Текст книги "Сто оттенков любви"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sto-ottenkov-lyubvi-273475.jpg)
Автор книги: Татьяна Розина
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Часть 5
И это всё о первой любви…
Отдельно выделю истории о первой любви, написанные разными авторами в разные времена. Это один из оттенков всеобъемлющего понятия любви. Но и внутри этой темы столько разночтений, сколько авторов, пишущих об этом.
Классика жанра – это, конечно, Шекспир. Первая, юношеская, взаимная. Другим примером из серии «классики» я бы назвала «Первую любовь» Тургенева (1818—1883). Рассказ считаю классикой не только по стилистике написания, но и по сути описанных событий. Шестнадцатилетний парень переживает свою первую влюблённость. Девушка его любви морочит голову сразу нескольким мужчинам, среди которых и гусар, и поэт. Она флиртует со всеми, а воздыхатели мечтают о её благосклонности. Потом все замечают, что она влюбилась. Но в кого же? Не в того, кто «пылинки с неё сдувает» и уж, конечно, не в подростка. Она влюбляется во взрослого и циничного мужчину, отца мальчика. Почему же? В чём секрет? В том, что со всеми этими мужчинами она может делать всё, что ей вздумается, она «ломает» их, а отец Владимира сломал её. Если первым морочит голову она, то ей морочит голову этот взрослый и опытный, простите за жёсткость определения, самец. Классическая ситуация, не правда ли? Как часто встречается в жизни и спустя сотню лет.
«Первая любовь» Валерия Брюсова (1873—1924) так же, как и у Тургенева, о любви шестнадцатилетнего подростка к взрослой женщине. Но всё в этой истории выглядит иначе. Герой рассказа приезжает в Крым, и в первый же вечер хозяйка дома уводит его на прогулку по живописным местам. Всё это не может оставить юношу безразличным. Тем более, женщина провоцирует его на сближение. Иными словами пытается соблазнить. В нём происходит борьба между желанием ощутить неизведанное и страхом… страхом перед новыми ощущениями. Брюсов мастерски описывает эту борьбу в душе паренька. Он жаждет близости и в то же время дико боится её. Женщина кажется ему притягательной, и одновременно с этим отвратительной. Вечером в романтической атмосфере она казалась ему нимфой, утром… не молодой и не красивой. Хотя рассказ называется «Первая любовь», но герой рассказа сам говорит, что это не было любовью. Это было рабством (по его же словам). Рабством от увлечения, продиктованного гормонами и подпитанного поведением женщины. Юноша ненавидел это рабство. Он хотел избавиться от него, но не мог. И это мучило его. И когда настал решающий момент – ночь, когда близость должна была случиться – он был на грани самоубийства, но… нашёл в себе силы убежать прочь из этого дома…
Рэй Брэдбери (1920—2012) и ещё один «Рассказ о первой любви». Те же герои, что и в первых двух – подросток и взрослая женщина. Он ученик, она учительница. Рассказ написан в 1951 году. Скандала, как с историями соблазнения мужчинами девочек («Лолита»), с ним не случилось. Видимо, потому что учительница оказалась стойкой и не позволила платонической истории завершиться плотской. Как считают многие, вступив в связь с подростком, она бы сломала ему жизнь. Добавлю: «с точки зрения общепринятой морали».
Герои этих историй о первой любви – подростки и взрослые женщины. Но разница между ними огромная. В первой истории (у Тургенева) мальчик влюблён, это его первая любовь, но любовь безответная. Во второй (у Брюсова) – паренька соблазняют, он мечется между желанием познать и страхом перед ожидаемым неизведанным. В третьей (у Брэдбери) – первая любовь взаимная, чистая, романтическая и не скомканная всякими «грязными» подробностями.
Новелла уже упомянутого Стефана Цвейга «Письмо незнакомки» (1922) тоже о первой любви, любви тринадцатилетней девочки. Она была влюблена всю жизнь. Безответно. Герой новеллы и не знал ни о её существовании, ни о её чувствах к нему, хотя они и встретились позже, у них даже случился короткий, трёхдневный роман, в результате которого женщина родила ребёнка. Но… любовь была явно односторонняя. Неразделённая. О своих чувствах влюблённая призналась предмету своего обожания только через много лет, на пороге смерти. Он и имени её не знал. «Ромео» был, но… он не знал, что его любят. Любовь прошла мимо него.
