Читать книгу "Отрада"

Городской голова из собственных средств финансировал первую в Одессе бесплатную народную городскую читальню.

Член городской управы Велькоборский принял по квитанции от Маразли двадцать тысяч рублей на постройку. Проект был подготовлен архитектором Дмитренко, известным в Одессе. Подрядчиком строительства выступил государственный крестьянин Гайдуков (уже скоро оборотистый Фёдор Осипович станет купцом, с отмены крепостного права прошло тридцать лет, именно к этой дате хотел Маразли сделать подарок простым людям города: «Между тем спрос на газеты и журналы среди рабочего люда очень большой».)

«В народной читальне Маразли в течение первого года было выдано для чтения до 75000 книг, число посетителей нередко доходило до 300 в день» (П. А. Крушеван, «Что такое Россия? Путевые заметки». Москва, 1896 г.).

Почему именно народную читальню Маразли сделали именно что украинской библиотекой?

Насильственная украинизация окраин Руси тема больная. Откровенно нездоровая. Искусственная. Язык не создать насильно, как не сложить насильно общность. Язык создаёт общность, общаясь… Русский народный язык есть. Именно русский народный. Малороссийское наречие. Новороссийское. В Тамбове и в Рязани говорят по-разному. Есть ещё литературный язык. И язык казённый, бюрократический… И всё это общий язык России – русский.

Общность не создать насильно. Собранные в неволе люди с промытыми мозгами – узники, но не общность. Дети, рождённые в неволе – не общность, но дети невольников, дважды невольники. Они знают лишь то, что несёт им коллективный воспитатель «невольников» – надсмотрщик, полицай, гауляйтер.

Язык не сшивают из мёртвых остатков, как Виктор Франкенштейн своё чудовище. Язык рождается естественным образом. Создать безжизненную конструкцию можно. Можно насадить её. Но она не прорастёт, не пустит корни, она не проживёт и века человеческого, куда уж там стать частью более, чем тысячелетней культуры.

В Одессе мова не рождалась и не могла родиться. Попытки навязать Одессе мову проваливались раз за разом. «Украинизация» Одессы никак не удавалась. И не только Одессы, а всей Новороссии и Малороссии.

Термин «украинизация» предложил в 1907 году Михаил Грушевский, нацист, основоположник шизофренической «украинской историографии», чудовищного набора извращённых идей и попросту оголтелого вранья. К Одессе он не имел никакого отношения, и маленький Валя Катаев мог болтать со своими друзьями на ярыжке, русском народном малороссийском наречии, и разговаривать с отцом и братиком на литературном русском, прибегая в русской гимназии русского города Одессы и к русскому казённому.

Активная «украинизация» началась в 1917 году в гетьманской Украине и над этим немало горько посмеялись и Тэффи, и Булгаков и Алексей Николаевич Толстой, и многие достойные другие. В гетьманской Украине (под властью Германии) фальшивый украинский язык был объявлен государственным языком, вплоть до 1919 года он насильно насаждался везде. Образованные, разумные, вменяемые люди – были возмущены до крайности.

«Я б вашего гетмана, – кричал старший Турбин, – за устройство этой миленькой Украины повесил бы первым! Хай живе вильна Украина вид Киева до Берлина! Полгода он издевался над русскими офицерами, издевался над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии? Гетман. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете-то не существует? Гетман. Кто развёл эту мразь с хвостами на головах? Гетман».

Это далеко не единственная цитата из Михаила Афанасьевича.

Но в феврале 1919 года в Киев вошли большевики. Провозгласили социалистическую республику, УССР. Насильственная украинизация была остановлена. В марте 1919 года Наркомпрос УССР отменил мову, как государственный язык, было провозглашен равноправие языков. Люди получили право на местах определять язык обучения. И образованные люди Одессы, Харькова, Киева, других крупных городов, не желавшие, чтобы дети говорили, словно они на свадьбе в Малиновке, языком обучения постановили русский. Народный язык и сам проникает в детей, этот факт всем отлично известен. Как ни учи подрастающее поколение всяким «извольте» да «позвольте», а «не высовывай морду» он тебе и сам с улицы принесёт.

