Читать книгу "Имя на солнце"

– Алена? – глядя на меня, переспросила она с изумлением.

– Ну да. Ваша внучатая племянница. Из Кострова, – выпалила я. – Хотела остановиться у вас ненадолго. Можно?

– Алена! Так это… конечно! – вдруг страшно засуетилась Бабаня. – Заходи! Я и не ждала… А как выросла-то! – Она впустила меня в прихожую, закрыла дверь за моей спиной. – Севастьяновы ушли, я сегодня одна.

– Севастьяновы?

– Да, это соседи мои… Да ты проходи! Ой, выросла-то! – улыбалась Бабаня тусклыми вставными зубами, вокруг ее светло-серых глаз собирались глубокие морщины. – Давай, давай, сымай пальто, вся замерзла как! Чичас чаю сделаю. Кушать хоца?

– Не знаю, – честно ответила я. – Как-то не по себе, в поезде то ли укачало, то ли простудилась…

– Проходи, проходи. – Она буквально затолкала меня в комнату. Мне сразу бросился в глаза большой портрет молодого мужчины на стене.

– Это Володя, – сказала я, глядя на портрет.

– Володя, да! – обрадовалась она. – Посылала вам его фото в Костров. Ты узнала его… садись. – Она усадила меня за круглый стол, покрытый скатертью с бахромой, а поверху – клеенкой. – Голодная, холодная… Чичас все будет. Сиди-сиди, помогать не надо.

Она бегала из кухни в комнату. Скоро на столе стояли горячий чайник, чашки с тарелками, сахарница с кусками сахара, миска с темно-коричневыми яйцами, тарелка с батоном-косичкой, посыпанным маком, такой хлеб назвали «хала».

– Не брегуешь? – Бабаня произносила это слово именно так, пропустив «з». Она указала на яйца скрюченным пальцем. – Ну вроде как Пасха вчера была…

– Буду, – сказала я. Я помню, в детстве Бабаня часто угощала меня этими яйцами, сваренными к Пасхе в луковой шелухе. – Кто кого?

Бабаня радостно засмеялась, мы с ней стукнулись яйцами.

– Вы победили, Анна Яковлевна…

– Зови меня бабой Аней, ну какая я Яковлевна. И на «ты», мы ж с тобой не чужие.

Хлеб был вкусный. Вареные яйца тоже, хотя и суховаты. Чай – выше всех похвал. Я помнила эти вкусы, вот что удивительно. Были ли эти продукты реально вкусными, если отделить свои субъективные ощущения? Не знаю. Быть может, все знакомое, привычное и есть вкусное? Едят же французы свой странный пахучий сыр и восхищаются, потому что традиции и привычка.

Жевала я новыми зубами с аппетитом – словно после долгой голодовки. Но устала очень быстро после еды, глаза сами стали закрываться.

– Спать хочу, Бабань, в поезде трясло очень, вообще глаз не сомкнула, – призналась я.

– Чичас постелю, ляжешь, – опять вскочила Бабаня. – В той комнате, где Володина. А чемодан твой где?

– Да тут у меня все. – Я указала на свою сумку.

– Надолго? Ой, ладно, потом поговорим!

Бабаня приготовила мне постель в соседней, совсем крошечной комнатке без окон. И тоже с портретом Володи на стене. И тут я вспомнила, как Бабаню все хотели переселить в какую-нибудь другую комнату в доме после смерти Володи, она рассказывала об этом, точно; ведь две комнаты для одной – это много. Но кому отдать ее жилплощадь? Эта вторая комнатушка без окон никого не привлекала, ее и комнатой назвать было сложно. В результате Бабаня так и осталась здесь жить.

Я положила сумку с вещами под кровать с железным пружинящим основанием, легла сама и тут же заснула.

Проспала я до утра следующего дня.

Открыла глаза, прислушалась к собственным ощущениям – кажется, чуть получше себя чувствую. Вышла из комнаты.

Бабаня сидела за столом: оказывается, она стерегла мой сон, сказала, что даже телевизор не включала. Убежала, потом вернулась с соседями, Севастьяновыми. Пожилая супружеская чета – Семен Петрович и Клавдия Ивановна. Я их почти не помнила. Они церемонно познакомились со мной, поговорили о погоде, о том, как дела на моей родине, в Кострове, затем ушли. Только общие фразы и дежурные любезности.