Ещё одна история первой юношеской любви описана в трогательном рассказе Набокова «Машенька» (1926). «Лёгкая проза, написанная в диапазоне между Чеховым и Буниным», – как выразился знаток Набокова филолог Юрий Левинг. Лев Ганин, находясь в эмиграции в Берлине, вспоминает о юной Машеньке, с которой у него случилась любовная история. Вспоминает он об этом потому что та самая Машенька должна прибыть в Берлин на поезде. Она едет к мужу. Ганин в порыве мчится на вокзал, чтобы встретиться со своей первой любовью, вернее, с юностью, но в последний момент решает, что прошлое не вернуть и его желание увидеться с Машенькой эгоистичное и бессмысленное. Вот вам ещё один вариант финала любви Ромео и Джульетты. Ромео (Ганин) исчезает из жизни Джульетты (Машеньки), не желая сломать её жизнь.
Список историй про первую любовь можно продолжать бесконечно. Не правда ли все пишущие об этом имеют право писать свою версию?
Часть 6
«О любви немало песен сложено», стоит ли писать ещё?
Возвращаемся в начало моего предисловия. И снова зададимся вопросом – стоит ли писать о любви, когда всё уже написано? Но, как мы видим… сколько бы ни писалось об этом, пожалуй, самом загадочном чувстве, писатели снова и снова возвращаются к этой теме. Хотя бы потому, что новые времена, новые нравы… и страсти, измены, ревность… звучат по-новому. Сколько раз описаны чувства первой любви – от Шекспира и до… бесконечности. Одни ромео и джульетты влюбляются, пытаются забыть о распрях их семейных кланов, готовы идти на подвиги и на обман, и даже на смерть во имя этой любви. Другие… женятся и потом разводятся, деля имущество. Третьи живут себе дальше, «забыв» о своей джульетте. Иногда первая любовь остаётся в памяти светлым и романтическим чувством, иногда вызывает дрожь и омерзение, о чём не хочется вспоминать.
В сборнике «Сто оттенков любви», который представлен вашему вниманию, первая глава (Первый оттенок) посвящена теме первой любви. Какая она, эта первая? Чем отличается от второй? «Первая любовь всегда является делом чувствительности. Вторая – делом чувственности» – так в письме Вере Вяземской написал Александр Пушкин (1830). Классик литературы, да ещё такой знаток любви, как Пушкин, наверное, прав. Но сколько нас с вами, столько и историй о лично вашей «первой», лично вашего понимания этого чувства. Первая любовь между юными подростками 70—80-х годов двадцатого века, это совсем не то, что могло случиться десятью годами раньше или позже. История, описанная в рассказе «Несостоявшаяся неизбежность», в котором не раз сравниваются чувства героев с любовными переживаниями Ромео и Джульетты, конечно, отличается от происходящего в шекспировское время.
Так что можно с уверенностью сказать: «о любви немало песен сложено», но каждое новое поколение «поёт» ещё одну, добавляя новый акцент в понятие любви. Все истории, собранные в этом сборнике, рассказывают о любви в разных её ипостасях. Одни о телесной, другие о духовной, третьи… Читать или не читать – решение за вами, дорогой читатель…
Оттенок первый: Первая любовь…
Сама по себе «первая любовь» – один из оттенков понятия любви вообще и в целом. Но «первая любовь» – история со многими вариантами. Кого-то «стрела Амура» поражает в самое сердце в четырнадцать, как Ромео и Джульетту. Об этом рассказ «Несостоявшаяся неизбежность». А, бывает, настигает в пору уже испытанных страстей, которые ранее принимались за любовь, и только теперь… вдруг становится ясно – то, что было… было не любовью, а лишь увлечением. О таком случае рассказ «Иллюзия любви». Иногда мы принимаем за первую и настоящую любовь каждую следующую… путаясь между любовью и влюблённостью. О том, кого можно назвать «первой любовью», рассуждают героини рассказа с незамысловатым названием «Кто ты, моя первая любовь». И, конечно, первая любовь в разные времена переживается по-разному. Всё зависит от принципов проповедуемых в том или ином обществе и в те или иные годы. Так что оттенков у «первой любви» огромное количество. В этой части сборника описаны только несколько. Уверена, каждый из вас может дополнить эту главу своей историей, которая тоже будет не похожей на другие.