Но в 1920 году снова началась украинизация на республиканском уровне. Нормативными актами введено обязательное изучение украинского языка в учреждениях по подготовке работников просвещения и в школах, где основным языком был неукраинский. А какой? Русский конечно же. Так в школах Одессы, Киева, Харькова и далее везде, в городах и крупных промышленных и культурных центрах стали насаждать мову. Ничего страшного, ну ходить себе гарбуз по городу, розирвалы, втопывся, вбылы…

Вроде бы и издание хотя бы одной украиноязычной газеты в каждом губернском городе не такое страшное дело. Да и создание вечерних школ для обучения украинскому языку советских служащих вполне терпимое мероприятие, кабы не то обстоятельство, что чуть ли не увольняют, если ты мову не знаешь. Документооборот на мову переводят. А как на ней документы-то писать?!

В Киеве создаётся целый институт украинского научного языка (в 1921 году), чтобы перевести литературный русский язык на мову огородов, по которым ходит гарбуз. Чудовищу Виктора Франкенштейна необходимо пришить голову. Интеллигенция негодует. Партия заигрывается в «коренизацию». Ну и что, что ты инженер из Одессы? Якщо партия гукнэ: трэба! – то раз: сиди! И два: тихо!

А зачем же эта «украинизация-коренизация»? К чему эта fata morgana, по русски говоря: мираж? Для кого Михаил Коцюбинский, интеллигент паршивый, писал свой труд? Для таких же как он, интеллигентов паршивых. Мы вам покажем! Мы создадим свой мираж! Несуществующий язык! На котором будет говорить Одесса и Киев, Харьков и Полтава, хотят они того или нет! Все будут равны, как гарбузы!

Центральная всеукраинская комиссия по украинизации советского аппарата 30 декабря 1925 года показательно увольняет нескольких служащих за враждебное отношение к украинскому языку, но уже 1 февраля 1926 года увольнения были объявлены условными.

Ишь, профессора какие! Нэ хочут тэлячу мову вывчаты! Не желают на ярыжке на кафедрах общаться! Говорят: нет такого языка. Есть русский, русский народный, говорок есть. Есть венгерский. Есть польский. А украинского нет. И не сошьёте вы его! Какой вам ещё украинский? Гоголь есть, пожалуйста. Есть Котляревский, в Петербурге ещё при проклятом царском режиме издан в медицинской академии. Эней був парубок моторный! На ура идёт, вся русская профессура знает. Белая знала. И красная знает. Но это не для науки. Не для квалификации. Это как матерные частушки обязать изучать в каждом учреждении. И если врач или слесарь, металлург или воспитатель детского учреждения не сдал норматив по матерным частушкам – увольнять!

Насильственная украинизация набирает обороты. Малороссы и новороссы не хотят украинизироваться. Они русские! Зачем им украинизация?

Власти УССР привлекают к украинизации отъявленных националистов, в том числе пресловутого ублюдка Грушевского. Из Восточной Галиции (территории не русской, но австрийской) прибывает около пятидесяти тысяч человек! Отъявленные западэнцы призваны прогибать русских. И кем? Партией и правительством, уж извините, «новые большевики», которым в советской власти всё стало вокруг голубым и зелёным. Но историю надо изучать, знать, быть честными, а не перекраивать и перекрашивать под каждый «текущий ремонт».

В 1928 году украинский язык, в соответствии с документами австрийской братии и прочей нацистской швали, исконно ненавидящей всё русское, «приобрёл графическую самостоятельность». Искусственно соштопанному чудовищу, не имевшему своей письменности, её наскоро состряпали. Ай, халтура! Это хорошо видно из одной книжицы, когда-то подаренной мне в качестве эдакого невероятного кунштюка.

Брошюра издана в 1929 году во Львове, «Плекання дiтини». Написано на чудовищном воляпюке. Предваряет текст брошюры «Пэрэдне» слово автора. Не «попэрэдьне», не «вступительное», а именно «пэрэдне». Далее идёт такая мешанина, надранная из русского языка, малороссийского и южного говора, венгерского языка и бог знает чего, что сказки Ивана Франко по сравнению – музыка сфер! Потому что Иван Франко писал народные байки, а не научно-популярный труд. Автор, некий доктор С. Дрималик, сам не слишком понимает, на каком языке он пишет: «Одначе, не тiльки од родителiв залежить…» Одначе? Что это за «одначе»?! Какие такие «родителi», когда они во вменяемой речи русской южной и восточной окраины – батькы? Не «отэць», но батько! Батька, батяня – русское слово. Как и малороссийское «сниданок» от исконно-русского «снедь», как ужин – вечеря, потому что вечером… Но австро-венгерский нежизнеспособный конструкт состоит из чудовищной мешанины! Конструкт невероятно уродлив. Даже чудовище Виктора Франкенштейна начинает казаться невероятно милым созданием.