Все происходящее казалось мне странным, ненастоящим. Но, с другой стороны, тогда именно так и жили, если вспомнить. Существовал некий соседский этикет – когда надо познакомиться, поздороваться, немного о чем-то поговорить.

Мы с Бабаней позавтракали все теми же яйцами с остатками халы, плюс на столе стояло масло в масленке, которое отчетливо пахло свежим сливочным маслом, а я и забыла, что так бывает. В моем времени (в будущем) масло уже не пахло.

Масло хранилось в низком приземистом холодильнике «Юрюзань», он стоял в углу комнаты и время от времени принимался трястись, словно его разбирал озноб.

Потом я решительно отправилась на кухню мыть посуду. На общей кухне плита, два стола. Холодильников нет, холодильники в коммуналках того времени обычно стояли в комнатах у жильцов, даже при самых лучших отношениях между ними, так было принято, вот как у Бабани с ее «Юрюзанью». На коммунальной кухне никто не трапезничал, неудобно, все тарелки и кастрюли с готовой едой несли в комнаты.

У раковины с одной стороны – отдельная мыльница, отдельная тряпочка (у Севастьяновых все свое, с другой стороны), это мне показала Бабаня. Тряпочка для мытья посуды меня не сильно шокировала, она не выглядела ужасающей – грязной и вонючей, как часто расписывали на форумах в том времени, которое я покинула. Равно как и мыло, и вообще сам способ мытья посуды меня тоже не сильно шокировали, но было в этом что-то, от чего я уже безнадежно отвыкла.

Как и от туалета того времени без туалетной бумаги – вместо которой на полочке у унитаза (бачок сверху, надо дернуть за цепь, звуки при этом, как у настоящего водопада, шум и грохот) лежали аккуратно порванные в прямоугольники газеты и спички еще. Спички играли роль освежителя воздуха. Спичку зажигали, она дымила и сильно пахла горелым – этот запах перекрывал все остальные «ароматы», перегоревшую, ее бросали в воду в унитазе. Я помнила, что в те годы туалетная бумага была дефицитом, за ней приходилось специально «охотиться». Когда я жила с мамой, у нас почти всегда она была, мама старалась постоянно что-то доставать, а вот Бабаня и ее соседи, судя по всему, не слишком зацикливались на комфорте.

Бедность и скудость того времени – она неоднозначная. Зависела от многих факторов – где, на какой территории, в какой местности человек жил, а также от его личных убеждений и привычек. Мама газет не признавала, она тратила время и силы на поиски бумаги, Бабане же было все равно. Ну вот так…

Но везде в квартире было чисто. Идеально чисто. Тогда почти все были помешаны на чистоте, в коммуналках обычно висел график, когда какая квартира должна убираться в местах общего пользования. Посуду мыли сразу же после использования, полы – иногда согнувшись в три погибели, руками, постели застилали сразу после того, как встали, белье обязательно кипятили. Нерях и грязнуль осуждали, поэтому все, даже самые ленивые, были вынуждены убираться.

…Я сказала Бабане, что мне бы надо купить себе недостающих вещей и одежды. Их отсутствие (на очередной вопрос «А где твой чемодан?») я объяснила Бабане тем, что не захотела тащить с собой в столицу «старье».

Она тогда рассказала мне о ближайших магазинах и где что можно купить в Москве. Рвалась меня сопровождать, но я сказала, что сама.

– Все-таки в ГУМ поеду, это далеко и надолго, наверное, – призналась я. – А завтра – в институт.

– Не рано ли – в институт? – удивилась Бабаня.

– Так мне надо свое литературное произведение на творческий конкурс подать. И то, может, опоздала я уже, – призналась я. – Ну, если не успела, что ж… буду здесь работу искать.

– Без прописки – работу? – удивилась Бабаня.

– А вдруг с общежитием получится… – растерялась я.