Несостоявшаяся неизбежность или было ль, не было?
***
…расчерченные белым мелком на сером асфальте «классики», «у лукоморья дуб…» с непонятным лукоморьем, таблица умножения с мельтешащими цифрами, другая таблица, ещё более непонятная, где буквы и цифры превращаются в неведомые химические элементы… крупные и мелкие картинки твоего детства, запечатлённые в сознании. Иногда на самой поверхности памяти яркими вспышками фотографических снимков, иногда глубже, выплывающие туманными красками едва угадывающихся контуров. Говоря набоковским языком, меряя годы вкусом и запахом, за плечами осталось почти теперь забытое ощущение леденцов на палочке с запахом жжёного сахара, ушёл в прошлое горьковатый едва слышный запах чернил, норовящий вылиться из ручки на белый лист бумаги фиолетовым пятном, резкий запах духов классной дамы… всё это в прошлом…
Долгое время жизнь тянется однообразно тягуче. Первые пару лет после рождения вообще пропущены. Ты есть, но как бы и нет тебя. Потому что познанное в это время оседает почти не осязаемыми паутинными ниточками в самых поддонах сознания. Все эти «уроки», определённо жизненно важные, получаешь в виде заложенных в матрицу штампов – горячее трогать нельзя, далеко уходить от мамы опасно… Ты переживаешь, ощущаешь, страдаешь и радуешься, но… ничего этого не помнишь. Но точно знаешь. Просто знаешь и всё тут…
Потом следует переход в период осознанных переживаний. Мелкие детали бытия откладываются в памяти мельканьем повседневности, заполняя жизнь плотным слоем ощущений. Одни, порой совершенно ненужные, неважные, не меняющие ничего в твоей жизни почему-то вдруг цепляются за подсознание крепко, появляясь на поверхности в самый неожиданный момент. А другие… другие, крайне важные, бескрайне нужные и неимоверно кардинальные, поворотные события твоей жизни, порой засасываются в самый отдалённый уголок архива ощущений и воспоминаний…
…Запах тёплого молока с примесью шоколада, полученный на школьной перемене. Солнечные отблески на стекле от игры маленьким зеркальцем в «зайчик». Ухмылка из-за глупости, которую ляпнул одноклассник на уроке ботаники. Гадкое ощущение обиды от насмешек «физкультурницы», когда ты повиснешь на канате не в состоянии подтянуться. Это и только это беспокоит тебя. Радует или волнует. Житейские мелочи. Мелочи для девочки. Девочки, которая каждый день познаёт свой детский мир. В бОльшей степени познаёт неосознанно.
Но в какой-то момент происходит период полураспада… период перехода из детскости во взрослость. Ты уже не там, но ещё не тут. Сущность расколота, раздвоена, происходит когнитивный диссонанс, как теперь модно говорить. Когда волшебный щелчок внутри души приводит в копошение невидимые нервные окончания внутри тела. Ты ещё не понимаешь, что что-то происходит, но понимаешь, что что-то происходит… что-то непонятное, но определённо приятное. И оно, это приятное, обладает новым для тебя неизведанным импульсом. Оно появляется неизвестно откуда. Неизвестно из чего. Неизвестно почему. Невозможно понять. Возможно почувствовать.
У всех этот момент происходит в разное время и по-разному. Про Ромео и Джульетту мы читаем приблизительно одновременно. Но ощущаем описанное, отнюдь, не одинаково. С белых страниц на нас смотрят чёрные буквы слов… текст вполне однозначен:
– «Что есть любовь? Безумье от угара, игра огнём, ведущая к пожару…»
– Это о чём?