Однажды меня попросили написать отзыв на диссертацию коллеги из Киева. Дело было в нулевых, ещё не так обострилась ситуация. Коллега извинился за то, что диссертация написана украинскою мовою, такие нынче требования. Мовы он не знал (да и никто не знал мовы для диссертации). Я прочитала эту диссертацию, изложенную таким же монструозным искусственным наречием, как и брошюра 1929 года. Если я начну во все русские слова вместо «е» вставлять «э», а вместо «и» – «ы» – я не начну говорить по-украински, я попросту изуродую русский.

Я не буду останавливаться на всех глупых ужасах насаждения на русских землях нелепой мовы. Об этом достаточно подробно написано, умеющий читать и мыслить системно сам найдёт факты. В том числе и о том, что «украинизаторы», щедро и активно поддерживаемые советским правительством и коммунистической партией, вели откровенно антисоветскую деятельность. Прям как российские либералы после развала Советского Союза и по сей день – проводят откровенно антироссийскую политику при щедрой и активной поддержке… правительства РФ и аппарата президента. Ничего не меняется. Мы бегаем по кругу.

Насильственная украинизация достала всех. Включая советских и партийных служащих, не говоря уже о местном населении УССР. РККА вернули право на делопроизводство на литературном русском языке, а не на рагулянской попытке огородно-простонародного. А в начале тридцатых было решено свернуть насаждение мёртвой фальшивки, наспех состряпанной из обрывков чуждых наречий, внедрённых в южнорусский и малороссийский говор. Возможно кто-то прочитал тов. Сталину статью адмирала Александра Семёновича Шишкова «Хочешь погубить народ, истреби его язык». Или хотя бы избранные цитаты из статьи. Не знаю. Но в 1932 году И. В. Сталин заявил о серьёзном неблагополучии в украинских партийных организациях и о засилье в них скрытых националистов и иностранных агентов. И политику насильственной украинизации начинают сворачивать. На основании совместной директивы ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 15 декабря 1932 года в конце 1932–1933 годах на территории РСФСР (да-да, куда только ни пытались присунуть украинизацию, включая Дальний Восток, «всэ будэ Галычина», прости господи!) украинизация была полностью прекращена, а уже украинизированные школы преобразованы в русские. На территории Украинской ССР украинизация стала сворачиваться в конце 1930-х годов. Ещё в 1933 году комиссия по правописанию признала нормы 1927–1929 годов «националистическими» и переработала их. Пусть гарбуз ходит по городу, но хотя бы по-херсонски, а не по австро-венгерски. Конечно, лучше как по Гоголю с его «Миргородом», есть же малороссийский говор, зачем же изобретать велосипед? Да ещё и велосипед, настолько безобразный и непригодный для езды! И не только по русской земле. Но я не хочу говорить о землях, которые после распада империи были включены в состав Польши, Чехословакии и Румынии. Там тоже хватало украинских националистов, но их давили, а не поощряли. Нигде к этим гадинами не были так лояльны, как в СССР. «Лояльны» – это вежливая формулировка на литературном языке, пригодном и для художественных произведений и для делопроизводства. Пиши я на простонародном, это выглядело бы так: «всем грамотным и культурным людям приказали не высовывать морды, не напирать башкой на стекло, слухать селюков, бакланить, як Попандопуло прыкажэ!» Я до сих пор не понимаю отчего Советское государство, государство русское, повело себя с Новороссией и Малороссией, как немецкий гетьман. Не даёт ответа… Не знает сослагательного наклонения.

Я родилась в Одессе, в русском городе Одессе. Об этой русской земле я и говорю. Здесь, на Юге и на Востоке далее в тридцатых и вплоть до сорок первого более-менее вяло были битвы русских людей с безобразием, проталкиваемым националистами.

В 1941 году стало не до того.

И никто так не радовался фашистам, как украинские националисты.