– Чичас строго, только по лимиту берут, да и то на завод, – сказала Бабаня. – Ну и в следующем году сама знаешь, что будет, Олимпиада. Ну, может, придумаем с тобой чего… Про матерь не спрашиваю, знаю, похоронила ты ее недавно.

Я сделала скорбное лицо, замолчала. Потом заплакала. Не специально, просто с нервами у меня сейчас было не в порядке. Бабаня обняла меня, потом заплакала сама. В сущности, ведь она не старуха еще, она почти моя ровесница? Или старше? Я не помнила, сколько Бабане сейчас лет.

– А денег-то у тебя хватит на обновки? – вдруг забеспокоилась Бабаня.

– Да. Получила по детской страховке, я ее не тратила, берегла. Ну не в Кострове же вещи покупать.

– Много денег дали?

– Тысячу рублей, как обычно, – спокойно произнесла я. И это было чистой правдой. В свое время, сорок шесть лет назад, я тоже получила тысячу рублей по детской страховке. Тогда так принято было – пока ребенок рос, родители отчисляли несколько лет небольшие суммы на его счет, потом на свое совершеннолетие ребенок получал всю сумму целиком.

Мы с Николаем специально обговаривали этот момент – как объяснить потом в прошлом окружающим, откуда у меня вдруг взялись деньги, и немало.

– На всякую ерунду деньги не спускай! – испугалась Бабаня. – И с собой много не бери – вдруг украдут!

– Я знаю, – серьезно произнесла я. – Абы что покупать не стану, только если мне подойдет и недорого.

– С тобой поехать? – спросила она опять.

– Там очереди и толкучка. Тяжело будет, – терпеливо обрисовала я ситуацию.

– Это да… – согласилась Бабаня. – А у меня вот чего, ноги и руки слабые уже. – Она показала свои руки со скрюченными суставами. – Артрит. Ревматоидный. Вторая группа, я инвалид.

– Ну вот, куда тебе по очередям стоять. Поеду. Если что, буду к вечеру.

…К метро я отправилась другой дорогой, не дворами, а улицей.

Сквер напротив, часть домов, церковь – все те же, старинные, узнаваемые, но многого еще не построили. Торгового центра не было, на его месте сквер. Я словно заново узнавала свое прошлое.

Метро. В кассе я разменяла бумажный рубль, кинула пятачок в прорезь турникета… Эти страшные дверцы, которые выскакивали из створок, не пропуская «зайцев». Эскалатор. Вагоны. Люди. Схема метро на стене вагона. Какое маленькое было метро в прошлом, не узнать! И названия некоторых станций другие. Не все, но много прежних, забытых.

Иногда мне казалось, что ничего не изменилось. Большинство людей в вагоне, да и потом на улице не выглядели странными, старомодными, смешными. Они были живыми – улыбались, хмурились, читали в метро книги, листали журналы. Большинство прохожих одеты хорошо, полно модниц и модников. Сложные прически у многих. Портфели у мужчин и сумочки у женщин.

И что-то не то, я не могла понять… Но что-то очень сильно меня беспокоило, удивляло. Что-то было другим, совсем другим. Но что?

И вдруг я поняла что.

Только славянские лица вокруг! Не было тех, кого в моем будущем называли сначала гастарбайтерами, а позже мигрантами. Москва в эту пору – закрытый город, режимный, она принимала не всех, я это вспомнила.

…Выйдя на улицу, я обнаружила, что Никольская улица – проезжая, а по тротуарам передвигаются толпы людей! И вообще она никакая не Никольская, а улица 25-го Октября, я и забыла… табличка на одном из домов напомнила.

А это важно – помнить старые, прежние названия улиц и метро, ну как я ошибусь в разговоре с кем-то и назову «Театральной» станцию, которую все называют «Площадь Свердлова»?!