– Про любовь, о чём же ещё? – слышится хор голосов. Но… одним любопытно заглянуть в спальню итальянского палаццо на улице Виа Карелло, узнать, чем закончатся разыгравшиеся на улицах средневековой Вероны события… другим же… ах, как хочется другим испытать чувства, воспылавшие в маленькой итальянке стоило ей взглянуть на этого мальчика. Хочется, ах, как хочется… вот точно также, как Джульетта, хочется влюбиться. Или чтобы в тебя влюбился Ромео…
В один момент мир видится иначе, чем вчера. В детском саду ты уже заметила, что у мальчишек всё устроено не так, как у тебя. Помнишь, как на пляже разглядывала голопузых пацанов. Они другие. Немного другие. Самую малость. Но раньше тебя это не интересовало. Констатировала и тут же забыла. Они не нравились тебе, эти взбалмошные хулиганы, неаккуратные, вечно с грязными руками. Ты даже сторонилась их. Мало ли, что могут сотворить эти паршивцы. Только и жди гадости. Теперь же что-то щёлкнуло то ли в твоей голове, то ли в животе… и они перестали казаться такими уж противными. Более того, они стали нравиться. Пока что ты не осознала, чем именно они тебя интересуют. Но ты стала не только их видеть. Но и замечать…
Всё, всё стало меняться в тебе и вокруг тебя. Твой мир изменил акценты. Запах какао уже не манит, как прежде. И солнечные отблески на школьном окне не замечаешь. Вот насмешки «физкультурницы», с грубым мужским голосом и широкими плечами, как у гренадёра, раздражают сильнее. Ты не чувствуешь себя бесполым ребёнком, ты ощущаешь свою женственность. Хочется нравиться мальчикам. Даже однокласснику, который смешит на уроках. Впрочем, он больше не кажется тебе таким уж глупым и нелепым.
Ты просыпаешься подобно той, что спала непробудным сном в сказке «О мёртвой царевне». Видишь окружающее тебя иначе. Чувствуешь по-другому, не так, как вчера. В твоём новом мире новые запахи. Ты не в состоянии выучить две строчки басни Крылова, не видишь выговаривающей тебя за невыученный урок учительницы. Все эти наполняющие твою повседневность мелочи сегодня разом выползают за рамки твоего мироощущения. Выползают и растворяются. Прежние страхи, волнения, опасения вне тебя. А с тобой только твои мысли и чувства…. о нём. Но чувства эти непонятны, размыты и суетливы, они пугают и путаются. Ты не можешь их собрать в единое целое. Ну, чтобы стало понятно, зачем всё это, для чего и почему. Невнятные мысли расползаются тонкими ужами в стороны, затем сворачиваются в клубок, который не распутать, сколько ни старайся. Ты начинаешь жить в новом измерении. Где самым важным становится ОН, и то, что ты чувствуешь, когда ОН смотрит на тебя. Всё остальное теряет смысл.
И вот ОН появляется. Ты сразу понимаешь – это ОН. Да, да, точно ОН. Даже не потому что именно этот мальчик нравится больше других. Он смотрит на тебя не так, как смотрят другие. Смотрит странно. Обжигающе. Трепещуще. Сковывающе. И этот его взгляд вызывает внутренний трепет. Он завораживает и… заражает своей энергетикой. Странной. Непонятной. Но такой притягательной. И ты отчётливо осознаёшь… случилось, да-да… это ОН.
***
В тот год в школе неожиданно объявили о поездке в Ленинград, среди своих и в те годы именующемся Питером. Группа была сборной – восьмые, девятые, десятые классы… две сопровождающие учительницы и чья-то мама. Эти, видимо, одинокие женщины решили провести зимние праздники в чудном городе-музее вместо того, чтобы коротать новогоднюю ночь в унылой квартире под надоевший, повторяющийся из года в год фильм про то, как один придурок, напившись, попал вместо своей квартиры в такую же… но в Ленинграде.
– А, кстати… Ленинград… а не поехать ли нам туда? – приходит в их головы шальная мысль.