«Уже пятый месяц над свободным городом рядом с победоносным германским знаменем развевается наше родное жёлто-голубое украинское знамя как символ новой жизни, нового возрождения нашей матушки-родины. Однако, к большому сожалению и стыду для всех нас – украинцев, всё ещё остаётся кое-где позорное большевистское наследие. К большому стыду для всех нас, и к вполне понятному гневу украинского населения, приходится слышать в некоторых учреждениях, даже в районных управах, разговоры на русском языке со стороны представителей власти. Позор за это тем, кто становится свободным гражданином освобождённой родины. Позор и не место с нами тем, кто брезгует своим родным языком. Мы этого не допустим, этого не может быть. Поэтому приказываю категорически запретить в дальнейшем кому-либо из представителей власти разговоры на русском языке в рабочее время в учреждениях».

(Приказ № 24/5-6 обер-бургомистра города Харькова Крамаренко, март 1942 года.)

Это все лишь один документ из тьмы и тьмы подобных свидетельств, дающих представление о полицаях, гауляйтерах и фашистах, о жовто-блакытных нацистах.

Очевидно Адольф Гитлер не делился собственными планами на новую жизнь с обер-бургомистром Крамаренко и подобными ему.

«…Описав свои впечатления от поездки с профессором Брандтом по расположенным вблизи ставки фюрера украинским колхозам, рейхслейтер Борман перевёл затем разговор на украинское население… Кроме того, подчеркнул рейхслейтер Борман, когда ездишь по тем местам, встречаешь мало мужчин, но неимоверно много детей.

Это обилие детей, продолжал он, может нам в будущем дорого обойтись. Ведь этим обилием отличается раса, которая воспитана в гораздо более суровых привычках, чем наш собственный народ. Здесь нигде не видно людей в очках, у большинства отличные зубы, питание у них хорошее, и похоже, что все они, от мала до велика, обладают отличным здоровьем.

Если… этот народ будет размножаться ещё быстрее, чем ныне, то это не только бьёт по нашим интересам, но может даже привести к тому, что этническое давление русских, или так называемых украинцев, через сравнительно короткое время станет опасным. Значит, нам было бы выгодно добиться такого положения, при котором эти русские, или так называемые украинцы, не размножались бы столь быстро. Мы ведь собираемся через какое-то время заселить всю эту бывшую русскую землю немцами…»

Это из стенограммы одной из «застольных бесед Гитлера». И произошла эта милая беседа в Виннице, 22 июля 1942 года. Но предатель Крамаренко о ней ничего не знал. Удивился бы, услыхав от фюрера о «так называемых украинцах». И о том, что земля-то для Гитлера, оказывается, русская. И местное население что-то слишком шустро размножается. Так что надо принять меры.

И меры были приняты.

Именно в Харькове. При полном пособничестве гауляйтера и коллаборационистов. Именно в Харькове в 1943 году прошёл первый судебный процесс над тремя немцами и одним русским (или «так называемым украинцем»?). Эти четверо занимались уничтожением местного населения при помощи специально оборудованной автомашины, известной, как «газваген» – газовый вагон. Вряд ли операторы душегубки действовали так скрытно, что тот же господин обер-бургомистр Крамаренко был не в курсе.

Это был первый процесс. Он шокировал всех, даже видавших виды военных. Хотя никто ещё не предполагал, каков истинный размах массовых убийств государственной машины смерти нацистской Германии. Не могли и представить себе масштаба уничтожения людей. И плевать было этой чудовищной машине смерти, на русском или на украинском говорили предатели в учреждениях времён оккупации.

После войны многочисленных крамаренко, пособников необозримого горя, соучастников истребления своих соотечественников всех национальностей, не добили. Уже зная всё то безмерно страшное, чего не знали на первом процессе в 1943 году, в освобождённом Харькове.

Не добили. А жаль.

И не только не добили, но продолжили играться с ними в веночки и вышиваночки. В украинизацию. И народную читальню Маразли в русском городе Одессе сделали украинской библиотекой имени Ивана Франко. Хотя место библиотеки имени Ивана Франко в селе Нагуевичи Дрогобычского района Львовской области. Там-то уж точно нет русской народной читальни имени одессита Григория Григорьевича Маразли.

Падший ангел Паша

Мешать Пашу никто не учил.

Но Паша взял да и смешал водку с портвейном. Паше было шестнадцать лет, и он был хорошим еврейским мальчиком. Красивым до безумия даже на мой взыскательный шестилетний вкус.