В ГУМе тоже бурлила толпа. Мое первое, главное ощущение от ГУМа – что это тоже был живой магазин. В глаза бросались вывески «Белье», «Обувь», «Школьные товары», «Мужские сорочки», «Головные уборы»…

Я уже и не помнила такой энергетики внутри ГУМа – когда все вокруг продавалось, покупалось, мерилось… В пространстве чувствовалось движение. На кассе пробивали купленное, очереди в зале и в примерочные, сновали продавцы в спецодежде, шум, гам. Пустых, без посетителей, павильонов, где только одежда на вешалках и манекенах висела, да скучающие консультанты топтались в отдалении – просто не существовало. Здесь, в ГУМе конца семидесятых, – везде были покупатели. Если кто из посетителей ГУМа и сидел возле фонтана с мороженым – так только для передышки между забегами по секциям…

И никаких иностранных названий, никакого намека на вот эту псевдосоветскую эстетику двадцать первого века, которая создавала удивительный диссонанс в моем будущем – когда оформление одно, а содержание другое. Когда в галереях звучали советские хиты времен пятидесятых годов, а в витринах блистали бриллиантами часы от швейцарского бренда.

Хотя и сейчас в ГУМе продавались дорогие часы. Отечественные. Все так, да не так.

ГУМ конца семидесятых пах… даже не знаю, чем. Чем-то живым, а не специальной отдушкой – маркетинговым изобретением из будущего для привлечения покупателей. Сюда сейчас приходили и приезжали за определенными товарами – платьем, сумочкой, туфлями. И, в общем, это было удобно, когда товары разделялись по категориям, а не по брендам.

В отделе готового платья, например, висело одно и то же платье, но разных размеров. Иногда в каком-то отделе что-то «выбрасывали» – и тогда там начиналось столпотворение, мгновенно выстраивалась очередь.

В этом магазине продавались в основном отечественные товары, и никто не чувствовал себя в нем бедным родственником. И посетители не казались чужими людьми… За чем-то конкретно импортным, я это тоже прекрасно помню, ездили в другие универмаги – «Ванду», «Ядран», «Лейпциг», «Ганг»…

Я была просто поражена, насколько этот ГУМ отличался от ГУМа будущего, который на моей памяти превратился в большое прогулочное пространство для москвичей и гостей столицы, где за стеклами павильонов с брендовыми товарами скучали охранники и продавцы. А богатые люди, как мне кажется, появлялись там нечасто, наверное, они заказывали товары за границей либо сами ездили туда на распродажи? В ГУМ обычно ходили за мороженым и просто поглазеть на оформление, на знаменитый фонтан или погреться зимой, нагулявшись на морозе по центру города.

Некоторое время я просто бродила по настоящему универмагу из своего прошлого, наблюдая за людьми, читая вывески, переходя от одной линии к другой, затем заставила себя все же сосредоточиться на своих покупках. Иногда призывала на помощь продавцов-консультантов – они помогали. Энергично, иногда немного вяловато, иногда чуть грубовато, но, в общем и целом, в той же стилистике – «покупай-покупай-покупай». Продавцы заворачивали товары в так называемую крафтовую бумагу, перевязывали ее шпагатом… Тогда, вернее, теперь ее называли просто «оберточной».

Что я себе купила в ГУМе.

Белье. Колготы (правда, не самые лучшие, материал, из которого они сделаны, их цвет мне не понравились, но других, красивых колгот не нашла). Купила юбку классической формы. Две водолазки – белую и черную. Сарафан. То ли пиджак, то ли кофту – из джерси, в клетку. Туфли-лодочки, чехословацкие, фирмы «Цебо», моего размера! Красивый платок под мое пальто. Светло-серый тонкий плащ. Сумку. Берет. Платье для дома. Тапочки. Японский зонтик (с зонтиком, как и с туфлями, мне очень повезло, надо признать – я стояла как раз у прилавка, когда их «выбросили»).

Бесцветную помаду. Так называемую «наплевательскую» тушь для ресниц. Дезодорант «Свежесть». Платки носовые. Зубную пасту «Старт». Зубную щетку. Расчески двух видов. Шампунь! В стеклянном пузырьке, коричневого цвета. Тот самый, мой любимый, из прошлого, который почти не пах, от которого не чесалась голова и он отлично промывал волосы. Назывался просто «Шампунь с хной». Был он вроде оттеночным, но это все ерунда, так-то он особо и не красил волосы, я прекрасно помнила это.

Халат Бабане. Это мой подарок ей.