Правда, им пришлось присоединить к себе верещащую гурьбу подростков… но что ж… в любом мероприятии есть свои минусы. Да и подростки эти были вполне управляемыми. Так что минус был крошечным. А плюс…
Вы ехали в плацкартном вагоне, в котором нет дверей, перегородок и всё открыто, всё на виду. В атмосфере дергающегося на стыках поезда царил ажиотаж, предвкушение свободы от родителей и предвкушение запретной радости. Вы гомонили как чайки на причале, слетающиеся полакомиться крошками летящими со столиков ближайшего кафе. Учительницы засели в своём отсеке и не обращали внимания на возбуждённых школьников.
– Безобразие! Почему не следите… – тётка буквально орала, перекрикивая и ваш галдёж, и стук колёс. Все затихли.
– А что, что случилось… – с набитым ртом, давясь чем-то, спросила учительница, готовая бежать и следить.
– Да, как что… там… там… ваши школьники целуются. Они там сексом займутся, вы не увидите… – продолжала возмущаться женщина.
Учительница приняла меры, дожёвывая на ходу. Вскочила со своего насиженного и нагретого места и рванула в сторону, куда махнула жалобщица, на ходу застёгивая распахнувшийся халат.
– Что вы творите… прекратите… сейчас же, – кричала она, двигаясь в сторону указанного купе, не разобравшись.
Воцарилась тишина. И школьники притихли. И учительница резко замолчала.
– А… это… вы… простите…
Целующиеся оказались новобрачными, ехавшими в свадебное путешествие. Их поцелуи были вполне законными, закреплёнными штампом в паспорте. И уж точно не имели отношения к учительнице. Возникшая тишина была такой тихой, что, казалось, утопила в себе даже грохот колёс. Учительница тихо оправдывалась. Влюблённые, глядя непонимающе, пытались понять, что от них хочет эта чужая женщина. Опомнившись, учительница извинилась, затем, оглянувшись, всё же добавила в сторону «своих»: «Ведите себя прилично…» – и испарилась…
На самом деле учителям беспокоиться было не о чем. Вы вели себя более чем прилично. В те годы царили строгие нравы, мораль и нравственность. В смысле – официально царили. То, что происходило за закрытыми дверями, на поверхность не всплывало. «Разврат», как тогда назывались любые проявления сексуальности, конечно, был. Но он был не легитимен. Не заметен. Не озвучен. А вот «на людях», в обществе, при свидетелях… ни-ни… тем более, что вы были почти детьми, а у детей, даже со взрывающимися гормональными фейерверками, своя мораль. Особо строгая. Комсомольская. Так что поцелуйчики в вагоне… это было не про вас…
Но в поездке произошло то, что ты так ждала. О чем мечтала вечерами в своей постели, покрываясь «мурашками» от одной мысли, что вот-вот… скоро… совсем скоро… это произойдёт. И ЭТО произошло. То ли Питер навеял, который даже зимой в дурную погоду, когда ледяные стрелки дождя режут щёки, полосуя до боли кожу, остаётся романтичным. То ли фильм «Ромео и Джульетта», снятый англичанами пару лет до этого, но именно в том самом году вышедший на экраны страны. Ромео был прекрасен и в твоих снах рисовался именно его киношный образ. А Джульетта… ты ревновала его к ней. Она не казалась заслуживающей его любви. Тебе было столько же, сколько им. И ты вписывала себя в их историю. Примеряла на себя его любовь. Ты была Джульеттой. А Ромео… пусть будет он, тот самый из кино.
What is a youth?
Impetuous fire
What is a maid?
Ice and desire
The world wags on…
Божественная мелодия песни из фильма звучала в ушах волшебными чарующими переливами.
Что есть юноша? Пылающее пламя.
Что есть девушка? Лёд и желание.