Он мне нравился до умопомрачения. Потому, когда вечные бабки на вечных скамейках говорили, что Паша красив, как ангел, – я страшно гордилась. Что правда, виденные мною на старых хрупких бабушкиных открытках ангелы были вовсе не так хороши, как Паша. Ангелы были пупсы-блондины в папильоточных кудряшках, а Пашины волосы были «чёрными, как вороново крыло» (подслушано у бабок) и ещё «смоляными» (подслушано у них же), и не кудрявыми, а волнистыми. У ангелов с бабушкиных открыток были курносые носики, а Пашин нос был чуть с горбинкой, но вовсе не «жидовский румпель, как у его папаши» (простите, я слишком часто делала вид, что меня интересует копаться в пыли около скамеек с бабками). Ещё у Паши не было крыльев, и он был не пухлым пупсом в перетяжках, а вполне рослым, отлично сложенным юношей шестнадцати лет. И – да – он был красив, как ангел. Хотя в мои шесть я представляла себе ангелов не иначе как херувимчиками с бабушкиных хрупких открыток, но уже тогда чувствовала, что с настоящими ангелами всё не так просто.

Пашу вечные бабки с вечных скамеек называли ангелом за глаза, меня – ангелочком в глаза (я куда больше Паши походила на открыточный экземпляр, белокурые кудряшки у меня имелись, хотя крыльев не было уже и тогда). Неудивительно, что, слушая и наблюдая всё это, я безответно втюрилась в Пашу. Ангел и ангелочек. Подобное притягивается подобным. Любовь предпочитает равных. Что может быть равнее сионского подростка и малолетней славянки? Шестилетняя блондинка и жгучий шестнадцатилетний брюнет. И брюнету всё равнее и равнее не только на шестилетнюю блондинку, и прежде не замечаемую им в пространстве двора, но и на всё пространство гамузом, а равно и на своё место в оном.

Потому что Паша впервые в жизни взял да и смешал водку с портвейном.

Прекрасный еврейский мальчик-отличник со двора по Чкалова. Спортсмен и будущий не то математик, не то судоводитель (как там дальше будет, лояльнее к пятой графе, или как?) Сын странной мамы, с виду отличной от еврейских дам со двора по Воровского, и папы классического фасона, называемого вечными бабками не иначе как Армянский Жид (я думала, его так зовут, потому что если кого-то всё время называют одинаково, то начинаешь думать, что это и есть его имя).

Никогда не принимавший прежде спиртного Паша взял да и смешал. И теперь лежал беззащитный посреди тропинки, протоптанной под каштанами. И никому до него не было дела, потому что вечные бабки с вечных скамеек поползли в подъезды кормить своих вечных внуков, взрослые ещё не вернулись с работы, и значит, любой посторонний мог наступить на Пашину голубую школьную рубашку, так подходившую к его густой тёмной шевелюре, больше похожей на индейскую, чем на еврейскую. А посторонних может быть сколько угодно, ведь нашим тройным проходным двором пользуются и пользуются, не говоря уже о том, что во двор по Чкалова выходят служебные двери кулинарии, и кто через них только не шляется (по наблюдениям бдительных вечных бабок).

Сперва я, конечно, не догадалась, что это приключилось с Пашей. Для начала я подумала, что он умер. Но «умер» означало, что человека красиво одевают, кладут в гроб, обкладывают цветами, уносят со двора и больше его никто никогда не видит. Такой вариант меня не устраивал. Я хотела видеть Пашу ещё и ещё. Не видеть Пашу никогда не входило в мои шестилетние планы, и эту версию я безоговорочно отмела. И решила, что Паша спит. Он устал и немного не дошёл до своей пристройки. Его семья жила в «пристройке». За эту пристройку всё время кто-то судился с Пашиными родителями, но особо я не вникала. Я знала, что пристройка в глубине двора-аппендикса, того, что с Чкалова, и даже я не всегда туда дохожу, а остальным и вовсе не надо. И Паша так устал, что не дошёл. Конечно, таскать такие чемоданы. То есть – портфели. Точнее – «дипломаты». Именно так назывался чёрный сундук с металлическими полосками, валявшийся невдалеке от Паши. Я даже поднять его не смогла. Не Пашу, разумеется, а сундук. Пашу я боялась трогать, потому что могла его неосторожно разбудить. А он устал и спит. Когда спала мама после работы, её тоже нельзя было трогать, вот и Пашу я трогать не стала. Я подтащила к нему его «дипломат». Что там они носят, эти старшеклассники? Кирпичи, что ли?..

– Эврика! – прокричала я про себя.