На что я невольно обратила внимание: большая часть обуви, которая лежала на полках в отделах, напоминала дорогую ортопедическую обувь из моего будущего, из двадцать первого века, которая тоже дорогая и довольно страшная. И тоже кожаная.

Кстати, и то белье, что продавалось в ГУМе, тоже показалось мне крайне актуальным – сделано из хлопка, вискозы и в основном без кружавчиков и «косточек». Нет, присутствовали и кружевные «черемушки», да и синтетики хватало – из модного на тот момент полиэстера, но чаще попадалось то, за чем гонялись в будущем солидные дамы. Ну и я в том числе… Расцветки трусов? Да те же самые, что и в будущем – ромашки и клубнички… У Бабани, кстати, были панталоны с такой игривой расцветкой, я обратила внимание. Вот форма бюстгальтеров показалась мне странной, уж слишком конусовидные какие-то были чашечки, ну да ладно…

Все свои покупки, завернутые в оберточную бумагу, я поместила в две авоськи, приобретенные тут же в ГУМе в одном из хозяйственных отделов.

Я возвращалась домой уже поздно, купила у метро жареный пирожок с мясом за десять копеек с пылу с жару из недр тележки, дышащей паром. Продавщица подала мне его в обрывке все той же оберточной, в смысле, крафтовой бумаги. Пирожок я съела с жадностью, не отходя далеко от тележки. Он был ужасен и прекрасен одновременно.

Когда я ела пирожок (авоськи в одной руке, пирожок в другой), то увидела группу молодых парней. Обычные ребята с тубусами в руках (в такие складывали свернутые в трубочку чертежи). В центре группы – Артур.

Я его узнала сразу. Так «показывать» зубы и сверкать глазами мог только он… Этот его длинный «французский» нос с горбинкой. Его черные волосы, довольно длинные, до плеч, словно не знавшие парикмахерской.

Артур Дельмас не вызвал у меня никаких нежных чувств, никакого волнения. Только приступ внезапного страха. Словно я увидела живого мертвеца. Он же ненастоящий, этот парень!

Да, в этом путешествии во времени я смогла встретить тех, кого давно уже не было в живых, но лишь Артур произвел на меня столь молниеносно-гнетущее впечатление. Ведь ради него, этого человека, все и затевалось. Ради него Николай почти пятьдесят лет работал над машиной времени. И ради него в прошлое отправилась я.

Не представляю, как мне с ним, с Артуром, придется общаться. К нему и подойти-то страшно, на нем словно печать смерти.

…Дома меня уже ждала Бабаня. К моему приходу она приготовила селедку с картошкой. И за ужином я опять ощутила то, что можно назвать «взрывом вкуса». Картошка меня поразила. Настоящая, всеми забытая, сорта «синеглазка», или как тот сорт, почти исчезнувший в будущем, назывался… Ну и селедка тоже – она ничуть не напоминала то расползающееся рыбное суфле с нотками формалина, что продавалось в супермаркетах двадцать первого века.

Картошку и селедку Бабаня, как она призналась, купила на Бауманском рынке.

После я устроила показ: наряжалась в своей комнате и выходила в ту, что называлась «зала», демонстрировала наряды. Внезапно в один из показов явились Севастьяновы и принялись вместе с Бабаней активно обсуждать мои покупки. Причем без зависти, без осуждения, без какого-либо негатива или, наоборот, лести. Все очень серьезно, что вы!

Мои наряды все безоговорочно одобрили, юбку после бурных прений рекомендовали подшить, а вот сарафан оставить как есть. Всех поразило, насколько умело я смогла подобрать вещи… Я напомнила присутствующим фильм «Служебный роман» (1977 года, дату выхода помнила точно), ведь именно там мелькнуло это слово, обозначающее сочетание элементов одежды – «комбинаторность».

Все внезапно прониклись этой мудростью – что Севастьяновы, что Бабаня, и еще долго не расходились, приводя примеры уже из своей одежной биографии.

Правда, в связи с «комбинаторностью» подсказали мне, что я забыла купить комбинацию.

И вот точно! Действительно, про комбинацию-то я совсем забыла. А как не забыть, в моем времени, в двадцать первом веке, это была уже архаика. Никто не носил комбинации.

