменев в своём одиночестве, и никто не сможет ей помочь!

В дверь позвонили и, через силу поднявшись с постели, из окна Патриция увидела машину Лор. Открыв дверь через домофон, она накинула на себя какой-то джемпер и спустилась в гостиную.

– Патриция, с тобой всё в порядке? – взволнованно спросила Лор, целуя её. – Я звонила вчера и сегодня – ты не отвечала, и я уже не знала, что подумать.

Патриция, не слушая, внимательно рассматривала её. Они всегда были похожи между собой. Только в последнее время Лор как-то вырвалась вперёд, стала пикантнее, острее, словно все проблемы, которые свалились на неё, когда она развелась со своим мужем и осталась с маленьким сыном, шли ей на пользу.

– На, прочти, – протянула ей Патриция тетради Даниеля, а сама ушла в ванную. Машинально, из чувства необходимости, привела себя в порядок и вышла к Лор, прекратившую чтение при её появлении. Обе молчали.

– Патриция, – тихо начала Лор, и в её голосе Патриция уловила нотки жалости, а не вины. – Патриция, я понимаю тебя, я всё это уже пережила…

– И не смогла вынести, чтоб я осталась без этого опыта…

– Выслушай меня. Даниель был очень добрым человеком, и его любовь не была похожа на обычные ухаживания и встречи… Он очень боялся смерти и подразумевал это чувство в других. Его любовь была как сострадание, он как будто старался компенсировать ею все потери и боль, которую нам приходится испытывать в жизни.

Патриция застонала от боли, закрыв лицо руками. Ей было невыносимо слышать признания другой, в которых были отголоски её собственных ощущений.

– Патриция, если бы ты знала, как я была наказана! Из-за того, что я не смогла расстаться с тобой, я вынесла всё по полной программе – и муки ревности, и муки совести.

– Как ты могла? – почти не слушая её, Патриция пыталась выразить своё ощущение абсурдности происшедшего.

– Я не смогла выстоять. Это было сильнее меня. Меня просто, как щепку, закрутило и понесло. Ты себе такого никогда ничего не представляла? Хотя бы в самых тайных мыслях?

– Нет.

– Это потому, что у тебя был Даниель. Если бы ты была одна, как я, всегда одна – и днём и ночью, ты бы тоже не устояла.

– Неужели больше нет таких понятий, как чистота, верность?! – Патриция задыхалась от волнения. – Ты предала меня, а теперь жалеешь меня и пытаешься всё красиво оформить. Так можно объяснить всё на свете! Уходи!

Лор вышла, потом вернулась, поняв, что нельзя оставить Патрицию в таком состоянии: бледную, с дрожащими руками, на грани срыва.

Она подошла к Патриции, прикоснулась к её плечу:

– Прости меня и прости его…

– Не могу. Простить – это значит согласиться, что всё было правильно!

– Простить – это значит отпустить, – тихо возразила Лор. – Хочешь, вместе поедем сейчас к священнику?

– Я уже была. Вчера.

– И что он тебе сказал?

– Он сказал, что его душа сейчас томится. Пусть томится, моя душа тоже сейчас томится. Мне всё больно – слышать его имя, видеть тебя, сестру, даже женщин на улице, которых он, наверное, тоже трахал! Я всех вас ненавижу! Вы разорвали меня на клочки! Меня больше нет!

Лор пробыла ещё некоторое время у Патриции, пока не поняла, наконец, что именно её присутствие причиняет той такие страдания.

Оставшись одна, Патриция почувствовала некоторое облегчение. Приготовив себе кофе, она засмотрелась в окно на зеленеющие деревья. И вдруг, в одно мгновенье она поняла, что ей нужно сделать: выбросить из своего дома, из своей жизни всё, что связано с именем Даниеля и постараться забыть его как можно скорее. Ради этого она готова даже продать их новый дом, уехать в другой город или даже страну и начать всё заново.

Кое-как допив свою чашку кофе и не притронувшись к сэндвичу, она взбежала наверх и стала бросать в огромный кожаный чемодан, который еще хранил запах туалетной воды мужа, его костюмы, галстуки, трусы, джинсы, вытаскивая всё это из общего шкафа. Из ванной принесла его бритву, зубную щётку и даже пасту, которой он ещё успел почистить зубы. В кабинете она застыла на несколько мгновений перед его детскими фотографиями: даже у двенадцатилетнего Даниеля уже был этот взгляд – полуулыбка-полуобещание выведать у жизни все её секреты. И всегда он в центре. На каждой фотографии.

Патриция поняла, что сейчас нельзя расслабляться и, быстро убрав все альбомы, рукописи и кассеты в коробку, она пошла одеваться.

Перетащив в машину все чемоданы, сумки и саквояжи, Патриция принесла тот самый жёлтый портфель, держа его в стороне от себя, чтобы не прикоснуться лишний раз к его отвратительному боку.

Подъехав к дому матери Даниеля, она открыла своим ключом входную дверь и затащила в прихожую все вещи, привезённые из дому, оставив их прямо на полу.

Она не знала ещё, как объяснит его матери всё это. Не было сил что-то придумывать и невозможно было открыть правду. Для всех родственников они были идеальной парой.