Да, я уже умела кричать про себя, разговаривать про себя, и вообще, если бы окружающие догадывались, какие страсти кипят в шестилетних душе и ментальном теле…

Хорошо, что мы мало знаем о своих детях и не даём себе труда особо об этом задумываться. А о себе, как правило, мало что помним. Не то вообще бы тронулись. К тому же папа частенько употреблял слово «Эврика!» У папы него было пятнадцать патентов на совершенно бессмысленные изобретения и без счёта рационализаторских предложений на не слишком актуальные для производства темы. Дети, как известно, должны превосходить своих родителей, и потому моя «Эврика!» имела абсолютно прикладной бытовой (бытийный!) смысл и не была никчемным умозаключением, созданным на базе обобщённых результатов беспредметного созерцания.

Кирпичи лежали напротив Пашиной пристройки, потому что пристройка, несмотря на суды, разрасталась. Превращаясь в частный дом в государственном дворе. Спасибо за формулировки бабкам со скамеек. Кто из нынешних детей добавляет к существительному «дом» прилагательное «частный»? А ко «двору» – «государственный»?

Я стала таскать по одному кирпичику и аккуратно обкладывать стройматериалами Пашу по периметру его ангельского тела. Спустя некоторое время кропотливого упорного безостановочного труда Паша был уже не просто телом, спящим поперёк нахоженной тропинки, а как бы газоном. Точнее, клумбой. А по газонам и, тем более, клумбам ходить нельзя! Так и пишут: «По газонам не ходить!». Потная и грязная, но удовлетворённая результатом, я уселась рядом с Пашей на его «дипломат» и стала охранять сон армянско-иудейского ангела.

Первой с работы явилась Пашина мама. Она с ужасом посмотрела на сына, нагнулась, потрогала его, отчего-то принюхалась и сказала:

– Ах, паршивец!

Затем с недоумением окинула взглядом повторяющий контур бессознательного Пашиного тела кирпичный окоём, и с удивлением воззрилась на меня. Я сочла необходимым объясниться:

– Неверное, он так устал в школе и по дороге домой, что не дошёл и уснул. К тому же, что они носят в этих своих «дипломатах», кирпичи, что ли?! Это же тяжело, вот он и уснул. Но он уснул на тропинке, где шляется кто угодно! А вот по газонам и тем более клумбам ходить нельзя. Хотя на газонах написано, а на клумбах нет. Но про клумбы и так все понимают. Вот я, когда вышла во двор погулять и увидела, что Паша крепко спит, и сделала клумбу из Паши и кирпичей вашей пристройки, за которую вы всё время судитесь и так обнаглели, что строите частный дом в государственном дворе. А Пашу не стала будить, потому что когда кто-то устал и уснул, его будить нельзя. И хорошо, что вы пришли, а не моя мама и не ваш Армянский Жид, потому что мама бы меня заругала, а вашего Армянского Жида я вообще боюсь. Вас тоже боюсь, но не очень, потому что вы хоть и ненастоящая еврейка, но всё равно еврейка, пусть и с Чкалова, а меня еврейки с Воровского любят. А Паша сейчас как бы понарошку цветок на не совсем настоящей клумбе!

В шесть лет я была ещё очень словоохотливая девочка. К тому же в данном случае моя словоохотливость усугублялась тем, что ситуация казалась мне неоднозначной. С одной стороны, я рада, что сижу тут, рядом с не по-открыточному, а по-настоящему красивым ангелом Пашей, и хотя он, как и прежде, меня совсем не замечает, зато он совсем-совсем близко. С другой – вряд ли бы моя мама обрадовалась, если бы я, даже сильно устав, уснула посреди тропинки. И, значит, Пашина тоже не слишком обрадуется. Мне очень не хотелось, чтобы Пашу ругали, и я сказала ещё:

– Не ругайте его. Я, когда не в городе, а на Шестнадцатой, тоже, бывает, засыпаю прямо во дворе дома. Просто у бабушки и дедушки нормальный частный дом, а не в государственном дворе, поэтому там разрешается спать где угодно и хозяевам, и детям, и гостям. Хотя я, конечно, сплю в гамаке, а не посреди тропинки! – мне хотелось особо подчеркнуть, что я хорошая девочка. Так, чтобы Пашина мама поняла. Вероятно, это в крови у всех девочек. Особенно при знакомстве с матерями красивых, как ангелы, брюнетов. Поэтому я и добавила про гамак. – А кирпичи, когда Паша проснётся, я отнесу на место, не волнуйтесь.

Пашина мама, вместо того чтобы волноваться или ругаться, рассмеялась.