В этом же времени, в последней четверти двадцатого века, комбинация все еще являлась важным элементом женского гардероба – с нею платья сидели лучше, не электризовались и не «ползали» по телу – то задираясь, то скособочиваясь, и стирать сами платья приходилось реже, то есть одежда сохраняла «приличный вид» дольше, срок ее носки увеличивался.

В финале импровизированного модного шоу выступила и Бабаня – она продемонстрировала халат, который я ей купила сегодня. С размером и ростом я угадала – жизненный опыт, как-никак. Севастьяновы меня похвалили за хороший подарок, а сама Бабаня, мне кажется, растерялась, когда осознала, что халат ей очень к лицу. Дарили ли ей вообще подарки? Хотя что такого, ведь в эти времена (да и во все времена) было принято преподносить «гостинцы» хозяевам, приютившим гостей. Ну вот я и подарила халат Бабане в благодарность за то, что она предоставила мне кров.

На следующий день я чуть не силой вручила Бабане еще и три рубля на еду. Она сначала решительно отказывалась, но я все-таки заставила ее принять эти деньги, сказала, что тогда мне придется бегать по магазинам и что-то искать на ужин, а я еще не очень хорошо знаю Москву. Только тогда Бабаня согласилась и обещала, что «сообразит чего-нибудь вкусненькое».

Я вымыла голову своим новым старым шампунем с хной. Вот странно – когда мыла, то вода стекала какая-то темная. Нет, волосы мои не порыжели, а стали как будто светлее, приобрели немного золотистый оттенок. Я к своим новым волосам еще не привыкла.

Изначально мои волосы, те самые, с какими я родилась шестьдесят три года назад, – были темно-каштанового цвета, с возрастом, конечно, сильно поседели, но я их не красила.

Николай обещал, что мои волосы при временном переходе посветлеют, и поначалу я этого особо и не заметила, когда покинула склеп и разглядывала себя в зеркалах машин. Волосы не стали светлыми (хотя, и седина исчезла, надо признать), они показались мне какими-то выцветшими, белесыми, что ли? Неприятного, мутного оттенка, который я бы назвала мышиным.

Но сейчас, после мытья, они определенно стали выглядеть лучше, потеряли этот неприятный оттенок.

Сегодня было достаточно тепло, небо хоть и заволокли облака, но пока никаких осадков. Чудесное весеннее время.

Я надела все новое – белье, колготки, водолазку с сарафаном, плащ, платок на шею… Туфельки-лодочки. Волосы распустила. Они у меня были до плеч, никакой стрижки.

Я не смотрелась красавицей, скорее выглядела как среднестатистическая девушка этого времени, не дива, но и не уродина. Обычная москвичка. Как много, оказывается, зависит от правильно подобранной одежды и вымытой головы! Хотя позавчера я показалась себе самым настоящим чучелом, даже несмотря на вновь обретенную молодость.

В метро я немного запуталась. Собиралась ехать до «Тверской», но на схеме ее не обнаружила. Потом вспомнила, что ее еще нет. Станцию откроют позже и, кстати, именно в этом, 1979 году. И она будет называться «Горьковской», и лишь потом, спустя почти десятилетие, приобретет привычное для двадцать первого века название – «Тверская».

Я с пересадками доехала до «Пушкинской», вышла на Тверскую улицу. Тут же мысленно поправила себя – теперь это улица Горького, надо буквально зазубрить это название.

По Тверскому бульвару (хоть это название не поменялось) направилась к дому под номером двадцать пять. В одном из флигелей на двери была вывеска – «Приемное отделение».

Я вошла внутрь, один из кабинетов оказался открыт, за столом на фоне большого несгораемого шкафа сидела немолодая женщина в строгом полосатом костюме. Я поздоровалась. Женщина подняла на меня глаза:

– Здравствуй! Так, с чем пришла, голубушка?

Я объяснила, что принесла свой рассказ на творческий конкурс.

– А ты опоздала. Надо было раньше приходить. Или почтой присылать. Все-все, приходи на следующий год, – весело сказала она.

Мне стало нехорошо, но я решила не сдаваться.