Таково течение мира…
Ты повторяла эти слова на английском, не до конца понимая их значения, от чего они становились более загадочными. Впрочем, если бы ты тогда знала их точный перевод, всё равно вряд ли поняла бы смысл. Тебе понадобилось время, чтобы понять, почему девушка сочетает в себе «лёд и желание?» А парень… почему он пылающее пламя? Но скоро, скоро всё это произойдёт с тобой и всё станет понятно. Вернее… произойдёт скоро. А понятно станет много позже…
***
ЭТО случилось в Эрмитаже. Не в самом музее, не в залах с картинами Рубенса с возлежащей Данаей или у мраморной Венеры, а гораздо прозаичнее. В гардеробе. Полуподвал. Полутемно. Полудушно…
Кто-то пыхтел, натягивая свитер, кто-то, не умолкая, болтал, кто-то, уже одевшись, стоял в ожидании остальных. Дождавшись очереди и получив одежду из рук насупившейся гардеробщицы, уставшей от бесконечных чужих шуб и курток, ты почувствовала, что кто-то подхватил твоё пальто, в рукав которого ты безуспешно пыталась пропихнуть руку… обернулась… мальчик из класса старше. Он ничего не говорил. Только смотрел. Смотрел тем самым внутриутробным взглядом, который бьёт током. Удар. Горячая волна. Стрела Амура? Так, вроде, говорят в романтических поэмах? Глупо, банально и даже пОшло. Слащавый штамп, от которого тошнит. Но что это, если не стрела? Она пронзила Джульетту и Ромео на балу, когда они увидели друг друга. А вас застала в тёмном углу музейного гардероба. Но какая разница? Пронзила же. Другим так не везёт…
То, что произошло между вами, заметили все. Будто эта самая стрела не только пронзила, но и дала искру, обжегши тех, кто рядом. Взрывной волной задело остальных. Ещё вчера ты видела его, но не замечала. И вот в одно мгновение… поняла… это ОН. Тебя охватило чувство, описываемое поэтами и писателями на протяжении веков сотнями тысяч слов, но так до конца никем не понятое. Изученное, но не понятое. Откуда оно появилось? Почему произошло именно с ним, ведь тебе нравились другие? Настоящее таинство…
Впереди были несколько дней и ночей в Ленинграде. Встреча Нового года. Танцы под магнитофон. Подвыпившие и раскрасневшиеся учительницы, время от времени выходившие из своей каморки, глянуть на подопечных. Но глядеть на вас не было необходимости. Вас, выросших в канонах кодекса «строителя коммунизма», не тронула сексуальная революция. Вы были целомудренны. Всего через пару лет всё в корне изменится… но тогда… тогда вы шушукались, украдкой посматривали друг на друга, краснели, если встречались взглядом.
Ничего особенного в ту поездку между вами и не произошло. То, что там и тогда зародилось, имело совершенно вегетарианский характер. В любой момент, оказавшись поблизости друг к другу, тебя заставал его взгляд. Это был совершенно особенный взгляд. Окутывающий мягким и воздушным, ласкающим всю от головы до ног, облачком любовного восторга. Он старался всегда быть рядом и поймать брошенный в его сторону взгляд или фразу, за которую можно зацепиться и исполнить твоё желание.
– В Питере можно съесть взбитые сливки, – как-то обмолвилась ты.
– А где… кто знает? – тут же подхватил он, и предложил идти искать то самое кафе.
Вы отправились в компании одноклассников. И нельзя было бы сказать, что это ты захотела, а он согласился. Всё происходило вместе с другими, одновременно и параллельно. Он был рядом. Но и другие тоже были…
Правда, один раз… всего один раз вы оказались вдвоём. Почти вдвоём. Наедине. Это было в новогоднюю ночь. Школьники собрались в одной из спален, расположенной в полуподвале. В небольшие окошки, почти под потолком, был виден тротуар и ноги пробегающих людей, спешащих успеть к праздничному столу. Из-под сапожек и ботинок в ваше окошко летел грязно-мокрый снег, и через пару часов оно было полностью залеплено этой массой. А морозец, разыгравшийся к ночи, приморозил комья грязного снега к стеклу, превратив его в незамысловатую картину. Правда, художник был явно пессимистически настроенным. Его краски были исключительно серо-чёрными. Но вам было не до того, что происходит на стекле и за окном… ваши страсти – детские, подростковые, юношеские – вот чем были заняты вы. Играла музыка. Ты была так взволнована, что не помнишь, как он подошёл и… вы стали танцевать. Медленно. Едва касаясь друг друга. Вокруг что-то происходило. Возбуждённые первой свободой, пусть и под неусыпным присмотром учителей, одноклассники гомонили. Даже душный полуподвал, даже лимонад вместо шампанского, даже учителя за стенкой… всё это не мешало бередить ожидание предстоящей ночи. Вас было много. Может, даже слишком много в ограниченном пространстве небольшой комнаты… но вы – ты и он – вы были в тот момент одни. И всё остальное не замечали.