Немного успокоившись и вытерев слёзы, выступившие от хохота, она растолкала Пашу и увела его домой. Меня, свою спасительницу, бесчувственный ангел Паша вовсе не заметил! Было очень обидно. Но кто же обижается на ангелов? И вместо того, чтобы всласть насладиться страданием от причинённой мне несправедливости, я стала по одному оттаскивать кирпичи на место. Но вернулась Пашина мама и запретила мне этим заниматься. Она взяла меня за руку и повела в свою пристройку, где угостила конфетами. И с собой навертела целый кулёк.

Про то, что Паша смешал водку с портвейном, я узнала чуть позже. А что это значит и к чему приводит – значительно позже. История же о том, как я обложила Пашу кирпичами, стала достоянием двора и со временем превратилась в местечковую легенду.

С Пашей мы встречались (так раньше назывались романы: «встречались»). Я подросла и он меня заметил! Когда мне было семнадцать, а ему – двадцать семь. Он не стал математиком и не стал судоводителем. Он стал инженером и работал на судоремонтном заводе. В двадцать семь он был ещё красивее, чем в шестнадцать. О себе ничего сказать не могу, потому что в женской красоте в семнадцать лет я ничего не понимала. Мне казалось, что у меня очень длинный нос, очень длинные ноги и очень длинные руки, очень длинные пальцы и очень длинные ногти, даже если их обрезать. Всё несуразно длинное. Особенно ногти. Я хотела короткие, а не, как называли мои, – «миндалевидные». Ещё у меня были густые брови, а вот волосы, наоборот, какие-то жидкие, а у Паши – волосы были очень и очень густые, всё ещё индейские, а вовсе не еврейские. И я, подросток-уродина, встречалась со взрослым мужчиной-красавцем. Мы ходили в кинотеатры «Родина», «Зирка» и «Одесса» (а однажды в кинотеатр «Москва» на фильм «Козерог-1»). Ещё он водил меня в рестораны «Киев», «Украина» и на крышу морвокзала, хотя туда было не просто сложно, а практически невозможно попасть. Я жутко стеснялась не только своего всего нелепо длинного, но и ещё сильнее – не слишком модных вещей. Прямо скажем – совсем затрапезных. Потому что на крыше морвокзала собирались модно одетые девушки. Паша, казалось, всего этого – нелепо длинного и немодного на длинном – не замечал, а видел только меня. Но «ничего такого» от меня не хотел, хотя мы с ним целовались. Именно с ним я поцеловалась впервые. И мне не очень понравилось. Стыдясь, что я до семнадцати лет ещё ни разу не целовалась, я пыталась изобразить из себя прожжённую поцелуйщицу, но у меня не слишком вышло. И я поняла, что он понял, что я целуюсь впервые. И сильно на него за это разозлилась, хотя он ничем не дал мне этого понять, а наоборот – долго и нежно целовал безо всяких там намёков на неотложное продолжение. Но было уже поздно – я надулась. На себя. А когда я дуюсь на себя, виноват оказывается сразу весь мир, и происходит это совершенно независимо от меня самой, хотя я себя и одёргиваю. Странный какой-то механизм, до сих пор не могу его познать и на него повлиять. А в семнадцать всё было ещё хуже.

Ещё Паша водил меня в театры. В Оперный, в Русский и однажды даже в Украинский на «Тевье-молочника». Я расплакалась, а он улыбнулся. Позже я поняла, что от нежности к моим слезам, от зрелого мужского хорошего умиления девической чувствительностью. А тогда разозлилась, потому что подумала, что он смеётся надо всем моим длинным, немодным и ещё тем, что я плачу над пьесой, идущей при пустом зале.

Всё равно бы у нас ничего не вышло, потому что хоть моя мама и считала Пашу красивым и умным, но частенько скандалила на тему его слишком взрослости и того, что он «армянский жид». А его мама, хоть и считала меня красивой и умной, но частенько охала на тему моей слишком юности и того, что я «русская с поволжскими корнями».

Все ангелы рано или поздно – случается – падают. Но все ангелы, так или иначе, друг друга поддерживают. Кто-то светлый может построить крепостную стену для кого-то цвета воронова крыла – и это хорошо. Кто-то смоляной может вылечить кого-то льняного от неуверенности в себе – и это прекрасно. Помогли. А потом они просто летят в разные стороны, не мешая друг другу.

И ни пуха, ни пера от этого не остаётся.