– Раньше не могла, – тихо ответила я. – За мамой ухаживала.

И замолчала.

– Умерла мама? – тихо спросила женщина. – Ох ты. Давай свой рассказ, посмотрю.

Я достала из сумочки рукопись. Нейросеть сочинила текст о первой юношеской любви, за основу программа взяла популярные истории из литературы и кино, созданные в 70-е, в начале 80-х, многие из которых были экранизированы. Рассказ нейросети – о чем-то в духе «Вам и не снилось», «В моей смерти прошу винить Клаву К.» и других похожих историй. Первая любовь, первая печаль.

Текст был напечатан на бумаге этого времени и на старинной пишущей машинке. Бумага изрядно пожелтела, конечно, но что такого… Это же были времена, когда ничего не выкидывали. Зато если бы какой-то настырный следователь вздумал бы сделать экспертизу бумаги, шрифта и ленты, с помощью которой печатался текст, то не нашел бы подвоха!

– Автор Елена Морозова. «Вместе справимся». Хорошее название, доброе. А я – Зинаида Михайловна… – Женщина вчиталась в первые строки моего рассказа, подняла вдруг брови. Молча дочитала до конца страницы. Быстро перевернула ее, начала читать вторую страницу, потом словно опомнилась, подняла голову и спросила меня:

– Ты откуда?

– Из Кострова.

– Понятно. Не москвичка. Сама решила приехать, не стала почтой свой рассказ присылать?

– Не вытерпела. Уволилась и приехала, – сказала я.

– А вот зачем уволилась? – удивилась Зинаида Михайловна. – Мы бы тебе вызов прислали на экзамены, если бы ты творческий конкурс прошла. А если твой рассказ не пройдет конкурс? А если пройдет, но ты на экзаменах провалишься? Зачем мосты-то сразу сжигать?

Я молчала, опустив глаза.

– Ох, горе ты луковое… и все вы, молодые, чудны́е. Натворят дел, нарубят дров. Горячку порют. А вдруг у тебя стаж прервется? Это очень нехорошо! Тут ты у кого живешь?

– У бабушки, – тихо сказала я.

– Прямо не знаю… Давай телефон своей бабушки, я позвоню. Напиши вот здесь. Прямо на своей рукописи – пиши номер.

– Зачем? – испугалась я.

– Результаты конкурса объявят в начале лета. Но нам в комиссии они станут известны раньше. Я тебе позвоню и скажу, прошла ли ты конкурс.

– Спасибо! – обрадовалась я.

– Только ты без дела не сиди, найди себе тут какое-нибудь занятие. Да хоть газеты иди разносить, чтобы стаж не прерывать. И обязательно готовься к экзаменам. Чем раньше, тем лучше! Даже если не поступишь – хоть умнее станешь. Все, ступай, девочка.

Я попрощалась, вышла из флигеля во внутренний дворик института. Обошла его, полюбовалась на табличку у главного входа – Литературный институт имени А. М. Горького…

Мне было немного жутко. Ну да, мне удается потихоньку встроиться в этот мир, но кто я? Я ведь, получается, аферистка. Мошенница. Обманываю хороших людей. Бабаню и вот эту женщину, добрейшую Зинаиду Михайловну из приемной комиссии. Не очень страшно обманываю, от моей лжи никто не умрет, дома не рухнут, но… Это все равно жульничество. Да и ведь я не просто обманываю в случае с поступлением, в этом деле еще и искусственный интеллект, то есть нейросети задействованы! Именно нейросеть выдала продукт под названием «Вместе справимся», я его только немного подправила, а Николай распечатал рассказ по всем правилам прошлого.

Да и что там с авторскими правами тех, кто сочинил те изумительные истории, которые стали образцами для нейросети, сочинявшей «мой» рассказ?

Я некоторое время бродила по двору, затем постояла у памятника Герцену, а когда уже возвращалась к воротам, то опять оказалась у флигеля, где размещалась приемная комиссия. Я увидела в окне Зинаиду Михайловну. Она сидела и внимательно читала мою рукопись (эти желтые страницы и ядовито-фиолетовые буквы уже не перепутаешь ни с чем даже издалека). Мой рассказ так заинтересовал это женщину?