– Он влюблён в тебя, – с восторгом шушукались девочки.
Ты хотела в это верить. Впрочем, и сама чувствовала. Но ведь ничего особенного не произошло. Подумаешь, подал пальто. Или охотно взялся искать кафе со взбитыми сливками, потому что ты обмолвилась, что хочешь их. Или даже этот танец. Вы же не одни танцевали. Вот то, как вела себя парочка из десятого… о, вот они… они были влюблены. И их танец – вовсе не топтание на месте, как у вас, а яркий, обжигающий всех вокруг летящими искрами страсти, рок-н-ролл и… аж дух захватывало! Вот это да! Они выглядели совсем взрослыми, а не подростками, как вы. Всего два года разница, а уже… да, их танец – это танец влюблённых… у них несомненно любовь. Настоящая. Со всеми атрибутами. Определённо не столь невинная, как у вас. Подумаешь… поглядывания… подумаешь… пальто подал…
Но ты уже не могла не думать о нём. В тебе бродило, как дрожжи, тесто волнительных ощущений. Непонятных. Невнятных. Непознанных. Перед сном ты продолжала мечтать. Но твои мечтания перешли в другую плоскость. Эфемерный принц из сказки, который виделся в прошлых мечтаниях размытыми красками, теперь обрёл конкретные очертания. Даже Ромео из фильма, вполне конкретный симпатяга с пышной копной волос и синими глазами, манящими, как манит синяя гладь океана сумасбродных путешественников, больше не притягивал тебя своим видом. Впрочем… впрочем, ОН был на него похож. У него тоже была грива каштановых волос и голубые глаза… и ОН стал в твоих мыслях твоим Ромео.
Внутри тебя вместе с волнением появилось смутное ожидание… ожидание того, что вот-вот… вот-вот что-то… что-то произойдёт. Что? Обязательно что-то романтическое, как у Шекспира. Ромео приходит к Джульетте поздним вечером и поёт серенаду. Поднимается к ней на балкон. Впрочем, какой балкон? Вы же в полуподвале. А вот дома… дома тоже нет балкона… Зачем через балкон, если мама откроет дверь. Никто не станет мешать. Но так хотелось, чтобы именно через балкон. Шекспир дырявил башку классической фабулой. Законы жанра требовали, чтобы всё произошло именно через балкон. И с серенадой.
Но ничего так и не произошло. Вы вернулись в свой город. Пронеслись зимние каникулы. Начались занятия в школе. Прошла зима. Снег, дошедший и до вашего южного города, растаял. Почки на вербе запушились крошечными шариками. Зацвели пышные кусты сирени. Наступило лето. И опять так ничего и не случилось. Ничего. Но ты постоянно ощущала, что обязательно случится. Вот-вот. Иногда ты увлекалась буднями и забывала о нём. Иногда, столкнувшись в коридоре школы, понимала – то, что произошло в тёмном углу музейного гардероба, не было случайным. Продолжение следует. А может, нет? Подумаешь, пальто подал. Но ведь подал. Тебе, а не кому-то другому. Ну и что? Ты была ближе всех. Ближе? Ты начинала вспоминать… было ль, не было… история с пальто превращалась в историю.
***
Осень. Снова школа. И ОН. За лето ты как-то подзабыла… но, вернувшись в школу, увидела его и снова внутри появилось то самое странное ощущение, которое бродило в тебе зимой в Питере. Ты с нетерпением поглядывала на него. И видела – он тоже смотрит. Да-да, на тебя. А не на кого-то ещё. Точно. Эти взгляды возбуждали надежду. Будоражили чувства. Как же упоительно страшно и вместе с тем до дерзости желанно ждать, когда ОН посмотрит на тебя. Ага, вот оно… лёд и пламень!
Тебе пятнадцать, ему на год больше. Ты в девятом, он в десятом. У вас разные классы. Но общие перемены. Когда его глаза упираются в тебя, ты готова потерять сознание от накатившей горячей волны. Будто раскалённый воздух духовки дунул в лицо. Нестерпимо ждёшь, когда он пройдёт мимо, когда случайно бросит взгляд. Ищешь его глазами в массе школьных тел, одетых в одинаковые коричневые платья и синие костюмчики. Они носятся, сталкиваясь, сшибают друг друга или разлетаются в стороны, вращаются в единообразном пучке, размытом из-за скорости движения, как люди на полотнах импрессионистов. Голова кружится, в глазах мельканье, в животе ёршик. Сумбур мешает слышать, думать, понимать.
– Пойдём в буфет? Ну же… заснула, что ли? Перемена закончится… не успеем… сок… пирожок с повидлом… будешь?
Обрывки фраз долетают до сознания. Какие-то странные слова. Причём тут пирожок? Снова всматриваешься в мельканье коричнево-синего, но ЕГО не видишь. Оборачиваешься к подруге, а и, правда, надо бы пойти в буфет. Есть не хочется, но в горле свербит. Сухо. Голова повернулась, рука ухватилась за тёплый, нагретый чужими ладонями металл дверной ручки, ещё шаг, нет, полшага… До конца перемены пара минут. И снова длинный ужасно скучный урок. Урок ни о чём. Потому что тебе не важно, что такое амёба, тем более, туфелька или как бежит ток в проводах. Ну, право, как невидимый ток может куда-то бежать. Неважно, какая сегодня погода и не промочишь ли ты ноги на обратном пути домой, потому что пошёл дождь. Утром ничто его не предвещало, и ты… ты смотришь в окно, но не видишь, как капли бьются о стекло… как стекают, словно слёзы по щекам, когда ты плачешь. Потому что ты думаешь только об одном: увидишь его на следующей перемене или вы опять разминётесь.
Ты уже почти вошла в буфет. Подруга тянет за руку: ну, давай… двигайся… У прилавка с пирожками, очередь. Полная буфетчица, в белом переднике и со странного вида заколкой воткнутой в пышную кипу завитых «под химию» кудряшек, с бешеной скоростью выдаёт пирожки, берёт из маленьких детских ладошек приготовленную мелочь и тут же отсчитывает сдачу. Одновременно с этим она верещит в тональности колоратурного сопрано, явно не тренированного голоса, а потому срывающегося на визг: «Следующий!» От этого визга в висок бьёт стальным молоточком. Поворачиваешь голову, пытаешься глянуть через плечо, чтобы выхватить в последний раз кусочек коридора… а вдруг ОН?… краем глаза, совсем мельком, на излёте уже уходящего… замечаешь, в той самой массе серо-коричневого полотна на фоне белых школьных коридорных стен ЕГО.
Вообще-то ты не видишь его. Как-то так получается, что ты видишь только его глаза. И эти глаза смотрят на тебя. Нет, не так. Они смотрят не на тебя, а в тебя. Смотрят и сжигают. Ты чувствуешь жар и начинаешь моргать. Смуглая и никогда не краснеющая, теперь тебя будто подожгли. Облили бензином и кинули спичку. Кожа чувствует ожог. Больно. Вот-вот появятся волдыри. Но… тебе приятно, что он смотрит на тебя? Или, скорее, нет? Нет, конечно, нет. Тебе не хочется, чтобы вот так, при всех. Стыдно. Он стоит и смотрит. И все эти вращающиеся коричнево-синие останавливаются и смотрят на тебя. Да они насмехаются, издеваются. Сейчас начнут орать «тили-тили тесто, жених и невеста». Зачем он продолжает стоять? Ты ощущаешь себя голой. То ли от всеобщего внимания… то ли его взгляд… откровенный и восторженный… словно раздевает тебя.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?