Мне стало не по себе. Я вышла на Тверской бульвар.

Светило солнце. И было почти тепло.

Вдоль аллеи размещены стенды с газетами за стеклом. Я прочитала несколько статей, пока не заболели глаза. Вот с глазами тоже странное происходило, я то видела вблизи, то приходилось значительно напрягать зрение, чтобы вчитаться. А вдаль я по-прежнему видела хорошо. Но, получается, мне иногда не хватало моих привычных очков для чтения. И что теперь, новые очки тут придется выписывать?

В начале седьмого я вернулась к своему дому.

Во дворе гуляли дети, возле дома на лавочке сидели старушки, и всех их я, кажется, помнила в лицо. У первого подъезда стояла Бабаня и разговаривала с кем-то. С какой-то женщиной и совсем юной девушкой рядом.

Я направилась к ним, и сердце мое вдруг заныло. Это была моя мама, а с ней рядом стояла я. Я прошлая. В синем плаще нараспашку. Я внезапно вспомнила этот плащ – да, был у меня такой…

– Алена… вот ты где! – обрадовалась Бабаня моему появлению. – Знакомься – это тебе теть Лида, а это тоже Лена. Десятый класс заканчивает. А это моя Алена из Кострова, – с гордостью представила она меня.

– Так вот ты какая, Алена из Кострова! – засмеялась мама. – Столько о тебе слышали!

Мама выглядела очень молодой. Одета кокетливо. Тоже помню это ее замшевое коричневое пальто с блестящими пуговицами, кажется, чешское. Волосы у мамы так красиво лежат – короткая стрижка, но пышная. Я помнила, как она делала эти завитки – накручивала с утра локоны на бигуди с помощью пива. Волосы потом не пахли пивом, кстати, а вот запах французских духов, добытых мамой с неимоверными ухищрениями, я почувствовала сейчас, и его я тоже мгновенно узнала. Позолоченные часы завода «Слава» на маминой руке и рубиновые сережки в ушах… Но это были не рубины, конечно, а искусственные красивые камни, очень модные в то время.

Мама попыталась меня о чем-то расспросить, но я в ответ смогла только мычать и кивать. Наверное, в первый момент я показалась маме совсем дурочкой. Другая я, Лена-прошлая – тоже не выглядела особо коммуникабельной. Молчала, опустив глаза. Темные волосы зачесаны назад, заправлены за уши, тоже гребешок на голове, как и у Бабани. Господи, какой я была дикой и странной тогда! И главное, почему? Ведь ничего страшного со мной не происходило тогда, даже папашу бесполезно обвинять в своем странном характере – во-первых, мама с ним быстро развелась, во-вторых, он был просто нудным и гнусным дядькой, говорящим гадости, никаких реально злых дел он не совершал. И других настоящих злодеев я в своем детстве не знала. Мама вообще меня всегда любила и баловала до своей смерти. Да и почему я всю юность считала себя несчастной уродиной – вот же, вполне милая девочка, если смотреть со стороны? Загадка.

Мимо энергичным шагом прошли к своему подъезду Артур и Николай, поздоровались с нами. Николай в школьной форме – синем костюме.

Нашивка на его рукаве такая знакомая… У мальчишек разных классов она отличалась цветом. Если я ничего не путаю, то красную с солнцем и открытым учебником носили младшие школьники и те, кто из средних классов. Синюю с летающим по орбите атомом и тоже открытой книгой – старшие ребята.

Ох, и какой же Николай юный! Ни седины, ни морщин у него, ни знания о том, что впереди, в будущем, его ждут жена Наташа и трое замечательных сыновей. И уютная дача. Я его сразу узнала – своего бывшего одноклассника, того, кто отправил меня сюда, а он на меня даже не посмотрел, поздоровался со всеми, глядя при этом только на Лену-прошлую. Лена-прошлая при этом смотрела на Артура. Ну надо же, как все очевидно и просто… параллельные прямые не пересекаются.

На Лене-прошлой была школьная форма для девочек того времени – коричневое платье, черный фартук. Из-под плаща выглядывал белый воротник, на фартук приколот комсомольский значок.